— Выкинула я твою труху! Пыли в горшках на пять кило, дышать нечем!
Нина поставила сумку на пол прямо в прихожей. Не разулась.
Это говорила Тамара Петровна — мать зятя, сватья, привезённая дочерью «на лето, пусть с Сонечкой посидит». Стояла посреди кухни в Нинином фартуке, помешивала борщ в Нининой большой кастрюле. Кольца золотые на пухлых пальцах звякали о черпак.
— Что выкинули? — спросила Нина.
— Да цветочки твои пыльные на окне. Я кастрюлю-то поставила, а они мешаются. Ну я их в ведро. Заодно подоконник протёрла, а то развела рассадник.
Нина прошла к окну. Герань стояла на полу под батареей, сдвинутая. А фиалок не было. Трёх горшков с фиалками — розовая, белая, та, что в крапинку, — не было.
— Где фиалки?
— Я ж говорю — в ведро. И ведро Серёжа уже вынес, не ищи.
Серёжа — это муж Тамары Петровны, сват. Сидел тут же, за столом, в майке, ел солёный огурец и в разговор не лез.
Фиалки эти мама разводила. Последние три года перед больницей только ими и занималась. Розовую с крапинкой Нина забрала из маминой квартиры за день до того, как квартиру продали. Отросток приживался два месяца.
— Понятно, — сказала Нина.
И пошла мыть руки.
Это был её дом. Однушка в Реутове, взятая в ипотеку до замужества дочери, оформленная на Нину, выплаченная Ниной за восемь лет с двух работ. Дочь Катя жила тут до свадьбы, потом съехала к зятю в Балашиху. А две недели назад позвонила: свекровь приезжает из Воронежа на лето, с зятем тесно, может, мама поживёт у тебя, заодно Сонечку привезём, бабушки вдвоём посидят.
Бабушки. Вдвоём. Как же.
За первую неделю Тамара Петровна не «посидела» с внучкой ни разу. Сонечку с утра отвозили — и девочка целыми днями была на Нине: покормить, погулять, уложить. А сватья «вела хозяйство».
— Нинуль, ты соль-то куда дела нормальную? — крикнула Тамара Петровна из кухни в первый же вечер. — Я твою мелкую не признаю, мне крупная нужна.
— В шкафчике слева.
— Да нашла уже. Купи крупной, я тебе на бумажке напишу, чего брать.
Бумажка появилась к утру. Список на полстраницы. Соль крупная, сметана двадцатипроцентная, «не та водянистая, что ты берёшь», масло сливочное настоящее, «а то у тебя спред какой-то».
Нина список взяла. Ничего не сказала.
На третий день сватья переставила тумбочку в комнате. На четвёртый — перевесила полотенца в ванной, Нинины убрала «в стирку», повесила свои, махровые, привезённые из Воронежа.
— А то висят какие-то тряпочки, гостей стыдно.
— Каких гостей?
— Ну мало ли. У тебя ж всё для себя, для себя. А семья — это когда всё общее. Мы ж теперь родня, Нинуль. Сватья я тебе или кто.
На пятый день дошло до дивана. Нина вернулась с работы — диван стоял не вдоль стены, а поперёк комнаты, «чтоб телевизор удобнее смотреть».
— Сонечке так лучше видно, — объяснила Тамара Петровна. — А ты этот свой комод убери вообще, он только место жрёт.
— Комод не трогайте, — сказала Нина.
— Ой, можно подумать, ценность какая.
Комод был мамин. Но это Нина уже не стала говорить вслух.
А теперь — фиалки.
Нина вымыла руки, вытерла их своим полотенцем, которое нашла «в стирке» — в тазу, мокрое, под махровыми. Достала из холодильника кефир, налила Сонечке в кружку. Девочка сидела на табуретке, болтала ногами.
— Баба Нина, а баба Тома сказала, что твои цветочки некрасивые.
— Бывает, — сказала Нина.
В кухне зазвонил телефон Тамары Петровны. Лежал на клеёнке, рядом с разделочной доской. Сватья руки в фарше — котлеты крутила к ужину, на Нинин же фарш.
— Доча, нажми там зелёную, у меня руки! — Тамара Петровна локтем толкнула телефон. — На громкую, на громкую ставь, я кнопки в фарше не натыкаю!
Звонила Катя. Голос из динамика разнёсся на всю кухню.
— Мам, ну как вы там?
— Да нормально, доча. Хозяйничаю помаленьку. Тут у твоей-то свекрови запущено всё, я разгребаю. Цветы вон повыкидывала пыльные, мебель переставила по-человечески.
Нина стояла у окна. С кефиром в руке. Слушала.
— Мам, ну ты поаккуратнее там, — сказала Катя в динамик. — Это всё-таки её квартира.
— Да какая её! Вы ж одна семья теперь, тут всё общее. Я свой дом в Воронеже на ключ закрыла, сюда жить приехала, чего я как неродная-то буду? Я тут хозяйка, пока я тут.
Осеклась. Но поздно — слово уже вылетело в динамик и на всю кухню.
— Хозяйка? — переспросила Нина.
Тамара Петровна вытерла руки о фартук. Резко.
— Ну в смысле по хозяйству хозяйка. Готовлю, прибираю. Ты ж не делаешь ничего, с работы приползаешь да спать.
— Мам, дай маму Нину, — сказала Катя из динамика.
Нина взяла телефон. Сняла с громкой.
— Привет, Кать.
— Мам, ну потерпи, а? — зашептала дочь, будто свекровь теперь не слышала. — Она просто привыкла командовать. Месяц всего. Ну пожалуйста. Мне с Лёшей и так тяжело, если она вернётся — он на меня всё свалит.
— Месяц, — повторила Нина.
— Ну да. Июль весь. Мам, ну ты же сильная, ты справишься.
— Поняла, — сказала Нина и положила трубку.
Справишься. Это слово Нина слышала всю жизнь. Когда мужа не стало. Когда тянула ипотеку на двух работах, а Катя в институте. Когда мама болела и Нина моталась в Тулу через выходные. Сильная — значит, дотерпит.
Она поставила кефир на стол. Села. На минуту просто сидела, глядя на пустой подоконник, где раньше стояли три горшка.
Сонечка слезла с табуретки, подошла, прислонилась к её коленке.
— Баба Нина, ты грустная?
— Нет, солнышко. Я думаю.
Встала.
В этот вечер она ничего больше не сказала. Поужинала котлетами, похвалила даже. Вымыла за всеми посуду, потому что сватья «устала, целый день на ногах». Уложила Сонечку.
А ночью, когда в комнате погас свет и за стеной захрапел Серёжа-сват, Нина открыла телефон. Приложение РЖД. Воронеж. Два билета, купе, на послезавтра, на утренний.
Оплатила. Со своей карты. Скриншот сохранила.
Потом открыла второе приложение — Госуслуги. И долго читала про регистрацию по месту жительства. Про то, что прописка — это не собственность. Что собственник жилья вправе сам решать, кто в его квартире зарегистрирован, а кто нет. Тамара Петровна, как выяснилось из вчерашнего разговора за чаем, уже прикидывала, не «прописаться ли тут на лето, чтоб в поликлинику ходить».
Утром следующего дня Нина на работу не пошла. Взяла отгул.
Тамара Петровна встала поздно, вышла на кухню в халате, увидела Нину за столом — и сразу:
— Ой, а ты чего дома? Заболела? Ну вот, я ж говорю, заездили тебя на работе твоей. Бросала бы ты её. Будешь дома с Сонечкой, а я хозяйство.
— Тамара Петровна, я вам билеты купила.
— Какие билеты? — сватья замерла с чайником.
— Домой. В Воронеж. Завтра утром, поезд в семь сорок. Купе. Вам и Сергею.
Тишина. Серёжа высунулся из комнаты, огурец недожёванный.
— Это с какого перепугу? — Тамара Петровна поставила чайник на плиту с грохотом. — Меня доча пригласила! На всё лето! С внучкой сидеть!
— С внучкой я сижу. Вы хозяйство ведёте. В моём доме.
— Да я тут как родная! Мы ж одна семья!
— Семья, — сказала Нина. — Вы за неделю выкинули мамины цветы, переставили мою мебель и сказали дочери по громкой связи, что вы тут хозяйка. Я всё слышала.
— Так это ж я по-доброму! — Тамара Петровна повысила голос, кольца блеснули. — Я ж порядок навожу! А ты — голодранка неблагодарная! Тебе помогают, а ты гонишь!
— Помогают, — повторила Нина ровно. — Кто кому помогает, Тамара Петровна? Сонечку кто кормит? Гуляет с ней кто? А вы борщ сварили на моих продуктах и решили, что дом ваш.
— Да я в этой конуре твоей! — сватья уже почти кричала. — Да у меня в Воронеже дом — три комнаты! А тут — клетушка! Я ж снизошла!
— Вот завтра в свой дом и поедете. В семь сорок.
— А я никуда не поеду! Я тут прописаться собралась, в поликлинику ходить! И попробуй тронь!
Нина положила телефон на стол экраном вверх. Госуслуги. Раздел про собственника.
— Квартира моя. Куплена до Катиной свадьбы, оформлена на меня, ипотека выплачена мной. Прописать вас сюда могу только я. И я не буду. А если бы и прописала — выписать собственник вправе так же, без вашего согласия, через суд, и суд встанет на мою сторону, потому что ни членом семьи собственника, ни нанимателем вы тут не являетесь. Так что про «попробуй тронь» — это вы зря.
Тамара Петровна открыла рот. Закрыла. Села обратно на табуретку, не дойдя до плиты.
— Серёж, — сказала она тихо, и голос вдруг стал не визгливым, а злым. — Серёж, ты слышишь, как с твоей женой разговаривают?
Серёжа стоял в дверях. Молчал. Потом прошёл на кухню, отодвинул свой стул от стола. Сел в стороне, у стены. Не рядом с женой.
— Том, — сказал он. — Цветы-то зачем было выкидывать. Я ж тебе говорил — не трожь чужое.
— И ты туда же! — взвилась Тамара Петровна.
— Семь сорок, — сказал Серёжа. — Я соберу чемодан. Воронеж так Воронеж.
Огурец остался лежать на тарелке. Серёжа ушёл собирать вещи.
К вечеру позвонила Катя. Узнала про билеты — свекровь нажаловалась первой.
— Мама, ты с ума сошла?! Ты её выгнала! Лёша мне теперь жить не даст! Как ты могла!
— Кать, я тебе вечером отправлю одно фото, — сказала Нина. — Посмотри и потом решай, кто кого выгнал.
Отправила скриншот переписки — тот, где Катя две недели назад писала: «Мам, она невыносимая, я больше не могу, можно она у тебя поживёт, ты же терпеливая». Чёрным по белому, не удалено.
Катя на это ничего не ответила. Бросила: «Не звони мне пока» — и отключилась.
Утром Нина проводила сватью с сватом до подъезда. Чемоданы Серёжа нёс сам. Тамара Петровна на прощание оглянулась:
— Ну и сиди тут одна в своей конуре! Внучку больше не привезут, так и знай!
— Привезут, — сказала Нина. — Без вас.
Такси с включённым счётчиком уже урчало у бордюра.
Сонечку, кстати, в то утро как раз привезла соседка по площадке, тётя Валя — её попросили подкинуть, пока Лёша на работе. Так что внучка осталась. А бабушка Тома уехала.
Дочь не звонила две недели. Нина не звонила тоже. Каждый день после работы забирала Сонечку, гуляла с ней до девяти, по выходным водила в парк на карусели.
На пятнадцатый день Катя приехала сама. Без звонка. Стояла на пороге с пакетом, в пакете — три горшка с фиалками. Розовая, белая и одна в крапинку.
— Мам, я в цветочном спросила, какие у тебя были. По памяти подбирала. Крапчатую еле нашла.
Нина пакет взяла.
— Лёша мать к себе так и не пустил обратно, — сказала Катя, не поднимая глаз. — Сказал, раз ты её сплавила маме, теперь живи как хочешь. Она у золовки в Липецке осела. Звонит, командует там теперь. Серёжа, говорят, к рыбалке пристрастился, целыми днями на водохранилище — лишь бы дома не сидеть.
— Бывает, — сказала Нина.
— Прости меня. Я тогда правда не могла. Думала, ты сильная, потерпишь.
— Заходи. Сонечка тебя ждёт.
Катя зашла. А Нина осталась на кухне.
Достала из пакета горшки. Поставила на подоконник — туда, где стояли мамины. Розовую, белую, крапчатую.
— Я что, обязана содержать золовку в моей квартире? Пусть ищет спонсора! — заявила я мужу, выкидывая вещи.