Нина Аркадьевна Ступина тридцать четыре года составляла сметы в дорожном управлении города Кинешмы и за эти годы выучила одно: работа, которую не записали, считается несделанной. Асфальт положили, а в смете его нет — значит, и асфальта нет. Ещё и спросят, откуда перерасход.
Поэтому в субботу утром, когда поясница уже не разгибалась с первого раза, а колени поднимали её с пола только в два приёма, она села на раскладушку, положила на колено тетрадный листок в клетку и вывела рабочим почерком: «Смета. Объект: кв. сына».
Раскладушка под ней прогнулась почти до пола. Раскладушку Кирилл держал за шкафом «для гостей», хотя гостей, насколько Нина Аркадьевна знала, у них с Алей не бывало — только она сама, раз в год, на Кириллов день рождения. Две ночи подряд она просыпалась на ней с таким чувством, будто кто-то всю ночь сидел у неё на пояснице.
— Ничего, — сказала она раскладушке. — Ты уж извини, что я на тебе так. Ещё одна ночь.
Однушку Кирилл с Алей снимали в Ярославле, недалеко от Московского вокзала, в пяти минутах от путей. Нина Аркадьевна сначала пугалась: сидишь, а под тобой начинает мелко трястись пол, табуретка ходит под руками. Товарняки шли и днём, и ночью. На второй день она перестала вздрагивать, а лёжа на раскладушке, даже привыкла: покачивает, как в поезде, только ехать никуда не надо.
В первый же день, идя от автовокзала вдоль насыпи, она подобрала с тропинки камешек щебня. Зачем — сама не поняла. Сунула в карман пальто, и пальто с тех пор тянуло на одну сторону.
Итак, смета.
«Окно — 1 шт. + балконная дверь. Мыла с табуретки, рамы отскребала ножом». Окно было запущено так, что Нина Аркадьевна три раза слезала с табуретки, садилась на пол и ждала, пока отпустит спину. Табуретка у них шаталась, а от каждого товарняка ходила ходуном.
«Шторы с карнизом — 6 400 р.». Шторы она купила в строительном магазине на Московском проспекте — плотные, на подкладке, чтобы не дуло. Несла их сама, в сумке на колёсиках. Одно колёсико на полпути заело, и последние полкилометра она тащила сумку волоком. Карниз прикручивала в бетон, дрель просила у соседа снизу, у Геннадия. Дрель вырывалась из рук, отдавала в плечо, и до сих пор правая рука поднималась только до уха.
— Вы бы хозяйке сперва позвонили, — сказал Геннадий, забирая дрель. — Она строгая.
— Ой, извините, — сказала Нина Аркадьевна. — Я быстро.
И почему-то извинилась ещё раз, уже на лестнице, хотя Геннадий давно закрыл дверь.
«Самоклейка — 2 рулона, 2 360 р.». Этим она гордилась больше всего. Кухонный шкаф у Кирилла с Алей был хозяйский, старый, полки из ДСП, все в ямах и сколах. Три полки, все на штырьках. Нина Аркадьевна сняла их, отмыла, разложила на полу и поняла, что плёнка на такие ямы не ляжет — пойдёт пузырями. Надо бы бумагу подложить. Покупать жалко. Тут-то она и нашла на балконе коробку из-под сапог, полную тетрадных листков, сложенных вчетверо. Макулатура, старьё, у всех на балконах такое. Она разгладила листки ладонью, уложила в ямы, подровняла, а сверху — плёнку, миллиметр в миллиметр, ни одного пузыря. Полки получились ровные и гладкие, хоть на выставку.
«Дорога — автобус Кинешма — Ярославль, 780 р.».
«Отпуск за свой счёт — 2 дня».
Она подвела черту и посчитала. Вышло почти десять тысяч. Не в деньгах дело, конечно. Она ещё раз перечитала смету, сложила листок пополам и положила на нижнюю полку — на самое видное место. Пусть Аля откроет шкаф и сама найдёт. Нина Аркадьевна даже знала, как это будет. Аля откроет дверцу, замрёт, развернёт листок, потом прибежит в комнату:
— Нина Аркадьевна! Да вы что! Да зачем же вы!..
А Нина Аркадьевна махнёт рукой:
— Ой, Алечка, извини, что без спросу. Я так, между делом.
Она прокрутила эту сцену раза четыре, каждый раз немного по-другому. В одном варианте Аля её обнимала. В другом Кирилл говорил жене: «Я ж тебе говорил, мать у меня — золото». На этом «говорил же» она задерживалась дольше всего.
Вернуться они должны были в воскресенье вечером. Уехали в Пошехонье к Алиной бабушке — картошку копать. Нина Аркадьевна узнала об этом от Кирилла случайно, по телефону, и в тот же вечер написала заявление на два дня за свой счёт. Ключ у неё был — запасной, Кирилл дал год назад: «На всякий случай, мам, мало ли».
Под ней мелко затрясся пол — пошёл товарняк. Нина Аркадьевна легла на раскладушку и закрыла глаза. Полежит десять минут — и за шторы.
В субботу, в третьем часу дня, она стояла на табуретке и расправляла последнюю складку на шторе.
Штора была тяжёлая. Когда Нина Аркадьевна поднимала руки, правое плечо напоминало ей про дрель, а когда опускала — про возраст. Табуретка под ней качнулась, хотя товарняка не было.
Входная дверь дёрнулась на цепочке.
Цепочку Нина Аркадьевна накинула в первый же вечер, по привычке: у себя в Кинешме она всю жизнь так делала. Дверь приоткрылась на ладонь и упёрлась. С той стороны постояли. Потом дверь прикрыли и снова толкнули — сильнее.
Никто не сказал «мам». Никто не сказал «здравствуйте». Дверь просто толкалась в цепочку.
Нина Аркадьевна слезала с табуретки долго, в три приёма, придерживаясь за подоконник. Колени, как всегда, соглашались не сразу.
— Сейчас, сейчас! Извините! — зачем-то сказала она двери. — Я тут… Сейчас.
Она сняла цепочку. Первым вошёл Кирилл — боком, потому что в каждой руке у него было по мешку картошки. Мешки он опустил на пол в прихожей, выпрямился, потряс кистями: ручки у мешков были из верёвки, врезались в ладони, и пальцы у него не разгибались. Постоял. Посмотрел на мать.
— Ты чего здесь?
— Я… вы же в воскресенье хотели.
— Бабушка раньше отпустила.
За ним вошла Аля с рюкзаком. Рюкзак был набит так, что Аля шла, наклонившись вперёд. Она поставила его рядом с мешками, повела плечами, будто лямки ещё давили.
— Здравствуйте, Нина Аркадьевна.
— Здравствуй, Алечка. Ой, извини, я даже не… Я вам тут сюрприз хотела. К воскресенью. Не успела немножко, вот, штору только…
Аля ничего не сказала. Она заглянула в комнату — на окно, на шторы, на разложенную посреди комнаты раскладушку — и прошла на кухню.
Кирилл стоял в прихожей и растирал пальцы.
— Мам, ты давно?
— С четверга. Отпуск взяла. За свой счёт.
— А почему не позвонила?
— Так сюрприз же, — сказала Нина Аркадьевна и улыбнулась. Улыбка далась с трудом, щёки будто занемели.
С кухни Аля не выходила.
Нина Аркадьевна подождала. Потом не выдержала и пошла следом — посмотреть, как Аля найдёт смету.
Аля стояла у открытого шкафа. Смета лежала на нижней полке, сложенная пополам, нетронутая. Аля её не брала. Аля медленно водила ладонью по полке, от края к краю.
— Ровненько, да? — сказала Нина Аркадьевна. — Там ямы были — во! Кулак влезал. Я подложила, выровняла. Плёнка, между прочим, немецкая, не отклеится. Годами будет стоять.
— Что подложили?
— Да листочки. У вас на балконе коробка из-под сапог стояла, макулатура всякая. Я ж не новую бумагу переводить.
Аля не повернулась. Ладонь её остановилась и надавила. Под плёнкой прощупывалась ступенька — край сложенного вчетверо листка. Аля нашла её ногтем и потянула плёнку за угол.
Плёнка держалась крепко. Угол приподнялся на сантиметр — и потянул за собой бумагу. Бумага приклеилась к плёнке намертво, и тетрадный листок начал рваться по сгибу, прямо посередине.
Аля отпустила угол.
— Кирилл, — сказала она негромко. — Иди сюда.
Кирилл пришёл, вытирая руки о джинсы. Посмотрел на полку, на Алину руку, на мать.
— Это что?
— Твои армейские, — сказала Аля. — Из Каменки. Все.
Кирилл наклонился над полкой. Надавил пальцем туда, где прощупывался край листка.
— Все сорок два? — спросил он.
— Все, — сказала Аля.
Нина Аркадьевна стояла в дверях кухни. Правое плечо опять заныло — то ли от дрели, то ли оттого, что она слишком крепко держалась за косяк.
— Ой, — сказала она. — Извините. Я же не знала. Я думала — макулатура. Их же никто… они же на балконе…
Нина Аркадьевна ждала крика.
Она к нему приготовилась. Всю жизнь было так: сначала крик, потом слёзы, потом кто-нибудь хлопает дверью, все сидят по углам, а вечером кто-нибудь приходит мириться, и Нина Аркадьевна великодушно мирится, и все пьют чай. Так было с мужем, покойным Толей, так было с Кириллом-подростком, так было со свекровью. После крика можно разговаривать.
Аля не закричала.
Она взялась за нижнюю полку обеими руками и приподняла её со штырьков. Полка вышла с усилием — ДСП тяжёлое, да ещё с плёнкой и письмами. Аля сняла сверху смету, положила её на подоконник. Потом прижала полку к себе, развернулась и понесла через комнату на балкон, чуть откинувшись назад, чтобы не уронить. Нина Аркадьевна посторонилась. Раскладушку Аля обошла.
На балконе она поставила полку на ребро, прислонила к стене. Постояла. Вернулась в прихожую и надела куртку, которую только что сняла.
— Я пройдусь, — сказала она Кириллу.
Не Нине Аркадьевне. Кириллу.
И вышла.
Через минуту пошёл товарняк. Пол затрясся, раскладушка сама собой отъехала на пару сантиметров к стене.
— Кирюш, — сказала Нина Аркадьевна. — Ты извини. Я правда не знала.
Кирилл сел на табуретку. Табуретка под ним качнулась.
Молчать Нина Аркадьевна не умела. За тридцать четыре года в управлении её ни разу не упрекнули, что она чего-то не довела до конца. Она взяла с подоконника смету, развернула.
— Кирилл. Я тебе сейчас прочитаю. Ты послушай, ладно? Просто послушай.
— Мам…
— Нет, ты послушай. Окно. Одно окно и балконная дверь. Я мыла с табуретки, у меня грыжа в пояснице, ты знаешь, мне врач табуретки запретил. Рамы отскребала ножом, там грязи было — в палец. Шторы с карнизом. Шесть четыреста. Я их сама несла с Московского проспекта, у сумки колесо заело, я волоком тащила, у меня до сих пор рука вот так. — Она показала: до уха, дальше рука не шла. — Карниз в бетон. Дрелью. У Геннадия снизу выпросила. Меня ею чуть не покалечило, Кирилл. Самоклейка. Две тысячи триста шестьдесят. Автобус. Семьсот восемьдесят. Два дня за свой счёт. Две ночи на этой вот… — Она кивнула на раскладушку. — Итого. Я посчитала. Почти десять тысяч своих денег, три дня работы, спина, рука. Я что, спасибо не заслужила? Хоть одно слово?
Кирилл сидел, опустив руки между колен.
— Мам, это съёмная квартира.
— И что?
— По договору никаких переделок без письменного согласия хозяйки. Никаких. Иначе она вправе удержать из залога стоимость ремонта.
— Я же аккуратно! Два самореза!
— Мам.
— Ну хорошо, хорошо, извини, про хозяйку я не подумала. Но письма… Кирилл, ну письма… Кто хранит письма в коробке из-под сапог на балконе? Если это такое сокровище — надо было в шкаф, в папку. Я бы и не тронула. Я что, по-твоему, нарочно? Я три дня тут на коленках…
Она сама слышала, что голос у неё стал как на планёрке, когда подрядчик пытается переложить на неё свой перерасход. На планёрках этот голос работал безотказно.
Кирилл встал. Вышел в прихожую, взял мешок картошки, поднял и понёс на балкон. Нина Аркадьевна пошла за ним с листком в руке.
— Кирилл, ты мне ответь.
Он поставил мешок рядом с полкой. Выпрямился. Постоял, опустив голову. Смотрел он себе под ноги — на бетонный пол балкона, на мешок, на нижний край полки, где под плёнкой прощупывались сложенные вчетверо листки. Его листки.
— Мам, — сказал он. — Мы тебя не звали.
Сказал это в пол. Даже не громко.
У Нины Аркадьевны подогнулась левая нога. Она нащупала рукой балконную дверь и прислонилась к косяку. Листок в руке вдруг стал мешать, она переложила его в другую руку.
Двадцать пять лет назад Кирилл, пятилетний, стоял вот так же, опустив голову, когда она отчитывала его за разбитую коленку: зачем полез на гаражи. Тогда он смотрел в пол, потому что был виноват. Сейчас он смотрел в пол, и виноват был не он.
— Вот как, — сказала она. — Ну, извини.
Кирилл пошёл за вторым мешком.
Второй мешок он принёс и поставил. Вернулся в комнату, сел на табуретку.
Нина Аркадьевна пришла тоже. Села на раскладушку. Раскладушка просела до пола, колени оказались почти у подбородка. Смету она положила рядом.
Потом сделала то, что делала всю жизнь.
Она открыла сумку, долго там копалась и достала сложенную гармошкой бумажную ленту. Кардиограмма, прошлогодняя, с диспансеризации. Врач тогда сказал — всё в пределах возрастной нормы, но на всякий случай пусть будет при себе, если что, покажете фельдшеру скорой. Нина Аркадьевна показывала её не фельдшеру. Она показывала её Кириллу, когда тот сказал, что на Новый год они с Алей останутся в Ярославле. Показывала летом, когда Кирилл собрался с друзьями на Селигер, а она просила приехать помочь поменять смесители. С Толей, давным-давно, никакой ленты не было, но рука, прижатая к груди, работала и без неё.
Она прижала левую руку к груди. Правую, с лентой, протянула Кириллу.
— Вот, — сказала она тихо. — Вот, Кирилл. Мне волноваться нельзя. Врач сказал. У меня давление. Ты хочешь, чтобы я тут у вас… на раскладушке…
Кирилл посмотрел на ленту. Он её узнал. Нина Аркадьевна видела, что узнал.
Руку он не протянул.
Лента висела между ними, развернувшись на одно звено. Нина Аркадьевна держала её, и протянутая рука начала тяжелеть — сперва в плече, потом в локте. Правое плечо, то самое, после дрели, заныло так, что захотелось руку опустить. Но опустить её сейчас значило признать, что ленту никто не возьмёт.
Кирилл молчал. Прошёл товарняк. Раскладушка под Ниной Аркадьевной мелко дрожала, и лента в протянутой руке дрожала тоже.
Товарняк прошёл.
— Там всё нормально было, — сказал Кирилл. — Ты сама говорила.
Нина Аркадьевна сложила ленту гармошкой, звено к звену. Руки слушались плохо. Убрала обратно в сумку.
— Ну да, — сказала она. — Извини.
Аля вернулась в девятом часу.
Кирилл к тому времени снял шторы. Сам. Нина Аркадьевна сидела на кухне на табуретке — Кирилл молча переставил ей табуретку туда — и через дверь видела, как он это делает: неловко, на той же шатающейся табуретке, а тяжёлые шторы сползали с крючков одна за другой и валились ему на голову. Карниз он пока не трогал.
Аля разулась, повесила куртку. Прошла на кухню, села напротив Нины Аркадьевны и положила на стол сложенный листок.
— Нина Аркадьевна, — сказала она. — Спасибо вам большое. Правда. Окно — я его два года отмыть не могла, а вы за день. Честное слово, спасибо.
Нина Аркадьевна подняла глаза.
— Я вам билет взяла, — продолжала Аля ровным голосом, каким, наверное, у себя в бухгалтерии разговаривала с проверяющими. — На завтра. Автобус в восемь двадцать, с автовокзала. Место четвёртое, впереди, у окна. Чтобы не укачивало, вы же говорили, вас сзади укачивает. Кирилл вас проводит и сумку донесёт, у неё колесо, я видела. До автовокзала пешком минут десять.
— Аля…
— И насчёт хозяйки не волнуйтесь. Я Зое Михайловне позвонила. Она сказала: если карниз снимем, а дырки аккуратно заделаем, залог не тронет. Кирилл сегодня же всё сделает.
Она пододвинула листок. Это был билет — электронный, распечатанный на принтере. Место четвёртое.
— Сколько я тебе должна? — спросила Нина Аркадьевна.
— Нисколько.
— Ну как же нисколько. Скажи сколько, я переведу.
— Нисколько, Нина Аркадьевна. Вы же на дорогу сюда потратились. Это мы вам.
Нина Аркадьевна взяла билет. Бумажка была совсем лёгкая, а рука с ней сразу опустилась на колено.
— Ой, извини, Алечка, — сказала она. — Столько я вам хлопот наделала.
— Что вы, — сказала Аля. — Никаких хлопот. Ложитесь пораньше, вам же вставать рано. Раскладушку я вам сейчас застелю.
И застелила.
Нина Аркадьевна долго стояла под душем, чтобы отпустило поясницу. Когда она вышла, дверь на кухню была закрыта.
— Мам, ложись, — сказал из-за двери Кирилл. — Мы тут ещё посидим.
Она легла и уснула сразу.
Проснулась Нина Аркадьевна в шесть — поясница опять ныла так, будто на ней всю ночь кто-то сидел.
Она полежала, проверила себя: поясница, плечо, колени. Потом встала — в три приёма, как всегда, — и пошла на кухню.
Дверца шкафа была приоткрыта. Нина Аркадьевна открыла её пошире.
Две полки стояли на штырьках — голые, со своими ямами и сколами, отскобленные до ДСП. Самоклейка, скатанная в тугой ком, лежала в мусорном ведре. Как они ночью отдирали её и отмачивали бумагу, Нина Аркадьевна не слышала — спала без задних ног.
Нижней полки в шкафу не было.
Она лежала на кухонном подоконнике плашмя, тоже без плёнки, а под ней — Нина Аркадьевна нагнулась посмотреть — была стопка разглаженных тетрадных листков. Полка придавливала их всей тяжестью, чтобы выпрямились сгибы.
Некоторые листки были целые. Некоторые — склеены полосками скотча, аккуратно, по разрыву. На верхнем Нина Аркадьевна прочитала угол строчки: «…и передай маме, чтоб не волновалась, кормят нормально».
Шторы лежали на её сумке, сложенные ровным прямоугольником, как в магазине. Карниз стоял в прихожей, прислонённый к стене.
Никто ничего не объяснил. Кирилл уже сидел в прихожей на корточках и зашнуровывал ботинки. Аля умывалась в ванной.
— Доброе утро, мам, — сказал Кирилл. — Собирайся потихоньку. Время есть.
— Доброе, — сказала Нина Аркадьевна. — Извини, я долго спала?
Смета лежала на том же подоконнике, рядом с полкой, — вчера её так никто и не развернул. Нина Аркадьевна взяла её. Потом достала из кошелька пятитысячную — единственную наличную, которую возила с собой «на всякий случай», — сложила вдвое, вложила в смету и сложила смету пополам. Вышла через комнату на балкон — там стояли два мешка картошки и пустая коробка из-под сапог — и положила смету с деньгами в коробку. Закрыла крышку.
А шторы взяла с сумки и запихнула внутрь. Шторы были тяжёлые. Сумка стала тяжелее вдвое, и заевшее колесо заскребло по полу, когда она выкатила её в прихожую.
— Мам, ты их забираешь? — спросил Кирилл.
— Забираю, — сказала Нина Аркадьевна. — Извини.
Сумку до автовокзала Кирилл нёс в руке. Колесо он даже не пытался катить. Нёс, перекладывая из руки в руку, а на светофоре опустил на асфальт и потряс кистью — точно так же, как вчера после картошки.
— Тяжёлая, — сказал он.
— Шторы, — сказала Нина Аркадьевна.
Больше они по дороге ничего не сказали.
Автобус уже стоял. Водитель, мужчина лет пятидесяти, укладывал сумки в багажное отделение. Кирилл подал ему материну сумку, водитель принял, крякнул — не ожидал — и задвинул в самую глубину. Нина Аркадьевна стояла рядом. Ей вдруг очень захотелось сказать что-то важное, последнее, как говорят на прощание.
— Вы его кормите нормально, — сказала она водителю. — Он же сам не поест, если не заставить.
Водитель выпрямился.
— Кого?
Нина Аркадьевна помолчала.
— Извините, — сказала она. — Это я не вам.
Кирилл стоял рядом и слышал. Он ничего не сказал, только взял её под локоть и довёл до ступенек. Ступеньки были высокие, колени опять согласились не сразу. Кирилл подсадил.
— Позвони, как доедешь, — сказал он.
— Позвоню.
Место четвёртое, впереди, у окна. Её не укачало.
Камешек с насыпи всю дорогу оттягивал карман пальто. Она его так и не выложила.
Дома, в Кинешме, пол под ногами не трясся. Ночью Нина Аркадьевна дважды просыпалась на своей кровати и не могла понять, почему плохо спится, пока не сообразила: не качает.
Камешек она положила на подоконник на кухне.
В понедельник вышла на работу. Во вторник после работы купила в хозяйственном два рулона самоклейки. Немецкой не было, взяла отечественную, подешевле.
Нина Аркадьевна четвёртый год была старшей по подъезду. Дом у неё был пятиэтажный, без лифта, в подъезде двадцать квартир, на первом этаже — двадцать почтовых ящиков, все во вмятинах, половина с погнутыми дверцами. Весь вечер вторника она клеила на них самоклейку. Резала по размеру, подгоняла, вмятины подкладывала газетой — своей, «Кинешемской неделей», за три месяца. Плёнка ложилась ровно, миллиметр в миллиметр.
К девяти часам поясница перестала разгибаться совсем. Она села на ступеньку, посидела.
В среду повесила шторы — на окно между вторым и третьим этажом. Карниза не было, карниз остался в Ярославле, и она натянула на два гвоздя проволоку. Проволока под шторами провисла посередине. Но шторы висели.
Потом Нина Аркадьевна вернулась домой, достала тетрадный листок в клетку и вывела рабочим почерком: «Смета. Объект: подъезд № 2».
«Ящики почтовые — 20 шт. Самоклейка — 2 рулона, 870 р.».
«Шторы на окно, 2–3 эт. — свои».
«Работа — 2 вечера».
Она спустилась и приколола листок кнопкой на доску объявлений, рядом с объявлением о поверке счётчиков. Внизу приписала от руки: «Уважаемые жильцы! Шторы не трогать».
На лестнице её догнала Валентина с третьего этажа — единственная в подъезде, кому Нина Аркадьевна оставляла ключ от своей квартиры, когда уезжала. Валентина остановилась у окна между вторым и третьим, пощупала штору.
— Плотные, — сказала она. — Нин, это ты, что ли?
— Я, — сказала Нина Аркадьевна. — Извини, Валь. Я без собрания.
— Да ладно. Красиво.
— Правда?
— Правда. А ящики — тоже ты? Я сегодня почту доставала, думала, подъездом ошиблась.
Нина Аркадьевна постояла на площадке, держась за перила.
— Валь, подожди минутку.
Она спустилась к доске объявлений — медленно, по одной ступеньке, приставляя ногу. Вынула кнопку, сняла смету. Достала из кармана ручку, приложила листок к стене и внизу, под чертой, дописала:
«Благодарность — 1 (Валентина, кв. 9)».
Подумала. Зачеркнула «1». Написала сверху мелко: «одна».
Приколола обратно.
Валентина смотрела на неё сверху, с площадки.
— Нин, ты чего там пишешь?
— Да так, — сказала Нина Аркадьевна. — Извини. Для отчётности.
И пошла к себе на четвёртый, придерживаясь за перила.
— Ты поселил свою родню в нашей квартире, даже не спросив меня об этом! — возмутилась жена