В автобусе я вытянула ноги под переднее сиденье и закрыла глаза.
Двенадцать часов в отделении, а присесть удалось дважды, и оба раза меня поднимали через минуту. Сменщица опоздала на сорок минут, так что вышла я уже в девятом часу.
Дома ждала ванна. Налью до краёв, лягу и буду лежать, пока вода не остынет, а Вадим пусть сам греет себе котлеты.
Телефон дрогнул в кармане. Сообщение от мужа:
«Купи по дороге детских сосисок и батон. Дома объясню».
Детей у нас с Вадимом не было.
Я набрала его. Он ответил после пятого гудка, и рядом с ним что-то пищало и пело.
– Лид, некогда, – сказал он. – Придёшь – увидишь. Сосиски не забудь.
– Какие ещё детские сосиски, Вадим?
Он уже отключился. Сосиски я всё-таки купила, в магазине у подъезда, последнюю пачку.
Ключ в замок не вошёл. С той стороны торчал другой.
Дверь открылась раньше, чем я успела позвонить. На пороге стояла Оксана, бывшая жена Вадима, в моих тапках. Ключ она только что вынула из замка, и связка болталась у неё на пальце: круглый латунный жетон с выбитой шестерёнкой. Вадимовы ключи. Этот жетон он не снимал никогда.
– Ой, – сказала Оксана и отступила. – А Вадим говорил, вы к десяти.
В прихожей стояли две клетчатые сумки и коробка из-под микроволновки, перемотанная скотчем. Под вешалкой валялись детские дутые сапоги. Из зала бубнил мультик.
Тимка, сын Вадима, сидел на диване, завернувшись в мой шерстяной плед, и держал мой планшет.
– Здрасьте, тётя Лида, – сказал он и снова уткнулся в экран.
Вадим вышел из кухни с полотенцем на плече.
– Лид, ты разденься сначала, – сказал он. – Потом всё расскажу.
– Что – всё?
– Людям жить негде. – Он забрал у меня пакет с сосисками и заглянул внутрь. – Хозяйка их выставила. На пару дней, пока что-нибудь не найдут.
– На пару дней – с микроволновкой?
– Я там котлеты ваши достала из морозилки, – сказала Оксана. – Вадим сказал, можно.
Она покраснела и ушла на кухню. Вадим пожал плечами, как будто микроволновка сама напросилась в дорогу.
Я прошла в спальню, не снимая куртки.
На моей кровати лежал раскрытый чемодан, из него лезли свитера. На подушке была сложена чужая ночная рубашка, на спинке стула висела детская школьная форма, а на тумбочке заряжался Оксанин телефон.
– Я думал, мы с тобой в зале ляжем, – сказал Вадим у меня за спиной. – Тут дверь закрывается, мальчику уроки делать удобно.
Я захлопнула чемодан прямо с торчащими рукавами и потащила его в прихожую. Колёсико зацепилось за порожек, я дёрнула сильнее. Потом вернулась за формой и ночной рубашкой и положила их сверху на коробку с микроволновкой. Телефон выдернула из розетки и пристроила туда же.
– Ты что творишь? – спросил Вадим. – При ребёнке!
– Спальня моя, – сказала я. – В зале диван. Раскладушка на балконе.
Мультик замолчал. Тимка поставил его на паузу и смотрел на нас поверх пледа.
Оксана выскочила из кухни и схватила чемодан за ручку.
– Мы в зале, конечно. Конечно, в зале, – сказала она, не поднимая глаз.
Вадим бросил полотенце на обувницу.
– Пошли на кухню, – сказал он. – Поговорим.
И закрыл за нами кухонную дверь, плотно, до щелчка.
На плите шипела сковородка. В ней дожаривались мои котлеты – те, что я налепила в воскресенье на всю неделю.
Вадим выключил газ и сел на табуретку боком, как садятся, когда разговор собираются закончить быстро.
– Хозяйка квартиру продаёт, – сказал он. – Дала три дня. Оксана звонила, ревела в трубку. Что мне было делать?
– Позвонить мне.
– И что бы ты сказала?
– Нет.
– Вот. – Он развёл руками. – Поэтому и не позвонил.
Он даже не смутился. Сказал это так, как говорят, что на улице дождь.
– Когда ты их привёз?
– Утром. Ты в семь ушла, я в восемь за ними съездил.
– И ключи свои ей отдал.
– А как ей было выходить? – удивился Вадим. – Мне к одиннадцати на заказ, окна в новостройке ставить. Не сидеть же ей взаперти.
– А мать твоя? – спросила я.
– У матери однушка и давление. Сама знаешь.
– Пусть Оксана снимет другую квартиру. Ты ей алименты платишь, вот на них пусть и снимает.
Вадим передвинул сковородку на соседнюю конфорку, хотя она никому не мешала.
– Плачу. Кидаю на карту, сколько могу.
– Ты же говорил, на своих окнах за месяц получаешь, как на заводе за два, – сказала я. – Значит, и кидать можешь больше.
– Лид, мои деньги не считай.
Он встал, открыл холодильник, постоял и закрыл, ничего не взяв.
– Ты медсестра, – сказал он уже другим, мягким голосом. – Чужих стариков с ложки кормишь. А тут пацан девяти лет, родной. Ребёнок – не чемодан, Лида. Его за дверь не выставишь.
– Он твой, – сказала я. – Вот ты и думал бы о нём заранее.
Кухонная дверь приоткрылась. В щель просунулась Тимкина голова, взъерошенная, с красной полосой от пледа на щеке.
– Пап, а сосиски будут?
– Будут, – сказал Вадим. – Иди, сейчас принесу.
Голова исчезла. Из зала донеслось шлёпанье носков по ламинату, потом скрипнул диван.
Вадим смотрел на меня и молчал. Ему и не надо было ничего говорить.
– До утра, – сказала я. – В девять чтобы здесь никого не было.
– Ему в полдевятого в школу.
– Значит, в восемь.
Я вышла из кухни, забрала из спальни его подушку с одеялом и бросила в зале на кресло. Оксана, которая раскладывала диван, так и замерла с диванной подушкой в руках.
– Ты спишь с гостями, – сказала я Вадиму. – Гости же твои.
– Лида, а полотенце Тимке можно какое-нибудь взять? – спросила Оксана. – Наши где-то на дне сумки.
– Синее, в ванной на крючке, – сказала я. – Розовые не трогайте.
В двери спальни с бабушкиных времён торчал маленький ключик. Десять лет, что квартира была моей, я его ни разу не поворачивала. А сейчас повернула.
– Детский сад, – сказал Вадим с той стороны.
Через дверь было слышно, как на кухне звякают вилки. Мои котлеты ели втроём.
– Может, мы правда завтра к маме моей? – спросила Оксана вполголоса. – В район, на электричке.
– А школа? – ответил Вадим. – Три часа туда-сюда каждый день? Не выдумывай. Лида отойдёт, она отходчивая.
– А если не отойдёт?
– Куда она денется, – сказал Вадим и засмеялся.
Ванну я так и не налила. Легла поверх покрывала в одежде, а в половине первого ночи меня разбудила стиральная машина.
Машинка стояла на кухне у окна и прыгала на отжиме так, что в шкафу дребезжали банки.
Оксана сидела за столом над кружкой. Рядом лежала Вадимова связка, жетоном вверх.
– Разбудила? – Она вскочила. – Простите. Тимке завтра в школу, а форма вся в пыли, он же коробки таскал.
– Сидите, – сказала я и налила себе воды из фильтра.
Машинка дёрнулась в последний раз и затихла. Стало слышно, как в зале похрапывает Вадим.
– Спасибо вам, – сказала Оксана. – Правда. Я Вадиму говорила: неудобно, у человека свой дом, своя жизнь. А он – Лида сама предложила, у неё сердце большое.
Я так и не донесла стакан до рта.
– Я предложила?
– Ну… – Оксана начала краснеть, как вечером в прихожей. – Про долг. Что мы у вас до лета поживём, а я исполнительный лист у приставов заберу. И вроде как в расчёте.
– Какой долг, Оксана?
Она не ответила. Взяла со стола связку, повертела в пальцах и положила обратно.
– Вы не знали, – сказала она. И это был не вопрос.
– Какой долг?
– Алименты. – Оксана сглотнула. – Он с позапрошлой весны ни рубля не дал. Пока на заводе работал, из зарплаты удерживали, само приходило. А на окнах он нигде не оформлен, удерживать не с чего.
– Он же вам на карту переводит.
– Кто? – Оксана коротко засмеялась, и смех вышел некрасивый. – Я три месяца за квартиру не платила, вот хозяйка и попросила. Никто ничего не продаёт.
– Покажите, – сказала я.
Она полистала телефон и развернула экран ко мне. На фотографии была бумага с синей печатью: «Постановление о расчёте задолженности по алиментам». Внизу, после строчек мелкого текста, стояло: 412 318 руб. 40 коп.
– Раз он нигде не работает, приставы по средней зарплате считают, – сказала Оксана. – Так положено.
В марте Вадим пришёл домой хмурый. Сказал, что Тимке не в чем ходить, а заказчик тянет с оплатой. Деньги на куртку я перевела ему в тот же вечер.
– Я ему весной на куртку для Тимки давала, – сказала я.
– Куртку мне девочки на работе отдали, от чьего-то племянника, – ответила Оксана.
Картина складывалась простая, как квитанция. Вадим ушёл с завода туда, где с него нечего взять, полтора года не платил сыну ни копейки, а когда запахло приставами, расплатился с бывшей женой моей квартирой. Спрашивать меня он не стал. Он меня в эту сделку просто вписал.
Я вышла в зал, где на диване спал Тимка, а на раскладушке – его отец, и потрясла Вадима за плечо.
– На кухню. Быстро.
Он пришёл, щурясь, в одних трико. Увидел Оксану, увидел моё лицо и всё понял раньше, чем я открыла рот.
– Разболтала, – сказал он Оксане.
– Я думала, она знает! – Оксана вскочила с табуретки. – Ты же сам сказал, что она согласна!
– Собирайтесь, – сказала я. – Все трое. Сейчас.
Вадим прикрыл дверь и зашипел, чтобы не разбудить мальчика:
– Ты в своём уме? Ночь на дворе. Минус восемь.
– Ты отдал мою квартиру в уплату своего долга. Не спросив.
– А кто мне говорил: уходи ты с этого завода, там копейки? – Вадим ткнул в меня пальцем. – Ты и говорила! Каждый месяц пилила. Я ушёл. И теперь я же виноват?
– Я говорила уйти с завода, – сказала я. – Я не говорила перестать кормить сына.
– Я его кормлю! Вон, в тепле спит.
– В моём тепле.
– В твоём, – передразнил Вадим. – Плитку в ванной кто клал? Я. Трубы кто менял? Я, своими руками, по выходным. Как ремонт – так наш дом, а как мне раз в жизни помощь понадобилась – так сразу твоя квартира.
– Помощи просят, Вадим, – сказала я. – А ты меня поставил перед фактом.
Оксана стояла у машинки и прижимала к груди мокрую Тимкину рубашку.
– Куда я с ним ночью? – спросила она, ни на кого не глядя. – На посуточную у меня на карте тысяча двести. А там три пятьсот, я смотрела.
– Три пятьсот за ночь! – Вадим хлопнул ладонью по столу. – Это грабёж. Ещё чего, когда тут диван стоит.
Телефон был у меня в руке. Банковское приложение открывалось с одного касания, перевод по номеру – минута, а Оксана стояла в двух шагах. Я могла перевести ей эти деньги прямо сейчас, и мальчик доспал бы ночь в нормальной кровати, а утром все разошлись бы тихо.
Не перевела. Жалко было денег? Нет. Мне было тошно от мысли, что и эту ночь его долга опять оплачу я.
– Никто никуда не пойдёт, – сказал Вадим. – Я здесь живу. Это и мой дом тоже. Не нравится – иди сама погуляй, остынь. Ты с работы всегда дёрганая. Ребёнок – не чемодан.
Он повернулся к Оксане:
– Ложись. Она покричит и уснёт.
И протянул руку к выключателю. Щёлкнуло. Кухня погасла, остался только зелёный огонёк на стиральной машине.
Я разблокировала телефон и набрала сто два.
– Полиция? – сказала я в темноте. – У меня в квартире посторонние. Собственник возражает. Собственник – я.
Вадим включил свет обратно. Лицо у него было такое, будто я при нём разбила что-то дорогое.
Наряд приехал через полчаса.
Вадим за это время дважды выходил курить на площадку и оба раза оставлял дверь нараспашку. Оксана сидела на краешке дивана рядом со спящим сыном, сложив руки на коленях, как в очереди в поликлинике.
– Вы правда вызвали? – спросила она, когда Вадим в очередной раз вышел.
– Правда.
– Я же не знала, что он вам ничего не сказал. Честное слово. Я бы не поехала.
– Поехали бы, – сказала я. – Вам некуда было.
Оксана подумала и кивнула.
– Некуда, – согласилась она и поправила на Тимке плед.
Когда на этаже остановился лифт, Вадим вышел навстречу.
– Проходите! – сказал он на всю лестницу. – Полюбуйтесь на неё. Медсестра! Людей лечит. А ребёнка в два часа ночи на мороз гонит!
Напротив щёлкнул соседский замок, и дверь приоткрылась на цепочку.
– Ты соседям заодно расскажи, сколько сыну задолжал, – сказала я с порога. – Раз уж разбудил весь подъезд.
Соседская дверь тихо закрылась. Вадим побелел и ничего не ответил.
Полицейских было двое. Старший, сержант с серыми от недосыпа веками, вошёл первым и оглядел прихожую с сумками.
– Кто вызывал?
– Я, – ответила я и протянула папку. Свидетельство о праве на наследство, выписка, паспорт.
Сержант читал, шевеля губами.
– Лидия Сергеевна, квартира ваша, – сказал он и поднял глаза на Вадима. – А вы кто?
– Муж.
– Прописаны где?
– У матери, – буркнул Вадим. – И что? Я тут шесть лет живу.
– С вами, если что, через суд, – сказал сержант. – Мужа мы выселять не будем. Гражданка, ваш паспорт.
Оксана протянула паспорт. Сержант пролистал его до страницы с пропиской, вернул и повернулся ко мне, понизив голос:
– Лидия Сергеевна, может, до утра? Ночь всё-таки, ребёнок. Утром сами уедут, и оформлять ничего не придётся.
– Нет, – сказала я. – До утра я уже соглашалась.
Он вздохнул и снова посмотрел на Оксану.
– Собственник возражает против вашего проживания, – сказал он. – Собирайтесь, пожалуйста.
– Там ребёнок спит! – Вадим шагнул к нему. – Ребёнок – не чемодан, командир! Куда они пойдут среди ночи?
Сержант посмотрел на диван, потом на Оксану.
– Вам есть куда ехать с ребёнком? – спросил он. – Если некуда, мне придётся инспектора по делам несовершеннолетних подключать.
Оксана встала так быстро, что задела коленом журнальный столик.
– Есть. Есть куда! – сказала она. – Мы сейчас. Пять минут.
Собиралась она так, будто в квартире пожар. Мокрую форму в пакет, зарядку из розетки прямо с корнем, Тимкину куртку с вешалки. Свитера она больше не складывала.
– Второй сапог где? Где второй сапог? – бормотала она, пока не нашла его сама, под вешалкой.
Тимку она будила шёпотом. Он сел на диване, не открывая глаз, и спросил:
– Мы опять переезжаем?
Ему никто не ответил.
Оксана натянула на него джинсы прямо поверх пижамы, застегнула куртку, а сверху накинула мой шерстяной плед. Я видела, как край пледа волочится по полу к двери. И ничего не сказала.
Вадим в два захода снёс к машине чемодан и коробку с микроволновкой. Вернулся запыхавшийся и подхватил последнюю сумку.
– Я их к матери отвезу, – сказал он сержанту, а не мне. – Упрошу как-нибудь.
– С мужем разбирайтесь сами, – сказал мне сержант и пошёл вниз первым. Второй полицейский двинулся следом.
В дверях Оксана обернулась, взяла с обувницы связку и сунула Вадиму в свободную руку.
– Твои, – сказала она и повела Тимку к лестнице.
Вадим стоял на пороге: в одной руке сумка, в другой ключи.
– Утром подаю на развод, – сказал он. – Живи одна в своих хоромах. Посмотрим, как запоёшь.
– Ключи, – сказала я.
– Чего?
– Ты разводишься. Зачем тебе ключи от моей квартиры?
Он усмехнулся и пальцы не разжал. Я взялась за связку и потянула.
– Мужчина, вы едете или остаётесь? – крикнул снизу сержант.
Вадим оглянулся на голос, и связка осталась у меня.
Я захлопнула дверь и задвинула ночную задвижку. Он постучал раз, другой. Потом выругался, и шаги пошли вниз.
Бухнула дверь подъезда, под окном завёлся мотор. Мои тапки стояли у порога: Оксана сбросила их, когда обувалась. Я сунула в них ноги и только тогда разжала кулак – на ладони остался красный круг от жетона. В квартире было тихо и пусто, и эта пустота была моя.
Мастер по объявлению с доски у подъезда пришёл в девять утра. Личинку поменял за двадцать минут, новые ключи отдал в пакетике.
К обеду в телефоне накопились сообщения. В начале четвёртого Вадим написал: «Открой, поговорим». В семь: «Ты об этом пожалеешь». В одиннадцать: «Верни ключи по-хорошему». Галина Фёдоровна, его мать, позвонила один раз, сказала, что Бог мне судья, и бросила трубку.
Вечером Вадим приехал за вещами. Три пакета я выставила на площадку заранее, как только он написал, что подъезжает. Потом он позвонил мне на телефон, хотя стоял прямо за порогом.
– Ты замок сменила? – спросил он.
– Сменила.
– Тимка всю дорогу до матери спрашивал, чем он тётю Лиду обидел. Что мне ему сказать?
– Правду, – сказала я. – Ты же отец.
– Я на вселение подам. Мне знающие люди объяснили, я здесь проживаю.
– Подавай. Заодно и развод подавай, ты же ночью собирался.
Он помолчал. Потом зашуршали пакеты, и лифт уехал вниз.
Прошло три недели.
На развод Вадим так и не подал. Подала я – через суд, потому что идти со мной в ЗАГС он отказался. Заседание назначили на пятнадцатое января. Каждый вечер около десяти от него приходит одно и то же: «Лид, давай поговорим». Я не отвечаю.
Живут они теперь у Галины Фёдоровны. Однушка с давлением как-то вместила и сына, и Оксану, и внука. Лист у приставов Оксана так и не отозвала, и на прошлой неделе Вадима к ним вызывали. Об этом мне написала свекровь – одним сообщением без единой запятой, с припиской, что довела его я.
Тимкин носок я нашла под диваном на следующий день. Серый, с динозавром. Он так и лежит на полке у зеркала: выбросить его у меня не поднимается рука.
Досталось не тому – женщине с мальчиком, а не ему?
После смены я наливаю ванну до краёв и лежу, пока вода не остынет. Новые ключи висят у двери на гвоздике, без всякого жетона.
Лара не услышала, как муж пришел, и продолжала разговор