— Мам, а кузнечик может укусить?
— Кусают комары. Кузнечик стрекочет.
— А если он злой?
— Тогда стрекочет злобно. — Оля прихватила прищепкой наволочку и подтянула верёвку.
Балкон к семи вечера всё ещё дышал жаром, как остывающая печка. Внизу мальчишки колотили мячом в железные гаражи, и звук шёл такой гулкий, что отдавался в стёклах. Оля сама так же колотила по этим гаражам году в девяносто восьмом, когда была не Ольга Викторовна из отдела закупок, а Олька из третьего подъезда.
— Он в банке живёт?
— Нет. На улице. Отпусти.
— Ну ладно, — вздохнул Тимка из комнаты, и по голосу было понятно: отпустил давно, просто хотел поговорить.
Тимке семь. Осенью в первый класс, тридцать вторая школа, четыре двора наискосок. Всё лето — двор, коробка от холодильника, которая уже неделю была то танком, то домом, то, кажется, космодромом. Утром овсянка, вечером душ, между этим — жара и свобода.
Оля любила эти вечера не за то, что в них что-то происходило. За то, что не происходило ничего.
Три года назад у неё каждый день что-нибудь происходило. Три года назад она сложила два чемодана, кота в переноске и ребёнка в сандалиях и уехала из квартиры мужа в бабушкину однушку, которую до этого сдавала. Восемь лет замужества. Полтора года суда, приставов и тишины в трубке.
Телефон на подоконнике дёрнулся.
«Оля, привет. Ты не занята? Надо поговорить, это важно».
Лена. Сестра бывшего мужа. За три года — два сообщения: с Новым годом и с днём рождения Тимки, оба явно откуда-то скопированные, с одинаковыми сердечками.
«Привет. Говори».
Телефон зазвонил через минуту.
— Оля, ты только не бросай трубку, ладно?
— Не собиралась.
— Нет, ты дослушай. — Лена всегда сначала предупреждала, что сейчас скажет, потом — как ей тяжело это говорить, и уже потом говорила. — У нас беда. Настоящая.
— Что с Димой?
— Да при чём тут Дима, — почти обиделась Лена. — С мамой. С Валентиной Ивановной.
Оля поставила тазик на пол. Не заметила, как поставила.
— Что с ней?
— Ноги. Всё, Оля. Почти не встаёт. Врачи говорят — сосуды, сустав, надо ходить, надо смотреть, надо обследование. А она лежит и плачет. Знаешь, что она говорит?
— Что.
— «Хоть бы внука увидеть». Каждый день, Оля. Я не преувеличиваю.
Быстро зашли. Даже без разминки.
— Слышу тебя. Дальше что?
— Как — что? Она бабушка. Он её единственный внук. Ты понимаешь, что она может…
— Не понимаю. Я три года не знаю ни про её ноги, ни про её сосуды. Мне никто не звонил.
— Ну вот я и звоню!
— Ты звонишь сейчас. Значит, сейчас что-то понадобилось. Что?
Пауза. В паузе у Лены бормотал телевизор.
— Ты какая-то стала… жёсткая.
— Я стала спокойная. Это другое.
Внизу мяч бухнул в железо, Тимка заорал «гооол» так, что кузнечик, если ещё был в комнате, точно оглох.
— Ладно, прямо, — выдохнула Лена. — Привези Тимку. Хотя бы на две недели, на июль. Мама в частном доме, воздух, малина, речка через дорогу. Дима туда приезжает, будет с ним заниматься. Мама от одного его вида поднимется, ты не представляешь, что делает с человеком…
— Дима, — повторила Оля.
— Ну да, Дима. Он отец, между прочим.
— Он отец, который в прошлом году трижды сорвал встречу. Первый раз мы с Тимкой стояли у входа в торговый центр час. Второй — он позвонил из машины и сказал: давай в следующие выходные. Третий — не позвонил.
— У него был период!
— У него всё время период.
— Оля! Человек живой! Ошибается! Ты сама-то никогда не ошибалась?
— Ошибалась. Восемь лет. Потом перестала.
Трубку она положила вежливо. Сказала: подумаю.
Подумала. И решила — нет.
Не потому, что бывшая свекровь плохая. Валентина Ивановна не плохая. Валентина Ивановна — это женщина, которая на четвёртом месяце их брака размешивала на кухне сахар и говорила: «Ты, Оленька, Диму не пили. Мужика надо принимать целиком». Она правда так думала. Она в это верила, как в приметы. Она и сына приняла целиком — со всеми кредитами, обидами и запахами, которые он приносил домой.
В этот дом на июль своего семилетнего Оля отдавать не собиралась. Там его тоже примут целиком. И заодно объяснят, что мама злая.
Так она думала ровно два дня.
На третий позвонили с работы. Не начальник — отдел кадров. Ирина Сергеевна, голос человека, который двадцать лет заполняет графы.
— Ольга Викторовна, можете говорить?
— Могу.
— К нам поступило обращение. На бумаге, через приёмную. По вам.
Оля стояла у открытого холодильника с пачкой творога в руке. Так и стояла, пока в холодильнике не запищало.
— Какое обращение?
— Зачитаю фрагмент, вы не обижайтесь, мне по регламенту надо реагировать. «Прошу обратить внимание руководства на моральный облик сотрудницы… препятствует общению ребёнка с тяжело больной бабушкой и отцом… в семье критическая ситуация… просим повлиять».
— Кто подписал?
— Соловьёва Елена Петровна. И вторая подпись — Соловьёв Дмитрий Петрович.
Творог был холодный до боли в пальцах. Оля поняла, что до боли, только когда убрала его назад.
— Ирина Сергеевна, а вы обязаны это вообще рассматривать?
— Я обязана зарегистрировать входящее и уведомить сотрудника. Что и делаю. — И уже тише, не по регламенту: — Оля, я двадцать три года в кадрах. Такие письма пишут не для нас. Их пишут, чтобы вы узнали, что их написали.
— Спасибо.
— Копию скину вам на почту. Пригодится.
Вот это было унизительно. Не крик, не скандал в подъезде. Аккуратная бумага с входящим номером, где посторонние люди читают слово «облик» про неё — про Олю, которая три года ни разу не опоздала и вытащила отделу два тендера из-под колеса.
Она села на табуретку в прихожей и минуту дышала.
— Мам, ты чего в коридоре сидишь? — Тимка выглянул из комнаты, весь в фломастерах.
— Отдыхаю. Тут прохладнее.
— А, — сказал Тимка. Дети такие объяснения принимают. — Можно я ещё двадцать минут во дворе?
— Пятнадцать. И в сандалиях, у качелей стекло.
Дверь хлопнула. Оля посмотрела на неё и поняла: они пришли не за жалостью. Они пришли за июлем. За её июлем, где мяч в гаражи, коробка от холодильника и злой кузнечик.
В субботу они приехали сами.
Жара стояла такая, что бабушки с лавки перебрались в тень к первому подъезду и сидели там кучкой. Оля с Тимкой шли из магазина: у неё две сумки, у него батон, который он несёт как жезл.
У подъезда — серая «Веста». Рядом Лена. И Дима.
Три года. Стал шире в лице. И в белых кроссовках, слишком новых для человека, у которого «период».
— Тимоха! — Дима присел, раскинул руки. — Вырос-то!
Тимка встал. Просто встал, с батоном.
— Здравствуйте, — сказал он.
— Здрасьте, — сказала Оля. — Предупредить не пробовали?
— Предупредили бы — ты бы не открыла, — Лена улыбнулась, как улыбаются люди, которые считают, что сказали остроумно.
— Я и сейчас не открою. Говорите тут.
Бабушки у первого подъезда затихли.
— Оля, ну что ты. Мы по-хорошему. Мы про маму. Она в больнице.
— В какой?
— В городской.
— В какой городской, Лена? У нас их три. Отделение?
Пауза.
— Ну… травматология, вроде.
— Вроде. — Оля переложила сумку из правой руки в левую. — Фамилия врача?
— Ты чего, допрос устроила?
— Я задала три вопроса, на которые человек с матерью в больнице отвечает не думая. Когда мою маму в апреле увозили с давлением, я помнила фамилию врача, номер палаты и время обхода. Наизусть. Через год буду помнить.
Дима встал с корточек. Отряхнул колено, которого не касался асфальт.
— Слушай, не начинай, ладно? Матери плохо. Ей нужен внук. И мне нужен сын, я вообще-то отец.
— Отец, — согласилась Оля. — Двадцать восьмого мая тебе был нужен отец?
— А что двадцать восьмого мая?
— Выпускной в саду. Я писала за три недели. Ты поставил сердечко.
Он молчал. Он всегда молчал в этом месте, и это молчание Оля знала лучше, чем его голос: оно означало не стыд, а ожидание, когда неудобное само пройдёт.
— Мы, кстати, всё уже оплатили, — быстро вставила Лена. — Дима лагерь оплатил. Смена с четырнадцатого, «Юный турист». Ты понимаешь, что ребёнок из-за твоего характера без лагеря останется?
И тут Тимка поднял голову. Оля увидела это боком: как он поднял голову и посмотрел не на них, а на неё.
— Мам. А там речка?
Оля присела к нему. Взяла батон.
— Тим. Иди на площадку к Артёму. На пять минут. Я тебя отсюда вижу.
— Вы ругаться будете?
— Разговаривать. Иди.
Он пошёл. Обернулся раз. Второй.
— Лена, — сказала Оля тихо и ровно, так, что у первого подъезда наверняка ничего не разобрали, и жалко их, потому что послушать стоило. — Пришли мне договор с лагерем. Номер путёвки, дату оплаты, чек. Прямо сейчас, с телефона. Я с тобой не спорю. Я жду документ.
— Ты мне не веришь?
— Не верю.
— Ты просто бессердечная.
— Договор, Лена.
Лена достала телефон. Потыкала. Полистала. Ещё потыкала.
— У меня тут… это на почте у Димы.
Оля повернулась.
— Дим. Открой почту.
Дима в карман не полез. Сделал лицо обиженно-снисходительное — лицо человека, которому не дали побыть добрым.
— Я тебе, значит, отчитываться должен.
— Не должен. Только больше никогда не произноси при моём ребёнке слово «оплатил».
Тишина стояла долго. И в этой тишине у них что-то переключилось — Оля почти услышала, как хрустнула передача. Полминуты назад были несчастные родственники. Стали — коллекторы.
— Хорошо, — сказал Дима, и голос стал деловой. — Значит, так. Подаю в суд на порядок общения. Выходные, каникулы, две недели летом. Юрист сказал — дадут, я отец, права равные. Плюс справки матери, суд бабушек тоже учитывает.
— Подавай.
— И школа, — ласково добавила Лена. — Тимка же в тридцать вторую? Мы придём знакомиться, мы родня. Классному руководителю всё расскажем: и как ты ребёнка от отца прячешь, и как вы в однушке ютитесь…
— Однушка моя. В собственности.
— Бабкина, — уточнила Лена. — Оля, ну подумай. Ну зачем это всё? Ну съездил бы он на две недели, тебе-то какая разница? Ты же человек.
— И тридцать тысяч, — сказал Дима.
Оля моргнула.
— Что?
— Тридцать. Матери на обследование. Я сейчас между работами, ты знаешь. Скинулась бы — и никакого суда, никакой школы. По-родственному. Ты не последнее отдаёшь, у тебя работа хорошая.
Вот тут всё и сложилось. Бабушка, которая «хоть бы внука увидеть». Лагерь, которого нет. Письмо в кадры с двумя подписями. И тридцать тысяч в конце — как счёт после ужина, за который никто не договаривался платить.
— Дим. У тебя задолженность по алиментам триста восемьдесят тысяч. Приставы считают по средней зарплате, потому что справок о доходах ты не носишь. Ты просишь у меня тридцать.
— Это другое!
— Это одно и то же. И тридцать тысяч — это не помощь маме. Это первый взнос.
— Чего?
— Первый взнос. Потому что в августе будет ещё, в сентябре опять, а в декабре мне позвонят и скажут, что бабушка плачет и на Новый год денег нет. Я это восемь лет жила. Оно не кончается, оно только растёт.
— Да ты…
— Я дам другое. — Оля достала телефон, разблокировала спокойно, будто искала рецепт. — Соцзащита, отделение на Гагарина. Там оформляют социального работника на дом и компенсации. Если оформите инвалидность — лекарства через поликлинику, по льготному рецепту, бесплатно. И телефон поликлиники дам, если она вообще куда-то прикреплена. Записывать?
— Издеваешься.
— Нет. Это единственное, что я могу дать в чужую жизнь, не разломав свою. Денег не дам. Ребёнка на июль не дам. Не потому, что бессердечная. Потому что я один раз уже вынесла себя и его из этого дома, и второй раз меня туда не занесут — ни по родству, ни через отдел кадров.
Лена выложила последнее. То, что у них всегда лежало про запас.
— Он вырастет и всё узнает. Он тебя не простит, что ты его от родного отца…
— Может быть. — И это было честно, и от этого впервые за весь разговор стало по-настоящему больно. — Может, и не простит. Я это ещё лет двенадцать буду думать перед сном. Но простить он меня может только целым. А чтобы он был целым, мне сейчас надо сказать вам «нет».
Они уехали. Не сразу: Лена ещё минуты три стояла и говорила громко, специально громко, чтобы у первого подъезда слышали. И про «мать называется», и про «наш мальчик», и про «мы своего добьёмся». Дима сел в машину раньше и ждал с работающим двигателем — из-за кондиционера.
Оля поднялась домой. Разложила продукты. Творог на этот раз поставила в холодильник, а не рядом.
Потом открыла ноутбук и час делала то, что умела лучше, чем плакать. Письмо из кадров — сохранила, распечатала в двух экземплярах. Скриншоты сорванных встреч: «мы у входа», «мы ещё стоим», «ладно, уезжаем» — и его сердечко под сообщением про выпускной. Постановление приставов о расчёте задолженности. Выписку по счёту, где видно четыре перевода за три года, и суммы такие, что стыдно называть суммами. В блокнот записала дату, время, кто приезжал, что говорили, и «тридцать тысяч» — в кавычках.
Потом позвонила Наталье, юристу, которая три года назад вела её развод.
— Наташ, здравствуйте. Отец ребёнка собирается в суд, на порядок общения.
— Прекрасно, — Наталья зевнула. — Пусть идёт.
— Прекрасно?
— Оля. Порядок общения — это не «отдай ребёнка на две недели, кому скажем». Это иск по статье шестьдесят шесть Семейного кодекса. Суд запрашивает заключение органа опеки, опека выезжает и составляет акт обследования жилищных условий — у вас, кстати, тоже. Учитывают возраст, режим дня, привязанность, состояние здоровья, характер отношений. Ребёнку семь, мнение с десяти лет обязательно спрашивают, но и в семь психолога могут привлечь. Человек три года ребёнка не видел — ему определят встречи в городе, по несколько часов, первое время в вашем присутствии. Ночёвки и вывоз за пределы города — это уже потом и не автоматом.
— А бабушка?
— Бабушка вправе требовать общения, статья шестьдесят семь. Общения, Оля. Не месяца в частном доме. И общение назначают с учётом её состояния — если она не встаёт, суду объяснят, как она собирается гулять с внуком у речки. Кстати, лагерь интересный момент. Если они письменно утверждали про оплаченную путёвку — попросите повторить письменно. Люди почему-то думают, что переписка не считается.
— И долг по алиментам сюда приложить можно?
— Приложим. Он сам его в дело внесёт, когда начнёт рассказывать про свою отцовскую заботу.
Оля посидела. Потом написала Лене — сухо, как учат:
«Елена, добрый день. Прошу направить копию договора и документа об оплате путёвки, о которой вы сообщили в присутствии ребёнка. Также прошу подтвердить, что обращение в отдел кадров по моему месту работы направлено вами. Вопросы общения с ребёнком — через юриста или суд, телефон дам».
Ответ пришёл через двадцать минут: «Ничего я тебе присылать не буду. Разговаривай со своими юристами, раз ты такая».
Оля сделала скриншот и убрала телефон.
Дальше было лето. Оно оказалось прочнее, чем она боялась.
В школу они не пришли. То ли передумали, то ли забыли, то ли не дождались сентября. Ирина Сергеевна позвонила ещё раз: «Ваши пояснения я приложила, руководство ознакомилось, вопрос закрыт». И уже своим голосом добавила: — Оля, у меня зять такой же. Держитесь.
Иск он всё-таки подал — в октябре. Оля сходила на два заседания, отдала папку, ответила на вопросы. Опека приезжала, смотрела комнату, кухню, кровать Тимки у окна, писала акт. На втором заседании юрист Димы попросил перерыв, на третье не пришёл никто. Решение потом лежало у неё в файле вместе с квитанциями за свет: вторая и четвёртая субботы месяца, с одиннадцати до пятнадцати, в городе. Ни одной субботы он не использовал.
Валентина Ивановна тем июлем правда болела. Ноги. Оля узнала случайно, через общую знакомую: не лежала — сидела на веранде, перебирала смородину и ругала соседей. И правда всё повторяла про внука. Оля полдня ходила с тяжёлой головой, а вечером написала одно сообщение: «Валентина Ивановна, если хотите поговорить с Тимой по видео — я всегда отвечу. Приезжать не надо». Три недели молчания, потом пришло: «Мне не по телефону надо».
Значит, дело было не в нём.
А главное случилось не в суде и не в кадрах, а на третий день после того двора. Оля резала огурцы, вода в кране шумела, и она не сразу услышала, что Тимка стоит в дверях кухни.
— Мам.
— М?
— А почему мы не помогли?
Она положила нож. Вытерла руки. Села на табуретку, чтобы быть с ним одного роста.
— Кому, Тим?
— Ну этим. Тёте и… ему. Они же почти плакали.
— Помнишь, в мае Артём просил у тебя самокат? И ты дал.
— Ну да.
— А потом?
— А потом он не отдавал. Сказал, что он его. Я ходил-ходил, а он катался.
— И что ты сделал?
— Сказал, что больше никогда не дам. — Тимка нахмурился. — Ты сказала, я правильно.
— Правильно. Вот и я так же. Только у взрослых вместо самоката иногда просят целое лето.
Тимка подумал. У него это видно снаружи: щурит один глаз.
— А если бы у них правда беда?
— Тогда я бы помогла. Отвезла лекарства, посидела в больнице, нашла врача. Как бабушке Тане в апреле, помнишь?
— Помню, ты ночью уезжала.
— Беда — это когда нужны адрес, врач и лекарство. А когда нужен ребёнок на две недели и тридцать тысяч — это не беда.
Тимка покачался на пятках, взял огурец с доски и захрустел.
— Ясно. Мам, а можно я на футбол? Куда Артём. У них тренировки на школьном стадионе, во вторник и в четверг.
— Можно.
— А на речку я всё равно немножко хотел.
— Поедем в августе. Вдвоём. С палаткой, если не будешь ныть в пять утра.
— Буду, — честно сказал Тимка. — Но не сильно.
Он ушёл к своей коробке. Коробка к тому времени была уже не танк и не космодром, а магазин, где продавались камни и одна пробка от лимонада.
— Мам! — крикнул он из комнаты. — А кузнечика я вчера выпустил. Он на гаражи ускакал.
— Ну и хорошо.
— Ага. Тут его никто не трогает.
— Квартира принадлежит нам обоим! — возразил Влад. — Не важно, что до свадьбы она была твоя, теперь это наше общее!