Римма Григорьевна, моя бывшая свекровь, сунула мне лист прямо на пороге, даже туфли не сняла.
– Читай, – сказала она. – Инна, ты меня слышишь? Читай, говорю.
Цветная распечатка, ещё тёплая от принтера. Белая колоннада, пальмы в кадках, сверху название санатория в Кисловодске. Внизу обведено синей ручкой: «21 день, лечение включено – 190 000 ₽».
– Это что? – спросила я.
– Это мне. На август. Оплатишь мне санаторий, я уже и номер присмотрела, с балконом.
Из комнаты выглянула Полина с наушником на шее. Я показала глазами: иди к себе. Она не ушла, прислонилась к косяку.
– С какой стати, Римма Григорьевна?
– С такой. – Она наконец разулась и прошла на кухню, как к себе домой. – Ты мне должна. Ты Вадика из дома выставила, у меня с тех пор давление скачет, по ночам не сплю. Это называется моральный ущерб. По телевизору каждый день рассказывают: люди через суд миллионы получают. А я с тебя по-хорошему прошу.
Она села на Тёмин табурет с нарисованной машинкой и поставила сумку на колени. Застёжка у сумки латунная, старая, и щёлкает она звонко, по-хозяйски. Под этот щелчок из моего кошелька за четыре года ушло столько, что я перестала считать.
– За такие деньги я детей на море две недели вывезу, – сказала я.
– Детей пусть отец возит.
Полина у косяка фыркнула. Римма Григорьевна даже не обернулась.
– Да, отец! У мальчика сейчас трудное время. Он на стройке без трудовой, за наличные, спина не разгибается. А ты тут в трёшке сидишь, в которой он, между прочим, обои клеил.
Обои он клеил одиннадцать лет назад. Одну комнату, и ту я потом переклеивала. Трёшку мне оставила бабушка ещё до свадьбы, а после развода, четыре года назад, Вадим съехал отсюда на съёмную.
– Римма Григорьевна, я вам в прошлом году зубы оплатила. Осенью – холодильник.
– И что, развалилась? – Она искренне удивилась. – Холодильник, между прочим, для внуков стоит, они же ко мне ходят. А зубы… Ты мне не одолжение делаешь. Ты обязана. Ты семью развалила, а я теперь одна со своим давлением.
– Я у Вадима два года ни копейки не прошу, – сказала я. – Может, и вам у меня не просить?
– Ещё бы ты у него просила! – Она привстала с табурета. – Я тебе тогда всё объяснила, забыла? Потянешь из него – внуков ко мне больше не отпустишь, я уж постараюсь. Всем расскажу, какая ты. Приставами она грозилась, ишь.
Я отвернулась к плите и включила чайник, хотя пить никто не собирался.
– Полиночка, – позвала Римма Григорьевна уже другим голосом, сладким. – Иди сюда, солнышко. Найди бабушке в телефоне, как там оплату сделать. Мама с карты за минуту переведёт, если ты ей покажешь.
Полина шагнула к ней. Бабушкин телефон в розовом чехле, протянутая рука, Полинина ладонь уже на полпути.
Я взяла телефон первой.
– Нет, – сказала я и положила его на распечатку, а распечатку подвинула к ней. – Ни санатория, ни зубов, ни холодильников. И Полину в это не впутывайте. Ей четырнадцать, а не сорок.
– Ты мне ещё указывать будешь?
– Буду. И без звонка больше не приходите. Я могу не открыть.
Она смотрела на меня долго, будто проверяла, не шучу ли. Потом бросила телефон в сумку, щёлкнула застёжкой и встала.
– Посмотрим, как ты запоёшь. Вадик скоро на ноги встанет, я ему с машиной помогу, – тогда и поговорим, кто кому должен. А это, – она ткнула пальцем в распечатку, – пусть полежит. Подумай.
Дверь она закрыла сама, без хлопка. Это было хуже, чем хлопок.
Я взяла распечатку со стола, хотела смять – и прижала магнитом к холодильнику. Пусть висит. Обведённую синей ручкой цифру я хотела видеть каждый раз, когда достаю молоко.
– Мам, а бабушка правда папе машину купит? – спросила Полина. – У неё откуда?
– Не знаю, – сказала я. И это была правда. Пока ещё.
В воскресенье Вадим привёз детей на полтора часа позже, чем обещал, и в квартиру заходить не стал.
Тёма проскочил мимо меня с мороженым, на ходу крикнул, что они ели шаурму, а папа дал ему порулить на парковке. Полина прошла молча, с пакетом, из которого торчала коробка с новыми наушниками.
– Мать купила, – сказал Вадим, проследив мой взгляд. – Мы с ней и с детьми в торговом центре были. Для внучки, говорит, ничего не жалко.
Он стоял на площадке, привалившись плечом к косяку, в рабочей куртке с оторванной пуговицей на нагрудном кармане. Похудел, обгорел до красноты. Выглядел, надо признать, как человек, у которого трудное время.
– Полинке на телефон кинь, там минус, – сказал он. – У меня до пятницы пусто.
– У тебя всегда до пятницы пусто.
– Не начинай, а? Скоро полегче будет. – Он улыбнулся, и я вспомнила, почему когда-то за него вышла: улыбался он так, будто уже всё решил за двоих. – Мать мне на машину даёт. «Солярис», двенадцатого года, мужик в Заволжье продаёт, я смотрел уже. В четверг переведёт.
– Куда переведёт?
– На карту, куда ещё. – Он похлопал по карману с оторванной пуговицей. – У меня сберовская валяется, я ей с развода не пользовался, мне ж налом платят. Хоть пригодится.
Я смотрела на этот карман и молчала.
Телефон у меня в руке дрогнул. На экране всплыло: «Госуслуги. У вас новое уведомление». Я перевернула его экраном вниз.
– Кто там? Ухажёр? – хмыкнул Вадим.
– Реклама.
– Ну-ну. – Он оттолкнулся от косяка. – Тёмке, кстати, кроссовки сама купи, у него опять нога выросла. Я не успеваю. И матери спасибо скажи, между прочим. Она тебя ещё жалеет.
Он спустился пешком, не дожидаясь лифта. Я закрыла дверь и только тогда перевернула телефон. Открывать уведомление не стала, и так знала, что в нём.
Полина сидела на кухне над коробкой с наушниками и не открывала её.
– Мам, – сказала она, не поднимая глаз. – Бабушка говорит, ты папу обобрала. Что квартира должна быть его, а ты его выгнала на съёмную.
– А ты что ответила?
– Ничего. – Она пожала плечами. – Она мне ещё две тысячи дала. На мороженое, чтобы у тебя не просить.
Две тысячи лежали на столе, сложенные вчетверо. Бабушкина манера: так же, вчетверо, она когда-то совала мне деньги на такси, когда я возила к ней Тёму. Про эти такси я потом слушала годами.
Телефон зазвонил в половине девятого. Римма Григорьевна никогда не здоровалась.
– Вадик тебе сказал? – спросила она.
– Сказал.
– В четверг перевожу ему шестьсот тысяч. Шестьсот! Всё, что на книжке было, и за Серёжин гараж, покойника моего, я его весной продала. Мать ради сына последнего не пожалеет. А ты ради меня санаторий зажала. Вот тебе и вся разница между нами.
– Римма Григорьевна…
– И Полинке я всё сказала. Пусть знает, кто в семье кого обобрал. Большая уже.
Вот тут и надо было сказать. Одной фразой: не переводите на его карту, отдайте продавцу из рук в руки. Она бы спросила почему, я бы ответила, и её деньги остались бы при ней. Я даже вдохнула. И услышала, как на том конце она уже набирает воздуху на новый заход – про давление, про ущерб, про обои. Четыре года я объясняла ей, почему ничего не должна. Объяснять ещё и это, слушать в ответ, что я лезу в сыновние дела, – не смогла. Не из расчёта. Просто не захотела больше ничего ей объяснять.
– Римма Григорьевна, – сказала я. – Ещё раз скажете Полине, что я обобрала её отца, – к детям не подойдёте. Ни в торговый центр, ни на мороженое. Я не шучу.
– Ты мне угрожаешь? Мне?!
– Предупреждаю. Вы же любите предупреждать.
Она бросила трубку. Я положила телефон рядом с двумя тысячами и пошла к Полине – рассказать, как на самом деле было с квартирой.
До четверга оставалось четыре дня. Сберовская карта лежала у Вадима в кармане, под оторванной пуговицей.
В четверг, в начале третьего, позвонил Вадим. Я была на работе и вышла на лестницу, потому что в трубке трещало от его крика.
– Ты что сделала?!
– Здравствуй, Вадим.
– Какое здравствуй! Мать перевела в двенадцать, я к мужику приехал, иду в банкомат – ноль! Ноль, понимаешь? Звоню на горячую линию, а мне девочка говорит: списание по исполнительному производству. Какое производство, Инна?!
– Алиментное.
Он замолчал. Было слышно, как где-то рядом с ним лает собака и мужской голос спрашивает: «Ну так что, берёшь или нет?»
– Ты когда успела? – спросил Вадим совсем другим голосом.
– В марте двадцать третьего. Через неделю после того, как твоя мама объяснила: попрошу у тебя денег хоть раз – детей к ней не пущу, она уж постарается. Я и не просила. Я отнесла судебный приказ приставам.
– Два года?! Два года ты молчала?
– Тебе письма приходили. На Заводскую, где ты снимал. И на Госуслуги, если бы ты хоть раз туда зашёл. Счёт твой арестован с прошлой весны. Всё, что на него приходит, сразу списывают в счёт долга.
– Какого долга? Я ж работаю!
– Где? – спросила я. – Официально ты нигде. Поэтому пристав считала по средней зарплате по стране. Треть на двоих детей, каждый месяц, два года с лишним.
Мужской голос в трубке снова спросил про «берёшь». Вадим рявкнул, чтобы тот подождал.
– Это мамины деньги, – сказал он тихо и зло. – Мамины, понимаешь? Не мои. Верни ей.
– Это твой долг. Твоим детям. Она перевела их тебе, а не мне.
– Да ты. – Он задохнулся. – Ты мать мою обобрала, ты это понимаешь? Пенсионерку!
– Скажи ей правду, Вадим. Сам. Сегодня.
– Какую правду? – Он вдруг засмеялся. – Скажу, что банк заморозил. Проверка у них, перевод большой, так бывает. Пусть думает, что банк. А ты потом сама разбирайся, раз такая умная.
Я молчала. Под лестницей хлопнула дверь, кто-то из бухгалтерии пошёл курить.
– И в субботу детей не жди, – добавил он. – Не до них мне теперь.
Прошлое воскресенье было первым за два месяца, когда он их вообще взял. Тёма до сих пор хвастался в школе, что рулил.
– Хорошо, – сказала я. – Тогда слушай ещё. Пристав говорила: при таком долге она может ограничить тебе права. Так что с машиной не торопись. И если матери не скажешь ты, я скажу сама. В первый же раз, как она спросит.
Он выругался и сбросил вызов.
Я постояла на лестнице ещё минуту. Потом вернулась к себе и доделала сверку, которую бросила на середине.
Вечером от Риммы Григорьевны пришло сообщение, первое за четыре дня: «Вадику в банке всё заблокировали, у ребёнка нервы. Не знаю, твоих ли рук дело, но чую. В среду в семь приду. Готовь деньги за санаторий, теперь и за нервы тоже».
Я ответила одним словом: «Приходите».
Во вторник, в обед, телефон пискнул сообщением из банка.
«Зачисление 600 000,00 ₽. Отправитель: УФК по Ярославской области (ГУФССП России)».
Вечером я открыла сайт турагентства, где два года подряд смотрела Адлер и закрывала вкладку. Пансионат в десяти минутах от моря, семейный номер, двенадцать дней, вылет десятого июля. Оплатила одним платежом. Тёма прыгал по дивану и выяснял, можно ли брать в самолёт маску с трубкой.
– Мам, откуда деньги? – спросила Полина. Она сидела рядом и смотрела на экран, где висело «Оплата прошла успешно».
– Папины алименты.
– Папа заплатил? – Она не поверила.
– Можно и так сказать.
Полина посмотрела на меня, потом на холодильник, но больше ничего не спросила.
В среду Римма Григорьевна позвонила в дверь ровно в семь, как и написала. Предупредила, как я и просила. Первый раз за четыре года.
На кухне она первым делом увидела распечатку на холодильнике.
– Висит, – сказала она с удовольствием. – Значит, думала.
– Думала, – согласилась я.
Она села на тот же табурет, поставила сумку на колени, щёлкнула застёжкой и достала блокнот. Настоящий, в клеточку, с цифрами столбиком.
– Значит, так, – сказала она. – Санаторий – это раз. Нервы – это два. У сына деньги в банке пропали, мои деньги, банк говорит – проверка, неделю уже проверяют. Я не сплю, давление под двести, в пятницу скорую вызывала. Это всё ты, я знаю. Ты ему всю жизнь поперёк. Так что теперь двести пятьдесят. И я забуду.
– Банк ничего не проверяет, Римма Григорьевна.
– Тебе откуда знать?
Я открыла на телефоне сообщение из банка и положила телефон перед ней, поверх блокнота. Она отодвинула его на вытянутую руку, достала из сумки очки, надела. Читала долго, шевеля губами. Я пролистнула на Госуслуги, к карточке производства. Там было написано: «Предмет исполнения: алименты на содержание несовершеннолетних детей. Должник: Лагутин Вадим Сергеевич. Остаток задолженности: 191 318 ₽».
– Это что? – спросила она. Голос у неё сел.
– Это ваши шестьсот тысяч, – сказала я. – Счёт Вадима арестован за долг по алиментам. До четверга долг был семьсот девяносто одна тысяча. Всё, что приходит на эту карту, списывают сразу. Вы перевели в двенадцать – в двенадцать и списали. А вчера они пришли ко мне. От приставов.
– К тебе, – повторила она.
– Ко мне. Два года назад вы объяснили, что я не должна ничего у Вадима просить. Я и не просила. Через неделю я отнесла приказ приставам, и они считали сами. Вы, Римма Григорьевна, заплатили алименты, которые ваш сын два года не платил Полине и Тёме.
Она сняла очки и положила их на блокнот. Руки у неё были спокойные, а лицо – нет.
– Верни, – сказала она. – Сейчас же верни. Это мои деньги. С книжки. За Серёжин гараж.
– Не верну.
– Я в суд подам!
– Подавайте. На Вадима. Вы переводили ему, не мне. Я получила то, что положено детям по приказу, – и то не всё.
– Ты! – Она поднялась, и Тёмин табурет проехал ножками по плитке. – На мои деньги! Да ты знаешь, сколько я их собирала?
– Знаю. Вы в воскресенье по телефону сказали.
– Отдай хотя бы половину. Себе оставь, раз так положено, а половину мне. Мне жить на что?
– Путёвка оплачена, – сказала я. – Адлер, двенадцать дней, десятого улетаем. Дети едут на море. Ваших шестисот, Римма Григорьевна, на три Кисловодска хватило бы. Только вы их отдали сыну.
Она смотрела на меня и вдруг прищурилась, как будто складывала в уме столбик.
– Подожди. В воскресенье. Я ж тебе звонила. Я ж сказала, что в четверг переведу. На его карту. – Она оперлась ладонью о стол. – Ты знала?
В дверях кухни стояла Полина. Я не слышала, когда она подошла.
– Знала, – сказала я.
– Знала. И промолчала. – Римма Григорьевна не кричала, и от этого было тяжелее. – Одно слово сказать. Одно слово. А ты.
– Я четыре года объясняла вам, почему ничего вам не должна, – сказала я. – В пятый раз объяснять не стала.
Она взяла сумку. Застёжка щёлкнула тихо, совсем не по-хозяйски. Блокнот остался на столе.
– Сына ты у меня отняла, – сказала она уже из коридора. – Внуков отнимаешь. Теперь вот и это.
Дверь снова закрылась без хлопка.
Полина так и стояла в дверях кухни.
– Ты правда знала? – спросила она.
– Правда.
Она кивнула, как взрослая, и ушла к себе. Дверь её комнаты тоже закрылась без хлопка – научилась.
Я осталась одна. Положила ладони на клеёнку и подождала, когда затрясёт. Не затрясло. Впервые за четыре года напротив меня никто не сидел с блокнотом и не высчитывал, сколько я должна. Тишина на кухне была моя.
Из Адлера мы вернулись двадцать второго. Тёма привёз пакет ракушек и одну сам приклеил суперклеем на магнит. Полина привезла загар и привычку отвечать мне через раз.
Римма Григорьевна мне не звонит. Полине пишет каждый день: какая погода, кормлю ли я их, не обижаю ли. Про деньги ни слова. Вадим машину купил: мать взяла кредит, «Солярис» оформлен на неё. Я видела фотографию у него на странице – за рулём, в тёмных очках. Детям за всё лето он так и не позвонил.
Пристав сказала, что в августе вынесет постановление об ограничении его прав. Машина записана на мать, но водить её собирается он. Скоро – без прав.
В сентябре Полине пятнадцать. Бабушка написала ей, что придёт поздравить, если меня не будет дома.
Одно слово ей тогда по телефону – и деньги до сих пор лежали бы у неё на книжке.
Распечатка с Кисловодском так и висит на холодильнике. Поверх неё теперь Тёмина ракушка, кривая, с засохшей каплей клея.
Назвала «лимитой» и выгнала в ночь. Свекровь не ждала, что сын отменит командировку ради «чужой»