– Костику эта комната мала будет, – сказала тётя Зоя и отодвинула тюль.
Она стояла посреди комнаты в пальто и в уличных ботинках. Смотрела во двор так, будто уже прикидывала, куда встанет кровать.
– Ботинки сними, – сказала я.
Она не сняла. Постучала костяшкой по батарее, послушала звук.
– Тёплая?
– Тёплая.
– Хоть что-то в этом доме тёплое.
Костя топтался в прихожей с коробкой торта на вытянутых руках.
– Инн, куда поставить? – спросил он.
– На стол.
Он прошёл на кухню боком и задел плечом косяк. Тридцать пять лет мужику, а руки до сих пор не знают, куда себя деть.
Тётя Зоя села первой, пальто расстегнула, но снимать не стала. Сумку поставила на середину стола – туда, где девять лет стояла лампа Нины Тимофеевны. Лампу она подвинула к окну, как двигают лишнее.
– Инн, ну что ты как чужая, – сказала она. – Чай поставь.
Я поставила чайник.
– Мы по делу, – начала тётя Зоя. – Костик с Алёной в сентябре расписываются. Жить им негде.
– Снимают?
– Снимают. Каждый месяц чужим людям отдают, а своего угла нет.
Костя смотрел в стол. Он всегда так сидел у чужих – спина прямая, руки под столом.
– И что? – спросила я.
Тётя Зоя отодвинула чашку и сложила руки перед собой, как учительница.
– Оформи дарственную на Костю. Пока по-хорошему, пока родня жива.
Чайник вскипел и отключился. Я не стала вставать.
– Нет, – сказала я.
– Ты подожди «нет». Ты послушай сначала. – Она подалась вперёд. – Нина Тимофеевна мне тётка родная. Родная, понимаешь? А ты ей кто? Бабка двоюродная. Седьмая вода.
– Завещание на меня.
– Завещание мы тут обсуждать не будем, – отрезала она. – Мне юрист ещё осенью сказал: с завещанием ловить нечего, суд только деньги вытянет. Я поэтому и пришла по-человечески, а не с бумажками.
Значит, к юристу она сходила. Значит, считала уже.
– Мам, – сказал Костя.
– Что «мам»? Я правду говорю. – Тётя Зоя повернулась ко мне всем корпусом. – У вас с Юлькой две квартиры на двоих. Твоя однушка стоит, дочь там живёт. А у Костика ни метра. Это по совести?
– По совести – это когда человека девять лет из больницы домой возят.
– Ой, вот только не начинай считать.
– Я и не считаю. Я помню.
Она махнула рукой, будто отгоняла муху.
– Мы бы помогли, если бы ты попросила. Ты же не просила никогда. Ты гордая.
– Я просила. В прошлом марте, когда она слегла. Я тогда сиделку искала с проживанием – сорок пять тысяч в месяц. Я тебе три раза звонила.
– Сорок пять тысяч? – Тётя Зоя даже выпрямилась. – За что там сорок пять? За что?!
– За то, что человек ночью не спит.
Костя кашлянул в кулак.
– Инн, мы ж тебя не гоним, – сказал он. – Ты живи сколько хочешь. Это просто бумага.
– Бумага – это когда собственник ты, – сказала я. – А я тут живу по твоей доброте. Пока ты добрый.
– Ну зачем ты так сразу, – сказала тётя Зоя.
Она встала и прошлась по кухне. Открыла шкафчик над мойкой, посмотрела, закрыла. Потом взяла с подоконника лампу Нины Тимофеевны – ту, с тряпичным абажуром, прожжённым с одного бока, – повертела в руках.
– А этот хлам ты куда денешь?
Вот на этом у меня всё и кончилось.
Я забрала лампу и поставила её обратно на стол, на середину, а её сумку сдвинула к краю.
– Никакой дарственной не будет, – сказала я. – Ни в сентябре, ни потом. Допивайте и езжайте, мне завтра на смену к семи.
Тётя Зоя застегнула пальто. Медленно, сверху вниз, пуговицу за пуговицей.
– Ты подумай, Инночка. Неделю подумай. А то ведь родня спросит, как ты себя повела.
Дверь я за ними закрыла, но не сразу. Постояла в прихожей.
На площадке тётя Зоя не пошла к лифту. Она остановилась и заговорила в телефон – держала его перед ртом, как рацию, и голос её было слышно через дверь:
– Нет, не подписала пока. Ничего, дожмём. Я тебе потом всё расскажу.
Через четыре дня они приехали без звонка, в девять вечера.
У меня сидела Юля – она заходит по средам, привозит мне творог с рынка и забирает бельё, которое я почему-то до сих пор ей глажу. Звонок в дверь был длинный, в два приёма.
– Открывай, Инна! Я знаю, что ты дома! – это было слышно уже на весь этаж.
Костя вошёл первым и дверь за собой не закрыл. Так она и стояла открытая всю дорогу – и лестничная площадка слушала.
– Ты людям в глаза смотреть можешь? – начала тётя Зоя прямо с порога. – Ты бумаги подсунула умирающей женщине! Когда она уже никого не узнавала!
– Она до последнего дня кроссворды отгадывала, – сказала я. – Шариковой ручкой. Журналы в тумбочке лежат, можешь посмотреть.
– Все всё понимают!
Снизу вышла соседка с пятого, встала на полпролёта и сделала вид, что ищет что-то в сумке.
– Тёть Зой, давайте дверь закроем, – сказала Юля.
– Пусть слушают! Я не ворую ничего, мне стыдиться нечего!
Юля посмотрела на меня. У неё лицо матери моей покойной, особенно когда она просит.
– Мам. – Она сказала это тихо. – Она же бабушкина сестра. Ты потом не отмоешься, тут все свои.
Из-за этих её слов я и села обратно за стол вместо того, чтобы выставить их на площадку. Из-за одного слова «сестра».
Тётя Зоя сразу это почувствовала. Она всегда чувствует, где мягко.
– Вот, – сказала она и села напротив. – Вот и умница. Давай нормально поговорим.
Костя всё это время стоял у холодильника.
– Инн, – сказал он, – я в субботу в гараж заеду, аккумулятор сниму. Ключ у меня, да?
– У тебя.
Мотоцикл его стоит в гараже Нины Тимофеевны третий год. Поставил «на месяц», в мае, при ней ещё. Крышу там в позапрошлом году затопило, и чинила крышу я. И взносы за гараж я плачу второй год, с самого наследства, — квитанция приходит на мою фамилию.
– Инна, я по-хорошему прошу, последний раз, – сказала тётя Зоя. – Покажи мне завещание. Своими глазами хочу увидеть.
Я вышла в комнату и принесла папку. Серая папка на завязках, в ней всё: свидетельство о праве на наследство, выписка из реестра, квитанции. Я положила её на стол и накрыла ладонью.
– Хочешь читать – иди к нотариусу, пусть он тебе и объясняет. Свидетельство я получила в сентябре прошлого года, через полгода, как положено. В выписке одна фамилия. Моя.
– Ты мне не даёшь?
– Я тебе даю адрес нотариуса. – Я убрала папку под руку. – А здесь ты ничего трогать не будешь.
Тётя Зоя усмехнулась и посмотрела на Юлю, ища поддержки. Юля отвернулась к окну.
– За девять лет ты была в этой квартире два раза, – сказала я. – На её восемьдесят пять и на поминках. Во второй раз ты уехала с судками.
– Судки мне Клава собрала!
– Я помню, кто собрал.
Она поднялась рывком, и табурет качнулся за её спиной.
– Ну хорошо, – сказала она уже от двери. – Ну хорошо, Инна. Значит, по-хорошему ты не хочешь.
Ночью в семейном чате, где восемнадцать человек и все поздравляют друг друга с праздниками, появилось её сообщение. Длинное, на весь экран.
Утром я его прочитала, стоя в раздевалке.
«Инна подсунула умирающей тётке бумаги и забрала квартиру. Пусть родня знает, какая она».
Под сообщением стояли два больших пальца и один смайлик с цветочком. Тётя Клава написала: «Зоя, не при детях». Больше никто ничего не написал. Восемнадцать человек молчали весь день, и это молчание было хуже пальцев.
Я не ответила. Я весь день раздавала талоны и принимала карты, а телефон лежал в кармане халата и грелся о ногу.
В четыре часа пришло личное сообщение:
«Инночка, давай по-хорошему. Я на тебя зла не держу».
А через минуту – голосовое. Полторы минуты.
Я нажала на него уже дома, не разуваясь, стоя в коридоре.
– Костя, слушай сюда, – сказала тётя Зоя мне в ухо, и было слышно, как у неё на кухне капает вода. – Про деньги с ней вообще не говори. Про Нину говори. Что Нина сама хотела, чтоб квартира в семье осталась. Что она тебя маленького нянчила, ты вспомни чего-нибудь. Она поплачет и подпишет. Она всегда подписывает, если ей про совесть. И не вздумай ляпнуть, что вы с Алёной уже обои смотрели.
Пауза. Вода капает.
– И это… Я ж тебе сто раз говорила. Мне Нина ещё в шестнадцатом году сказала, что завещание на Инку написала. Я тогда и решила: раз так – пусть Инка и возит. Пусть узнает, почём эта квартира. Ну вот, узнала. Теперь пусть отдаёт по-хорошему.
Запись кончилась.
Я стояла в куртке и в сапогах посреди коридора и слушала её ещё раз. Потом ещё.
Девять лет. Все эти девять лет я думала, что ей просто некогда: работа, огород, давление. Я даже оправдывала её перед Ниной Тимофеевной – говорила, что Зоя звонила, когда она не звонила.
Я переслала голосовое Юле и себе в сохранённые. Сразу, двумя нажатиями, не раздумывая.
Через сорок минут в переписке на её месте висела серая строчка: сообщение удалено. И ещё одно, поверх: «Не то нажала. Не слушай, там не тебе».
Юля приехала в одиннадцатом часу, в куртке поверх домашнего.
– Мам, я три раза прослушала. – Она положила телефон экраном вниз. – Кидай в общий чат. Прямо сейчас, ночью, чтобы утром все проснулись и прочитали.
– Нет.
– Мам! Там восемнадцать человек. Через час от неё ничего не останется. Она же сама всё сказала, тебе даже говорить ничего не надо.
– Я сказала – нет.
– Почему?! – Юля почти крикнула. – Ты её жалеешь?
Не жалела я её. Ни капли.
– Не хочу, чтобы Нину Тимофеевну обсуждали в чате между рецептами и открытками, – сказала я. – И просить их мне поверить я тоже не хочу. Ни одного человека не хочу просить.
– Это гордость, мам.
– Называй как хочешь.
Юля уехала злая. Я села за стол, под лампу, и написала тёте Зое сама:
«Приезжайте в субботу в двенадцать. С Костей».
Ответ пришёл через полминуты:
«Умница. Я знала, что ты всё правильно поймёшь».
Телефон я положила в карман фартука и до субботы оттуда не вынимала.
Юля приехала в одиннадцать, хотя я её не звала.
– Я в комнате посижу, – сказала она, снимая куртку. – Не буду вам мешать.
– Ты же на работе сегодня.
– Отпросилась.
Она прошла на кухню, посмотрела на телефон, который лежал у меня на столе экраном вверх, и всё поняла.
– Мам. Ты им дашь послушать?
– Дам.
Юля постояла, потом села на край табурета – так садятся, когда собираются сразу встать.
– Только не при Косте, – сказала она. – Пожалуйста. Он-то тут при чём? Он же дурак дураком, мам, он правда думает, что это его мать за него хлопочет. Выведи его на лестницу, дай ей послушать одной, и всё.
– Он её привёз. На своей машине.
– Он сына привёз. Не понимаешь, что ли?
– Понимаю, – сказала я.
Больше мы об этом не говорили.
Тётя Зоя приехала в одиннадцать сорок. Нарядная – в костюме, с брошкой, волосы уложены. С папкой.
Костя пришёл в рубашке, заправленной в джинсы, и от этого выглядел ещё моложе и ещё несчастнее.
– Я к нотариусу записалась на понедельник, на десять, – сказала тётя Зоя, едва сев. – Паспорт твой нужен и выписка. Я узнавала: дарение между близкими родственниками налогом не облагается, вы с Костей двоюродные, но это ничего, там через Нину считается… в общем, разберёмся на месте.
Она достала из папки чистый лист и ручку. Костя положил на стол свой паспорт – аккуратно, обложкой вверх, как в паспортном столе.
– Ты живи, конечно, – сказал он. – Сколько хочешь живи, Инн. Мы ж не звери.
– И Нина бы так хотела, – подхватила тётя Зоя. – Чтоб квартира в семье осталась. Она ж Костика маленького нянчила, ты вспомни.
Я посмотрела на Костю.
– Нянчила она тебя?
– Ну… – Он потёр шею. – Нянчила, наверное. Я маленький был.
– Тебе это мать сказала?
– Инна, ты чего добиваешься? – Тётя Зоя стукнула ручкой по столу. – Мы к тебе с открытой душой!
– Душно, – сказала я и пошла в прихожую.
Я открыла входную дверь настежь и вернулась. На площадке пахло чужим супом, и снизу уже поднималась соседка с пятого – в тапках, с мусорным ведром, которое ей совершенно не нужно было выносить в двенадцать часов дня.
Я положила телефон на середину стола, рядом с паспортом, и включила громкую связь.
Голос тёти Зои вышел из телефона и заполнил кухню целиком.
«…Про деньги с ней вообще не говори. Про Нину говори… Она поплачет и подпишет. Она всегда подписывает, если ей про совесть. И не вздумай ляпнуть, что вы с Алёной уже обои смотрели».
– Выключи, – сказала тётя Зоя и потянулась к телефону.
Я накрыла его ладонью.
«…Мне Нина ещё в шестнадцатом году сказала, что завещание на Инку написала. Я тогда и решила: раз так – пусть Инка и возит. Пусть узнает, почём эта квартира».
Тишина стояла такая, что слышно было, как в подъезде хлопнула дверь.
Костя смотрел на телефон, потом на мать, потом опять на телефон.
– Мам, – сказал он. – Это ты сейчас?
– Это не тебе, – быстро сказала тётя Зоя. – Это я не тебе посылала, я перепутала…
– Ты знала про завещание? – Костя говорил медленно, будто читал с листа. – Ты знала в шестнадцатом году?
– Костя, не лезь.
– Ты знала и не ездила к ней?
Тётя Зоя выпрямилась и посмотрела на сына сверху вниз – хотя он сидел, а она стояла, и всё равно получилось сверху.
– А что я, должна была ей памперсы менять? – сказала она. – За чужую квартиру? Я, между прочим, тоже не девочка, у меня давление сто восемьдесят!
Вот это она сказала громко. И на площадке это тоже услышали.
– Ты знала восемь лет, пока она была жива, – сказала я. – Ты знала с шестнадцатого года и нарочно не приезжала. Не потому что давление, не потому что огород. Нарочно – чтоб мне было тяжелее. Ты меня наказывала за её завещание, о котором я сама узнала только у нотариуса, после похорон.
– Инна…
– А теперь пришла за квартирой и сына с собой притащила, чтоб он мне про совесть рассказывал. По бумажке, которую ты ему надиктовала.
– Дверь закрой! – зашипела она. – Дверь закрой, соседи слушают!
– Пусть слушают.
Костя встал. Он взял со стола свой паспорт, подержал его в руках и сунул в задний карман.
– Я в машине подожду, – сказал он и не посмотрел ни на неё, ни на меня.
Уже в дверях обернулся:
– Инн, я мотоцикл заберу из гаража. На той неделе.
– Не надо, – сказала я. – Пусть стоит.
Он кивнул и вышел.
Тётя Зоя собирала папку долго, руки у неё не слушались, лист съехал на пол, и она за ним нагнулась.
– Удали запись, – сказала она.
– Пусть лежит.
– Ты пожалеешь. Ты одна останешься, Инна, совсем одна. Ты мне это ещё припомнишь.
– На юбилей свой меня не зови.
Лифт приехал, двери разошлись, и она уехала.
Юля вышла из комнаты, когда я закрывала дверь. Куртку она уже надела.
– Ну вот, – сказала она. – Теперь у него никакой матери нет. Хорошо получилось, мам.
И ушла по лестнице, не дожидаясь лифта.
Я постояла, держась за ручку. Потом села на табурет в прихожей, прямо в фартуке.
Девять лет я стеснялась того, что устала. Перед ней стеснялась, перед родней, перед самой собой.
Больше не стесняюсь.
Замок я сменила в тот же вечер. Мастер приехал через час, работал сорок минут, отдал четыре ключа. Два я отнесла Юле, два лежат у меня в ящике – просто лежат.
В общем чате с того дня тихо. Тётя Клава прислала мне сердечко в личные сообщения и в чате не написала ничего. Тётя Зоя не звонит и не пишет – ни разу за три недели.
Костя женится двадцатого сентября. Мотоцикл его стоит в гараже Нины Тимофеевны, ключ у него, аккумулятор он так и не снял.
В октябре тёте Зое семьдесят. Родня уже скидывается на ресторан, Юля видела сообщение в чате. Меня позовут – я знаю, что позовут.
Тюль я поправила в ту же субботу, вечером. Он висит ровно.
— Это квартира моего сына! — заявила свекровь. — Ты здесь временно». Вскоре её «сыночек» жил тут один.