— Мам, доставай свою кубышку. Тебе на неё всё равно уже ничего не надо.
Галина поставила рабочую сумку на табурет.
Кухня, двушка в Мотовилихе, четверть третьего. Дочь сидела на её месте у окна, спиной к плите, и гоняла ногтем крошку по клеёнке. Приехали без звонка — Карина, зять Руслан и Мирон.
— Нам одобрили. Первый взнос восемьсот. Семьсот у тебя лежит, сотку добавим сами.
— Здравствуй, — сказала Галина.
— Мам, ну не начинай с порога.
Мирон сидел на низкой табуретке у батареи — той самой, с которой доставал до крана, — и возил машинку по плинтусу. Считал вслух до двадцати, сбивался на семнадцати, начинал заново. Через две недели в школу.
Карина встала и открыла холодильник. Как у себя.
— Это что, окрошка на сыворотке? Мам, ну кто так делает. — Кастрюля уехала вглубь. — Арбуз мы заберём, Мирошеньке полезно.
На столе стояла коробка зефира за сто двадцать рублей — принесли. Под неё полагалось семьсот тысяч.
Руслан прислонился к косяку и листал телефон. Поздоровался кивком в сторону плиты.
В кухне было тридцать четыре, вентилятор гонял горячий воздух по кругу.
— Мы смотрели на Парковом. Двушка, сорок шесть метров, четыре миллиона, хозяева до декабря съедут. — Карина уже ходила по коридору и заглядывала в комнаты. — Мам, а сервант этот тебе зачем? Мы бы его к себе забрали, у нас пусто будет.
— Мне с первого дают завпроизводством, — сказала Галина. — Плюс двенадцать к окладу.
— Вот и отлично! Значит, тебе вообще этих накоплений не жалко. — Дочь вернулась в кухню и села обратно. — Мам, ну ты сама подумай. Пятьдесят четыре метра на тебя одну. Дача не нужна, машины нет. Ты почти на пенсии. Тебе уже ничего не надо, а нам жить.
Галина взяла со стола пустую чашку и поставила в раковину. Одну.
— Почти?
— Ну а как. Пятьдесят два.
— До пенсии восемь лет.
— Восемь лет ты будешь на своей раздаче стоять, я поняла. — Карина мотнула головой, и серьги-кольца в пол-ладони качнулись у щёк. — Мам, я не прошу подарить. Я прошу поддержать. Мы же одна семья.
Молчание она приняла за согласие и пошла дальше без паузы.
— И кухню нам потом поможешь собрать. И на шторы дай тысяч тридцать, у нас всё в этот взнос уйдёт подчистую.
Руслан наконец оторвался от экрана:
— Карин, я вниз, машину переставлю. Там под знак встал.
Дверь хлопнула. Галина взяла с батареи рабочую одежду и пошла в ванную — халат и косынку в машинку, они с пятницы пахли столовой.
Вода шумела недолго. Она закрыла кран, чтобы вытащить фильтр, и через тонкую дверь услышала кухню.
— Да сидит она в ванной, не слышит. — Голос Карины шёл на всю квартиру: телефон лежал на столе экраном вверх, а руки у неё были в мамином креме. — Русь, ну она согласится, куда денется. Она эти деньги всё равно какому-нибудь охраннику своему оставит или государство заберёт. Нам нужнее.
— Ты помягче давай, — сказал динамик. — Упрётся ведь.
— Не упрётся. Ей ничего не надо, ей бы внука видеть.
Мать была назначена вкладом до востребования. Востребовали.
Галина вышла из ванной с тазом.
— Арбуз в пакете у двери, — сказала она.
«Охраннику». Значит, в школе уже шепчутся, и до Карины дошептали.
Уехали в четыре. Она села за стол и открыла приложение.
Первого числа каждого месяца, пять лет подряд, двенадцать тысяч уходили на карту хозяйке квартиры на Куйбышева — половина их съёма. Шестьдесят платежей. Семьсот двадцать тысяч. На двадцать больше, чем у неё сегодня просили.
Ещё четырнадцать раз по двенадцать девятьсот — кредит на оборудование для кабинета: лампа, кушетка, стерилизатор, обучение. Сто восемьдесят тысяч и шестьсот рублей сверху. Кабинет дочь бросила через семь месяцев, кушетку продала за девять, лампу отдала подруге.
Семьсот тысяч на её счету лежали не с неба. Триста двадцать — страховка за мужа, пришла в восемнадцатом. Остальное набиралось восемь лет: летний лагерь, где она кормила три смены подряд, и поминальные обеды — в столовой их брали по очереди, а она брала все.
В сентябре прошлого года Карине понадобилось платное обследование. Галина написала завучу заявление на матпомощь, пятнадцать тысяч. В феврале — второе, ещё пятнадцать. Ольга Вадимовна оба подписала не глядя.
В своём аккаунте дочь тогда написала: «мама нас поддерживает, мы одна команда». Под фотографией моря.
Квартира была материна. Мать умерла в две тысячи одиннадцатом, других наследников не нашлось, и с тех пор в свидетельстве стояла одна фамилия — её. Прописаны двое: она и Карина. Дочь съехала пять лет назад и прописку держала «на всякий случай». Муж умер в семнадцатом, на смене, между Кунгуром и Пермью.
В июне она расписалась с Николаем Фёдоровичем. Вдовец, работает в школе на вахте, живёт в своей комнате в бывшем общежитии на Лебедева. К ней не вселялся и не прописывался — так решила она, ещё до заявления. Дочери не сказала: та уже разваливала двоих до него, один раз по телефону, второй раз при людях.
В четверг, двадцатого, в двадцать два сорок в дверь позвонили.
Карина стояла с пакетами. За ней — Мирон в пижамных штанах, с рюкзаком, сонный. Руслан тащил сумку и коробку с квадрокоптером.
— Хозяйка выставила на три дня, у неё сын с югов вернулся. Нам некуда, мам.
— Некуда?
— Ну не на вокзал же с ребёнком!
Мирона положили в маленькой комнате, на диване. Он уснул за четыре минуты и во сне продолжал считать.
Три дня растянулись.
В пятницу Карина загрузила машинку своим бельём поверх её халатов и вывесила на балконе так, что снять свои Галина уже не смогла. В субботу открыла верхний шкафчик, где стояли банки с прошлого года, и выставила три на стол: «мам, ну ты же не съешь». В воскресенье велела Мирону не бегать по коридору, потому что «бабушка у нас теперь занятая, у неё своя жизнь».
Руслан к вечеру занял единственную свободную розетку в комнате и до полуночи гонял индикаторы на квадрокоптере. Шестьдесят тысяч, куплен весной под съёмку свадеб. Свадеб не случилось ни одной.
В понедельник Карина зашла в ванную и вышла оттуда с зубной щёткой, которую держала двумя пальцами.
— Мам. А это чьё?
Галина закрыла дверцу кухонного шкафчика.
— Моего мужа.
Секунду в квартире было тихо.
— Какого мужа?! — Карина шваркнула щётку на тумбочку. — Ты что, замуж вышла?! И молчала?! Мать родная замуж вышла и дочери не сказала!
— В июне.
— Да он же вахтёр! Ему шестьдесят! Мам, ты в своём уме вообще?! — Она уже кричала на весь коридор. — Раз у тебя мужик появился — пусть он вас и содержит! А квартиру продавайте и нам на взнос отдавайте, вам двоим и комнаты его хватит!
— Мужик, — повторила Галина и вытерла руки о полотенце.
— А что не так?! Я мать! У меня ребёнок в первый класс идёт, у него портфель за четыре тысячи, а ты тут вторую щётку завела!
— Утром вы уедете.
— Никуда я не уеду. — Карина села на табурет и сложила руки. — Я тут прописана, между прочим. Я имею право здесь жить, и Мирошеньку пропишу, если захочу, и никто мне слова не скажет. А будешь выгонять — напишу в опеку, что бабушка внука на улицу выставила. Ты бабушка или кто?
Из маленькой комнаты вышел Мирон и спросил, будут ли завтра блины.
— Иди спать, — сказали обе.
Уехали они во вторник в обед, оставив в холодильнике пустую полку и в ванной чужой шампунь.
В среду Галина отпросилась на два часа и сходила к юристу на Уральскую. Женщина лет сорока выслушала, ничего не записывая, и сказала прямо.
— Иск о признании утратившей право пользования. Основание — добровольный выезд, своя семья, наём, ребёнок ходит в школу в другом районе. Нужны договор найма, показания соседей, ваши платёжки. От трёх до восьми месяцев.
— А деньги за аренду? Пять лет.
— Это дар. Обратно не берётся никак.
— Ясно.
— И ещё. — Юрист посмотрела поверх монитора. — Пока дочь зарегистрирована, она вправе зарегистрировать к себе ребёнка. Вашего согласия на это не требуется. Так что не тяните.
Аванс — двадцать пять тысяч. Галина заплатила в тот же день.
Первого сентября она была в столовой в половине седьмого. Сто двадцать первоклашек, сладкие пирожки, компот, приёмка на послезавтра. В десять её позвали на крыльцо — на линейку выходили все, включая кухню.
Она вышла в белом халате и косынке. Стояла с краю, у клумбы, рядом с Ольгой Вадимовной.
Карина появилась после первого звонка. В белых джинсах, с сумкой на золотой пряжке, Мирон рядом — рубашка, галстук-бабочка, гладиолусы у неё в руке. Его собственная линейка была в девять, у дома на Куйбышева. Она успела.
И пошла прямо через двор, между родителями.
— Люди! Вы посмотрите на неё! — Голос у неё был поставлен ещё с кабинета. — Вот она стоит, повариха ваша! Внуку на портфель пожалела, а сама тайком замуж выскочила! Мужика себе завела и внука на него променяла!
Двор развернулся.
— Ты выбрала мужика вместо внука! Деньги прячет, а ребёнок в чужом ходит! Бабушка называется!
Галина поправила косынку.
Руслан стоял в трёх шагах и снимал. Зять работал в режиме оператора: брал крупно, в кадр не входил.
Николай Фёдорович стоял на крыльце у турникета и с места не сошёл. У него был пост.
— Карина, — сказала Ольга Вадимовна. Тихо, но во дворе стало слышно всем. — Вы бы не здесь. В прошлом году Галина Матвеевна дважды писала заявление на матпомощь — на ваше обследование. Я оба подписывала. А вы в те же числа выкладывали море.
Пауза вышла длинная.
— Заявления у меня подшиты, — добавила завуч. — С датами.
Гладиолусы в руке Карины медленно пошли вниз, головками к асфальту.
Руслан опустил телефон.
— Карин. Поехали.
Он взял Мирона за руку и повёл к воротам.
— Ба, — обернулся Мирон, — а у меня тоже линейка была.
— Знаю. Ты молодец.
Больше Галина не сказала ничего.
— Спасибо, Ольга Вадимовна. Мне на раздачу.
В два часа, между обедом и мойкой, она открыла приложение и отключила регулярный платёж. Шестьдесят первый не ушёл.
В приложении это называлось «отключить регулярный платёж». В семье это называлось иначе.
Потом одно сообщение, без обращения: «Замок меняю сегодня. Вещи забрать в субботу с десяти до двенадцати».
Семьсот тысяч разошлись не туда, куда рассчитывала Карина. Двадцать пять — юристу. Пять двести — две личинки и работа мастера. Тридцать одна — разводка по квартире: в подъезде меняли стояки, а внутреннее каждый собственник за свои. Остальное осталось лежать.
Иск ушёл в суд четвёртого.
В субботу Карина пришла ровно в десять, одна. Молча собрала два пакета из маленькой комнаты, зимнюю куртку и коробку с посудой.
— Я в опеку написала, — сказала она у двери. — Уже приняли. Приедут, посмотрят, как ты с ребёнком поступила.
Галина прошла к столу и положила две бумаги. Не сказала ничего.
Первая — распечатка со счёта, шестьдесят строк, одно и то же назначение. Вторая — копия искового со штампом канцелярии.
Карина читала долго, губы шевелились.
— Ты меня выписывать собралась? Я тут прописана!
— Ты тут не живёшь пять лет. Числиться — не жить.
— Я имею право!
— Договор найма на Куйбышева у меня есть. Я половину пять лет оплачивала, мне хозяйка скан присылала. — Галина забрала распечатку и убрала в шкаф. — В опеку я его отнесу сама. Вместе с квитанциями.
Дочь потребовала расписку, что вещи забраны все. Расписку она написала.
Опека приехала во вторник, две женщины с вопросами и бланком. Посмотрели комнату, спросили, где фактически проживает ребёнок и в какой школе учится. Получили копии. Через десять дней пришёл ответ: оснований не установлено.
Люся с раздачи узнавала всё раньше остальных — у неё сын возит для того же сервиса, куда осенью устроился Руслан. Квадрокоптер он продал за двадцать пять, коробка ушла вместе с ним. Ипотеку без первого взноса банк не дал. В ноябре хозяйка на Куйбышева подняла цену, и они съехали в однушку в Закамске, к железке.
Заседаний было три. Ольга Вадимовна ездила свидетелем, потому что её попросил юрист, и рассказывала про заявления с датами. Соседка с четвёртого подтвердила, что дочь съехала пять лет назад и появлялась редко. Решение вынесли в марте, в апреле оно вступило в силу. С регистрационного учёта Карину сняли в тот же месяц.
Карина позвонила один раз, в мае. Сказала, что мать ей больше не мать, к Мирону чтоб не подходила и не звонила, и что она всё расскажет ему, когда подрастёт. В июне Галина видела его у поликлиники на Лебедева, издалека, в чужой шапке. Не подошла.
Николай Фёдорович так и не прописался. Она решила это ещё до загса и решения не меняла. Стояки в подъезде доделали в июле.
Детскую табуретку — ту, с которой Мирон доставал до крана, — она отнесла на антресоль.
Так я тебе мешаю? Ну скажи прямо, не намекай! -огрызнулась золовка