Я вынула противень и поставила его на подставку у окна.
– Мам, держите дверь, мы с коробками! – крикнул Виталик с площадки.
Дверь я придержала плечом. Мимо проплыл угол шкафа, потом велосипед с ободранным крылом, потом Жанна в расстёгнутом пуховике.
– Нина Аркадьевна, кресло ваше мы пока на площадку вынесли, – сказала она. – Оно же совсем старое.
Кресло стояло у лифта, боком, ножками к стене.
– Пирог стынет, – сказала я.
– Потом, мам, – ответил Виталик и понёс в комнату свёрнутый матрас.
Пирог мы так и не съели. К полуночи большая комната стала Алисиной, мои вещи снесли в маленькую, ту, что окном во двор, и раскладушку поставили вплотную к швейной машинке. Квартиру я приватизировала в девяносто восьмом, одна, на себя. Теперь в ней ночевало четверо.
– Ба, я твои катушки на подоконник сложила, – сказала Алиса, не поднимая глаз от телефона.
– Сложила и сложила.
Утром на кухне не оказалось сахарницы. На её месте стояла белая банка с иностранной надписью.
– Я тут разобрала немножко, – сказала Жанна и щёлкнула чайником. – Вы не сердитесь. У вас просто всё вперемешку было.
– А сахарница где?
– В нижнем ящике. Она же ни к чему не подходит.
Через неделю на холодильнике появился листок, приклеенный скотчем. Маркером, крупно: душ до девяти, ужин в восемь, телевизор до десяти.
– Это для Алисы, – объяснила Жанна. – Ей режим нужен, у неё экзамены весной.
– А телевизор ей чем мешает?
– Стена тонкая.
Я стала смотреть новости без звука. За сорок лет глухоты на левое ухо я научилась понимать дикторов по губам – не всё, но главное.
Кресло простояло на площадке четыре дня. Кто-то из соседей поставил на него ящик с рассадой, и на спинке остались два тёмных круга. Виталик занёс кресло в квартиру и прислонил к стене в коридоре, как доску.
– Мам, ну высохнет, – сказал он. – Что ты как маленькая.
– Оно не мокрое. Оно грязное.
– Ну постираешь чехол.
Чехол на этом кресле не снимается. Он это знал лет с двенадцати – он на этом кресле уроки делал, ноги на подлокотник.
В субботу я вынесла ведро. Наверху, поверх картофельных очисток, лежала моя чашка. Белая, с синей полоской, с отбитой ручкой.
Я достала её, вымыла горячей водой с содой и поставила на полку, на прежнее место, сколом к стене.
– Нина Аркадьевна, она же битая, – сказала Жанна от плиты. – Я вам нормальную куплю, там набор был по акции.
– Эта чашка будет стоять здесь, – сказала я. – А кресло вы мне отчистите. Сегодня.
– Я?
– Вы его выносили.
Жанна посмотрела на меня так, будто я попросила её вымыть весь подъезд. Постояла, потом достала из-под раковины щётку и ушла в коридор. Чистила она минут пять, коротко и зло, и после этого два тёмных круга стали одним большим.
Вечером я села в кресло впервые за месяц. Виталик глянул на меня из коридора и ничего не сказал.
Пенсия приходит десятого. Девятого октября Виталик сел на кухне напротив меня и накрыл ладонью стол, будто придавил что-то живое.
– Мам, давай карту.
– Зачем тебе моя карта?
– Ты в магазине два раза пин неправильно набрала. Кассирша мне сказала, я её знаю.
– Я один раз набрала. И сразу вспомнила.
– Мам. – Он отодвинул солонку на середину. – Ты список пиши, а я привезу. Тебе тяжело с сумками по лестнице.
Лифт у нас работает. Он сам на нём поднялся час назад.
Из коридора вышла Жанна с полотенцем на плече.
– Пенсия у нас теперь общая, Нина Аркадьевна, – сказала она. – Мы одна семья. Вы за свет платите, мы за продукты. Сколько у вас там выходит, тысяч двадцать шесть?
– Двадцать шесть тысяч четыреста.
– Ну вот. Хорошая пенсия, между прочим. Моя мать на четырнадцать жила и не жаловалась.
Карту я отдала. Не потому что согласилась. Просто он сидел и держал руку ладонью вверх, и надо было или положить туда карту, или встать и уйти к себе – а уйти к себе значило, что он останется сидеть на моей кухне с протянутой рукой.
Через три дня кончились таблетки от давления. Я написала название на листке и отдала ему.
– Мам, я взял другие, – сказал он вечером и выложил на стол незнакомую коробку. – Дешевле в три раза, вещество то же самое, мне в аптеке объяснили.
– Мне врач те выписал.
– Врачам за те приплачивают.
Я пила его таблетки пять дней, и пять дней у меня к вечеру шумело в голове. Потом попросила снова свои, и он привёз, но с лицом человека, который делает большое одолжение.
Вечером в среду я пошла в ванную за тазом. Жанна стояла спиной к двери и говорила по телефону вполголоса.
– Нет, лучше на меня. Так надёжнее… да. У него же приставы, он не потянет.
Я решила, что они про машину. Машину у них забрали ещё весной, вместе со всем остальным.
В пятницу Алиса постучала ко мне в комнату – первый раз с весны.
– Ба, мне на курсы сдать надо, до конца месяца.
– У меня карта у отца.
– Я знаю. Он сказал, с твоей и снимем. Просто чтоб ты в курсе была.
– В курсе чего?
– Ну что с твоей. – Она пожала плечами и оглядела мою раскладушку. – Ба, у нас же банк весной всё забрал. Квартиру, машину, вообще всё подчистую. Папа говорит, года два разгребать.
– Я помню, что забрал.
– Ну вот. Ты же не чужая.
Юбка на ней была та же, с разошедшимся швом, заколотым булавкой.
В субботу мне понадобились нитки. Чёрные, сороковые — под ту юбку.
– Жанн, дай сто рублей, я в галантерею схожу.
Жанна сняла с полки в прихожей стеклянную банку, куда они кидали мелочь, и отсчитала мне на ладонь. Десятки и пятёрки. Восемьдесят рублей.
– Двадцати не хватает, – сказала я.
– Ну поищите у себя, у вас же есть.
Я ссыпала монеты обратно в банку, по одной, и каждая звякнула отдельно.
– В понедельник я иду в банк, – сказала я. – Заблокирую карту и возьму новую. Пенсию буду получать сама.
– Мам, ну ты чего завелась?
– Ничего не завелась. Просто в понедельник.
Жанна поставила банку на полку и вышла, не сказав ни слова. Виталик посидел ещё минуты две, покрутил в пальцах крышку, потом ушёл в комнату и долго говорил там с женой – тихо, слов я не разобрала.
В воскресенье утром Жанна сняла с антресолей мой старый чемодан.
– Собирайтесь, Нина Аркадьевна, – сказала она, обмахивая крышку тряпкой. – Вам на воздух надо.
– Какой воздух в октябре?
– Доктор сказал.
– Какой доктор?
– Который к Алисе приходил. Он и про вас сказал: пожилым нужен воздух, а не батареи.
Увезли меня в понедельник, двадцатого. В тот самый, когда я собиралась в банк. Два часа дороги: электричка, потом автобус до поворота, потом пешком минут пятнадцать по глине. Виталик нёс чемодан и мешок картошки. Жанна осталась в городе.
Дом выстыл насквозь. Я протопила печку, но в таких домах тепло держится ровно до утра.
Виталик выложил на стол крупу, макароны, чай, три буханки хлеба и два блистера от давления.
– В среду приедем, – сказал он. – Привезём всё.
– Дров мало.
– В среду и дров.
Автобус у поворота ходит четыре раза: без двадцати десять, в двенадцать, в двадцать минут четвёртого и в шесть. Я это выучила в первую неделю.
В среду он не приехал. В следующую среду тоже.
Через забор, в доме напротив, зимует Валентина Сергеевна – седьмой год, с тех пор как разменялась с сыном.
– Нин, ты хлеб брать будешь? – крикнула она от калитки на третий день. – Я в магазин на неделю хожу, беру сразу три.
Так и пошло: она носила хлеб, я штопала ей всё, что рвалось. Вода была в колонке за два участка. Первую неделю я ходила с двумя вёдрами, потом стала с одним и в два приёма.
К началу ноября кончились дрова. За сараем стояла сухая яблоня, которую муж не успел спилить, и я взяла у Валентины ножовку и пилила её три вечера, по полчаса, пока не начинало темнеть.
– Они тебя когда заберут? – спросила Валентина, сидя у моей печки.
– В среду обещали.
– В какую?
Я промолчала.
Она поставила кружку на печку и вытерла ладони о фартук.
– Ты собственница?
– Собственница.
– Так подай в суд и выпиши их. Ты в полном праве. Месяца три – и живи одна.
– И что дальше? – сказала я. – Сидеть одной в четырёх стенах и ждать, когда он придёт мириться? Мне семьдесят восемь, Валя. Я не суда хочу.
– А чего ты хочешь?
– Чтобы кто-то приходил. И просить его я больше не стану.
Валентина помолчала, повернула кружку ручкой к себе.
– У нас Клавдия с восьмого участка квартиру конторе отдала, – сказала она. – Ей крышу перекрыли и женщину прислали, два раза в неделю. Третий год так живёт.
– Чужим людям квартиру?
– Чужим. Зато у неё крыша.
Алиса приехала в первых числах ноября. Одна, в белых кроссовках.
– Ба, привет. Ты чего печку топишь, дымом же пахнет.
– Она дровами топится.
Она прошлась по дому, потрогала занавеску, подняла телефон повыше – связь здесь берёт только у калитки.
– Мне потом на такси до станции. Пятьсот надо будет.
– Посмотрю.
– Ба, а ты в четверг к нотариусу поедешь? Мама платье тебе везёт, чтоб красиво.
Я стояла у печки со спичками в руке и не могла попасть по тёрке.
– К какому нотариусу?
– Ну, квартиру переписывать. На маму.
– На маму? Не на отца?
– Ну да, на маму. Так же надёжнее, у папы приставы.
Спичка сломалась пополам.
Значит, не воздух. Значит, чемодан с антресолей достали в то же воскресенье, когда я сказала про банк, и везли меня сюда не от батарей, а к четвергу.
– Ба, ну он же твой сын, – сказала Алиса, застёгивая куртку. – Ему жить вообще негде будет, если что. А тебе-то много не надо.
– Мне надо.
– Ну ты понимаешь, о чём я.
Я дала ей пятьсот рублей. Из тысячи, которую за два дня до этого одолжила мне Валентина на хлеб. Алиса сказала «спасибо, ба» и пошла к повороту. Кроссовки у неё были белые, а до поворота – глина.
Я дождалась, пока она скроется за поворотом, и перешла через забор.
– Валь, дай позвонить. Долго буду.
Автомат переключал меня три раза.
– Тихонова Нина Аркадьевна, – сказала я в трубку. – Карту заблокируйте. Свою, да. Паспорт при мне, диктую.
Женский голос спросил, нужна ли новая.
– Нужна. В отделение приду сама.
Я отдала телефон Валентине.
– Всё, – сказала я. – Карты у него больше нет.
Телефон юриста Валентина написала мне тем же вечером, на обороте чека из сельпо. Позвонила я через две недели.
Две недели я слышала Алисин голос: он же твой сын. За эти две недели Жанна вывезла из квартиры сервант и швейную машинку.
– Нин, глянь-ка. Мне сноха скинула, она на «Авито» мебель смотрит. Твоя? – Валентина протянула мне через стол телефон.
На снимке стояла моя машинка, с той же щербинкой на крышке. Снимали её в моей комнате, на фоне моих обоев.
– Моя.
– Так пиши заявление, украли же.
– Пусть будет подарок. Подарки назад не просят, Валя.
В середине ноября ударил мороз, и я слегла. Температура держалась четыре дня. Валентина носила мне чай и поставила у кровати банку с водой, чтобы я не вставала ночью.
Юрист приехала в конце ноября сама, на своей машине, и переобулась у калитки в резиновые сапоги.
– Тихонова Нина Аркадьевна? Ксения Борисовна, – сказала она и положила на стол папку. – Давайте я сразу объясню, что мы предлагаем.
– Хорошо.
– Договор называется «пожизненное содержание с иждивением». Квартира переходит агентству. Вы живёте в ней до конца, выселить вас оттуда не может никто. Содержание – не меньше двух прожиточных минимумов в месяц: продукты, лекарства, уборка, ремонт. Всё расписано поимённо, не общими словами.
– А если они ничего делать не будут?
– Тогда вы через суд расторгаете договор, и квартира возвращается вам. Такие дела бывают, и выигрывают их чаще, чем вы думаете.
– А продать её они могут? – спросила я.
– Пока вы живы – нет. Обременение. Без вашего согласия никаких сделок.
Я налила ей чаю и села напротив.
– У меня сын прописан. И жена его.
– С какого числа?
– С марта.
– В приватизации участвовали?
– Нет, – сказала я. – Я одна приватизировала, в девяносто восьмом. Он тогда у первой жены жил.
Ксения Борисовна что-то отметила в блокноте.
– Тогда всё просто, – сказала она. – Право пользования у них не своё, а от вас. Собственник меняется – право прекращается. Новый собственник подаёт иск, суд снимает их с учёта. Месяца два на дело, месяц на вступление в силу.
– А потом?
– Потом приставы.
Валентина сидела у печки и до этой минуты молчала.
– Нин, – сказала она. – А Алиса? Ей же вообще ничего не остаётся.
– Алиса прописана у второй бабушки. Ей есть где.
Валентина ничего не ответила и стала поправлять поленья, которые в поправке не нуждались.
Виталик приехал тридцатого ноября, в воскресенье, на чужой машине. С пакетом.
– Мам, ты чего карту заблокировала? Я в кассе стоял как дурак.
– Она моя.
– Господи, ну кто спорит. – Он сел, не снимая куртки. – Слушай, дело такое. В четверг мы к нотариусу едем. Тот, ноябрьский, я отменил: ты карту заблокировала, я решил — упрёшься. Новое время дали только через месяц.
– К какому нотариусу?
– Квартиру оформлять. Мам, это формальность. Ты же всё равно там живёшь.
– На кого оформлять?
Он посмотрел в окно, потом на меня.
– На Жанну. У меня приставы, на меня нельзя, всё сразу опишут. На Жанну надёжнее.
Слово в слово, как тогда в ванной.
Он достал из пакета платье в целлофане. Синее, с белым воротничком.
– Вот. Жанна тебе купила. Чтоб красиво.
Я повернула бирку. Сорок восьмой размер.
Пятьдесят второй я ношу с тех пор, как ему было четырнадцать.
– Сорок один день, – сказала я.
– Что?
– Ты обещал в среду.
– Мам, не начинай, у меня работа горит, я на трёх точках.
– В четверг я занята, – сказала я.
– Чем ты занята?
– У меня свой нотариус. В четверг, в одиннадцать.
Он засмеялся. Потом перестал.
– В смысле – свой?
– В прямом. Я подписываю договор. Квартира уходит агентству, а я остаюсь в ней жить, и меня содержат. Всё уже согласовано.
Печка стрельнула. Больше в доме ничего не звучало.
– Ты в своём уме? – Виталик встал. – Ты чужим людям квартиру? Конторе? А мне что?
– Тебе – ничего.
– Это и моя квартира тоже! Я в ней вырос!
– Ты в ней вырос, – сказала я. – А прописался в марте.
Он ходил от печки к окну и обратно и говорил: что меня развели, что такие конторы стариков вывозят неизвестно куда, что я сама не понимаю, что подписываю, что он подаст в суд и любой суд это отменит за пять минут, что я всю жизнь всё делала ему назло.
– Может, и отменит, – сказала я. – Дверь прикрой, дует.
Он уехал в начале шестого, на той же чужой машине. Платье осталось на столе.
Я убрала его в чемодан, не разворачивая, и придавила сверху Алисиными старыми тетрадками. Печка прогорела, в рукомойнике капало в подставленную кружку. Спина ныла от ножовки, ноги гудели, а внутри было ровно и тихо – первый раз с марта.
В среду Валентина проводила меня до автобуса без двадцати десять, и ночевала я в городе, у её сестры.
В четверг, в одиннадцать, я сидела у нотариуса. Он смотрел мне в лицо, а не в бумаги.
– Вы понимаете, что после подписания квартира вам принадлежать не будет?
– Понимаю.
– А что сын останется без прав на неё – тоже понимаете?
– Лучше вас.
Он спросил ещё раз, третий, и записал мой ответ в бумагу.
Выписку прислали через две недели: собственник – агентство, обременение – моё пожизненное проживание.
Чемодан из деревни мне привезли вместе с выпиской. Домой я вернулась своим ключом. Замок они не поменяли.
– Ой, – сказала Жанна, выглянув из кухни с ножом в руке. – А вы как?
– Ногами.
Повестку им принесли в январе.
В мае приставы вынесли их вещи на площадку: три коробки, тумба и велосипед с ободранным крылом. Всё это стояло у лифта, боком, ножками к стене – ровно там, где в марте стояло моё кресло.
Виталик позвонил один раз, в марте, из здания суда. Сказал: «Мать, ты ещё пожалеешь», – и положил трубку. Теперь он подал свой иск: просит признать договор недействительным, потому что я, по его словам, не понимала значения своих действий. Экспертизу назначили на июль.
Жанна написала в домовом чате, что меня обманули чёрные риелторы. Мне пересказали в лифте.
Алиса живёт у второй бабушки. На той неделе выложила фотографии с моря, в купальнике, с подписью про новую жизнь. Я посмотрела и закрыла.
Обои в комнате переклеили в марте, окно поменяли в апреле. По вторникам и пятницам приходит Люда, приносит продукты и моет полы. Говорить нам с ней не о чем, но она здоровается и снимает сапоги в коридоре.
Одного я себе не прощу: что отдала тогда карту. С неё всё и пошло.
Я налила чай в чашку с отбитой ручкой и придвинула кресло к окну.
«Доктор Савельев хранил страшную тайну, но одна встреча всё изменила»