Калитка стояла нараспашку.
На моём месте под яблоней блестела чужая серебристая машина. Я заглушила мотор прямо на дороге.
Из-за дома тянуло дымом, и радио орало так, что его было слышно от колодца. Под навесом за столом сидели трое.
На моей клеёнке стояли мои тарелки, банка огурцов из подпола и бутылка из тёмного стекла с вишнёвой наливкой.
– О-о, Лариска приехала! – Жанна, сестра моего бывшего мужа, подняла шампур, будто флажок. – А мы думали, ты в городе сидишь.
На ней был мой садовый халат, синий в белый горошек. Рукава закатаны до локтей, чтобы не заляпать жиром.
– Сидела, – сказала я. – Теперь приехала. Что вы тут делаете?
– Отдыхаем, – ответила за неё полная блондинка в панаме и хихикнула. – Жанн, ты ж говорила, всё согласовано.
– Согласовано, согласовано, – Жанна махнула на неё шампуром. – Света, не начинай. Ларис, садись, мясо как раз дошло.
Мужчина рядом со Светой, лысоватый, в футболке с якорем, кивнул мне так вежливо, как кивают соседке в лифте. Перед ним стоял стакан кваса и лежала пачка сигарет.
– Как вы вошли? – спросила я.
Жанна сунула руку в карман моего халата и вытащила связку. Два ключа, от дома и от замка на калитке, болтались на синей атласной ленточке. Она позвенела ими в воздухе.
– Мама дала. Мы ж не через забор лезли, не бойся.
– У твоей мамы никогда не было ключей от этой дачи.
– Значит, были, – Жанна пожала плечами и сунула связку обратно в карман.
Я поставила сумку с чесноком на лавку. Руки были заняты, и это даже помогало: не приходилось думать, куда их деть.
– Собирайтесь, – сказала я. – Прямо сейчас. Все трое.
Света перестала хихикать. Мужчина с якорем отодвинул стакан.
– Лариса, ну ты чего, – Жанна откинулась на спинку скамьи. – Мы у тебя что, грядку выкопали? Сидим культурно, мусор за собой увезём. Тебе жалко, что ли?
– Мне – да. Жалко.
– Во-от, – протянула она и повернулась к Свете. – Я ж тебе говорила. У неё зимой снега не выпросишь. Генка при ней двадцать шесть лет лишнюю котлету взять боялся.
– Жанна, это мой участок, – сказала я.
– Папин твой, ага. А кто тут спину гнул? Кто крышу перекрывал? Кто баню поставил?
Мужчина с якорем встал прикурить и, не глядя, протянул руку к полке над дверью летней кухни – туда, где у нас всегда лежал коробок спичек. Нашёл сразу. Даже голову не повернул.
Света тем временем налила в мою эмалированную кружку наливки и протянула мне через стол.
– Ларис, ну выпей штрафную, а? Своё же, домашнее. Вкусное – сил нет.
Я посмотрела на кружку. Эту наливку я ставила в прошлом августе, из вишни, которую мы с соседкой Зоей обрывали до темноты. Три бутылки стояли в подполе. На столе была уже вторая.
Кружку я не взяла. Обошла стол, дошла до стены дома, где висел щиток, открыла крышку и дёрнула рубильник вниз.
Радио захлебнулось на полуслове. Стало слышно, как у Зои за забором квохчут куры.
– Ты сдурела? – Жанна приподнялась. – Мясо ж остынет!
Я достала телефон, отошла к калитке и сфотографировала серебристую машину – так, чтобы номер вышел целиком. Потом вернулась и сняла стол. Свету в панаме. Мужчину с якорем, у которого сигарета так и повисла в губах незажжённой. Жанну в моём халате.
– Номер машины у меня есть, – сказала я. – Лица тоже. Через десять минут звоню в полицию. Приедут и перепишут всех: кто тут пил, кто за рулём, кто вскрыл баню.
– Я не пил, – быстро сказал мужчина. – Я квас.
– Вот им и расскажете.
Я набрала на экране один-один-два и повернула телефон к ним. Палец держала над зелёной кнопкой.
– Вадик, – тихо позвала Света.
Вадик уже доставал из кармана ключи от машины. Света метнулась к мангалу, начала сгребать мясо с шампуров в мою кастрюлю, потом глянула на меня и бросила шампуры обратно на решётку. Кастрюлю оставила.
– Жанн, поехали, – сказала она уже от машины. – Жанна! Ты сказала, она в курсе. Мне такие истории не нужны, у Вадика работа.
– Езжайте, – Жанна налила себе из бутылки и не поднялась. – Я остаюсь.
– А обратно ты как?
– Доберусь.
Серебристая машина задом выкатилась за калитку, едва не чиркнув по моему зеркалу, и запрыгала по кочкам. Света смотрела на меня через стекло, пока не скрылась за поворотом.
Жанна выпила, поставила кружку на клеёнку и сказала:
– А я никуда не поеду, Лариса. Это Генкина баня. Он её своими руками ставил.
До бани я дошла раньше, чем Жанна поднялась со скамейки.
Дверь висела на одной петле. Пробой с навесным замком – новым, тяжёлым, я повесила его прошлой осенью – был вывернут вместе с куском косяка, и светлая щепа торчала наружу.
В предбаннике на моей полке стояли три флакона шампуня, дезодорант и детская мыльница в виде утёнка. Под лавкой – мужские резиновые шлёпанцы огромного размера. На гвозде висело полотенце с маяками. Моими здесь были только полка и гвоздь.
Жанна подошла сзади, шаркая моими калошами.
– Ну не было на связке ключа от бани! – сказала она раньше, чем я успела спросить. – Мы что, немытые должны сидеть? Вадик аккуратно, одним ломиком.
– Этот замок висит с прошлой осени, – сказала я. – Его никто, кроме меня, не открывал.
– Ну вот теперь открыли.
– Жанна. Участок мой. Дом мой. Суд при разводе так и записал, ты сама сидела на том заседании во втором ряду.
– Суд, – фыркнула она. – Суд ваш. А по совести? Генка сюда каждое лето, каждые выходные. Ты хоть раз ему спасибо сказала за эту баню?
– Сказала. Когда он её достроил, в восьмом году.
Она вытащила из кармана кофты телефон, потыкала в экран и сунула мне под нос. На экране горело «Мама», шёл вызов на громкой связи.
– Ларочка? – голос у Тамары Ильиничны был такой же, как всегда, когда она звонила поздравить меня с Восьмым марта: ласковый и заранее немного обиженный. – Здравствуй, милая. Жанночка говорит, ты там шумишь.
– Здравствуйте, Тамара Ильинична.
– Ну что ты, в самом деле. Пусть девочка до утра побудет, отдохнёт, утром её кто-нибудь заберёт. Ты же её девчонкой ещё помнишь. Свои же люди.
«Девочке» было сорок семь. Она стояла передо мной в моём халате, с моей кружкой и ждала, что сейчас мать всё уладит, как улаживала всю жизнь.
– Тамара Ильинична, откуда у Жанны ключи?
В трубке помолчали. Там у неё работал телевизор, я слышала, как ведущий обещает на завтра дождь.
– Ну, какие-то были, – сказала она наконец. – Я уж и не помню, Ларочка. Какая разница, чьи ключи, если все свои?
– Большая. Жанна уезжает через час. Иначе приедет полиция.
– Лариса, – голос сразу стал сухим, чужим. – Своих в милицию не сдают. Запомни.
Я нажала отбой и вложила телефон обратно Жанне в ладонь.
Потом прошла к столу, взяла пустой таз, в котором мыла посуду, и начала складывать в него всё своё. Тарелки. Кружки. Банку с огурцами. Бутылку с остатками наливки закрутила и отнесла в машину, на заднее сиденье.
– Ты что делаешь? – Жанна шла за мной по пятам.
– Забираю своё. И халат сними, пожалуйста.
Она сдёрнула его с плеч, скомкала и швырнула на ступеньку крыльца.
– Подавись.
Потом подхватила со скамейки сумку, поднялась на крыльцо и зашла в дом. Я услышала, как лязгнула щеколда – изнутри, та самая, которую отец ставил от сквозняка.
Через минуту в кухонном окне появилось её лицо.
– Вызывай кого хочешь! – крикнула она через стекло. – Я у брата в гостях!
Над забором со стороны Зои показалась белая косынка.
– Ларис, – позвала Зоя шёпотом, хотя шептать было уже поздно: половина улицы слушала. – Ты это, может, Гене позвонить? Пусть приедет, заберёт её по-тихому. Сестра ведь его. Зачем полицию-то, разговоров потом не оберёшься.
Можно было позвонить. Гена приехал бы через час, взял бы сестру за локоть, и она пошла бы за ним, как ходила с детства. К вечеру я бы уже поливала помидоры. Его номер так и лежал у меня в телефоне, я его не удаляла.
Только за три года я ни разу его не набрала. Ни на Новый год, ни в марте, когда у меня заглохла машина посреди трассы. Не потому, что он бы не приехал. Приехал бы. Потому что пришлось бы его просить – о чём угодно.
– Нет, Зоя, – сказала я. – Гене я звонить не буду.
И нажала зелёную кнопку.
Диспетчер спросила адрес, фамилию, есть ли пострадавшие. Я ответила: пострадавших нет, есть посторонний человек в моём доме, который отказывается уходить.
– Наряд направлен, – сказала диспетчер. – Ожидайте. По району сейчас долго, будьте на месте.
Я села на лавку у бани. В кухонном окне Жанна подняла чашку из маминого сервиза, который стоял у меня в буфете, и чокнулась со стеклом.
Минут через двадцать щеколда лязгнула снова. Жанна вышла на крыльцо с бутылкой водки, которую, видно, привезла с собой, перешагнула через мой халат и пошла не к машине и не ко мне, а прямо на улицу – туда, где у заборов уже стояли соседи.
– Люди! – крикнула Жанна на всю улицу. – Смотрите, люди добрые! Бывшая жена брата родню со двора гонит!
У заборов стояли Толик с третьего участка с собакой на поводке, две дачницы с соседней линии и мальчишки на велосипедах. Зоя вышла к своей калитке и стояла, прижав к груди миску с яйцами.
Дальше Жанна заговорила такими словами, каких на нашей улице не слышали, наверное, со времён сторожа Митрича. Мальчишки прыснули и подкатили поближе.
– Жанна, иди в дом, – сказала я от калитки. – Полиция едет.
– Да пусть едет! – она ткнула в мою сторону бутылкой. – Пусть все знают, какая ты! Генку выжила, мать до валидола довела, теперь меня гонишь! Жадная, злая, как собака на сене!
Она шагнула ко мне и вцепилась в рукав куртки. Я дёрнула руку, карман треснул по шву, и Жанна отступила на шаг, прямо в крапиву у канавы. Выругалась ещё громче. Одна из дачниц перекрестилась.
Так тянулось почти час. Жанна то садилась на край канавы, то вставала и начинала сначала – про баню, про брата, про то, что я его «всю жизнь куском хлеба попрекала». Толик увёл собаку. Мальчишки остались.
Полицейская машина приехала через час с десятью минутами, когда уже начало темнеть. Из неё вышли двое: грузный старший сержант с планшетом под мышкой и молодой, совсем мальчик, с фонариком.
– Кто вызывал? – спросил старший.
– Я. Хозяйка участка.
– Документы на участок есть?
Я нашла в телефоне фотографию выписки из реестра – когда-то делала её для страховки и так и не удалила. Сержант посветил, прочитал, кивнул.
– А это кто?
– А я сестра! – Жанна выбралась из канавы и пошла на них. – Сестра хозяина! Вы кого слушаете, она тут никто!
И повторила им то же самое, что полчаса назад кричала мне. Слово в слово.
– Гражданка, прекратите выражаться в общественном месте, – сказал сержант, не повышая голоса. – Предъявите документы.
– А ты мне кто, чтоб я тебе предъявляла?
Второе предупреждение она не дослушала. Через минуту молодой уже вёл её к машине, придерживая под локоть, а она цеплялась свободной рукой за столб моей калитки и требовала, чтобы позвонили матери.
– Мелкое хулиганство, – сказал мне старший, будто извиняясь. – Доставим в отдел, составим протокол. А по вашей части что? Проникновение?
– Проникновение. И баня, дверь выломали.
– Как вошли, знаете?
Я вспомнила про халат. Он так и лежал на ступеньке крыльца. Я подняла его, сунула руку в карман и достала связку на синей ленточке.
– Вот этими.
Сержант посветил на ключи. Зоя, которая всё это время стояла у своей калитки, вдруг охнула и подошла ближе.
– Ой, – сказала она. – Лариса, так это ж… Ленточка-то моя. Я её сама завязывала, чтоб с нашими не путать.
Я повернулась к ней.
– Зоя. Это мои запасные? Которые я тебе оставляла?
– Твои, – у неё задрожал подбородок. – Пропали они в июне. Я всю веранду обшарила, все гвозди. Думала, сама куда-то засунула, склероз. Стыдно было тебе говорить.
– А кто у тебя был в июне?
– Да кто, – Зоя опустила глаза в миску. – Гена заезжал. Чай пили на веранде, он про рассаду спрашивал, про давление моё. Посидел полчасика и уехал.
Сержант что-то писал в планшете. Зоя вздохнула и сказала то, что, видно, носила в себе всё лето:
– Ларис, они ж тут с июня ездят. Через субботу, а то и каждую. Первый раз их Гена сам и привёз, баню показывал, мясо жарил. Я думала, ты разрешила. Думала, может, вы с ним опять сошлись, неудобно было лезть.
Я посмотрела на полку над дверью летней кухни. На спички, которые чужой мужчина нашёл, не поворачивая головы. На три флакона шампуня в предбаннике.
Всё лето, пока я закрывала за отпускницу вторую смену в аптеке и отказывалась от выходных, в моём доме по субботам топили баню и жарили мясо. И открывали его моими ключами, снятыми с Зоиного гвоздя.
– Заявление писать будете? – спросил сержант.
– Буду.
Он отдал мне бланк и подставил планшет вместо стола. Я написала всё: дату, время, выломанную дверь, выпитую наливку, ключи на синей ленточке.
– Бывшего супруга вписываем? – сержант поднял на меня глаза. – Ключи-то, выходит, он взял.
Я поставила подпись и вернула ему планшет. Про Гену в заявлении не было ни слова.
– Ущерб потом оцените, – сказал сержант. – Смету или справку участковому принесёте.
Из машины Жанна, прижавшись лицом к стеклу, крикнула:
– Генка тебе этого не простит, слышишь!
Машина развернулась у Толикова забора и уехала, мигая одним поворотником.
Я закрыла калитку на щеколду, дошла до щитка и подняла рубильник. Над крыльцом загорелась лампочка, и вокруг неё сразу закружилась мошкара. Я села за стол, на то место, где сидела Жанна, и положила ладони на клеёнку, липкую, в пятнах от кетчупа, ещё тёплую после дня. Стол снова был мой, и спешить мне было больше некуда.
Телефон рядом с ладонью засветился. «Тамара Ильинична». Я перевернула его экраном вниз.
К утру пропущенных от неё набралось одиннадцать. Ещё три были с незнакомого номера, и одно сообщение от Жанны: «Ты ещё пожалеешь».
В среду Тамара Ильинична ждала меня у подъезда. Сидела на лавочке под козырьком, в сером плаще, с пакетом на коленях. Шёл дождь, и сидела она, видно, давно: плечи у плаща потемнели.
– Здравствуй, Ларочка, – сказала она и поднялась, опираясь на перила. – Я ненадолго.
Оставить её под дождём я не смогла. Мы поднялись ко мне, я поставила чайник. Она достала из пакета банку крыжовенного варенья и поставила на стол – так же, как ставила каждый раз, приходя ко мне в гости.
– Жанночку всю ночь в отделе продержали, – начала она, не притрагиваясь к чаю. – Утром суд, тысячу штрафа дали. Ладно, тысяча, бог с ней. Но ей теперь участковый звонит. По твоему заявлению. Вызывают объяснения давать.
– Пусть даёт.
– Лариса! – она положила сухую ладонь на мою руку. – Ей скоро пятьдесят. У неё Максимка на третьем курсе, она одна его тянет. Заведут дело – её ж из магазина попросят, у них с этим строго. Ты этого хочешь?
– Я хочу, чтобы в мой дом без меня не ходили.
Она убрала руку, открыла сумочку и вынула белый конверт. Положила рядом с банкой.
– Вот. Двенадцать тысяч. Ты ж за дверь столько насчитала? Участковый Жанне по телефону сказал. Я с пенсии сняла.
– Мастер так посчитал. Косяк менять целиком, дверь перевешивать.
– За баню! – Тамара Ильинична всплеснула руками. – За баню, которую мой сын своими руками… Из-за двенадцати тысяч ты родного человека под статью подводишь? Да я бы тебе их сама отдала, если бы ты попросила!
– Тамара Ильинична, – сказала я. – Вы знали про ключи?
Она открыла рот и закрыла. Посмотрела на варенье.
– Ну знала, – сказала она наконец. – И что? Гена мне их в июне занёс. Сказал: Лариса туда не ездит, всё травой зарастёт, дом без людей гниёт, пусть хоть Жанна с ребятами проветривает. Я и отдала. Он же как лучше хотел. Не чужое же, не краденое.
– Он снял их у Зои с гвоздя, пока она ему чай наливала.
– Не снял, а взял! – у неё по щекам пошли красные пятна. – Ключи от дома, где он двадцать лет…
Договорить я ей не дала. Взяла конверт и подвинула к ней через стол, к самому краю.
– Заберите. Заявление я забирать не буду.
– Лариса, послушай.
– И ещё, – я встала. – Ключ от этой квартиры. Тот, что я вам давала, когда уезжала в Анапу. Верните его, пожалуйста.
Тамара Ильинична посмотрела на меня так, будто я её ударила. Потом долго открывала сумочку, долго искала связку, долго снимала с кольца маленький ключ с жёлтой биркой. Пальцы её не слушались. Я не стала помогать.
Она положила ключ на стол рядом с банкой, а конверт убрала обратно.
– Своих не сдают, Лариса, – сказала она уже в прихожей, застёгивая плащ. – Я тебя столько лет дочкой звала. Одна ты останешься. Совсем одна.
Дверь за ней закрылась. Банка варенья так и осталась на столе.
В тот же вечер я внесла в чёрный список два номера: её и Жанны. Номер Гены я не тронула. Он так и стоит у меня в контактах, между «Гаражом» и «Гостиницей в Анапе».
Прошёл месяц. На бане висит новая дверь, на доме и калитке – новые замки. Запасных ключей в этот раз я не делала.
Жанна штраф заплатила. Проверку по моему заявлению продлили: в октябре её вызывают к дознавателю ещё раз, и чем это кончится, пока не знает никто, даже участковый, который мне звонил.
Тамара Ильинична не звонит – не может. Зато звонят другие: её двоюродная сестра из Твери, которую я видела один раз, на нашей свадьбе, Генин крёстный, две соседки Тамары Ильиничны по подъезду. Все говорят одно: я упекла Жанну из-за бани.
Гена не позвонил ни разу. Зоя видела его в воскресенье на рынке у станции: он выбирал новый мангал, большой, на шесть шампуров, и шутил с продавцом.
Синюю ленточку я сняла со старых ключей ещё в тот вечер, когда увезли Жанну, и бросила в печку. Она сгорела быстро, почти без дыма.
Хитрая жена при умном муже