В прихожей стояла соседка с пятого этажа. В моём пальто.
Верблюжье, длинное, с широким поясом. Римма Павловна поворачивалась к зеркалу боком и втягивала живот, а свекровь стояла у неё за спиной и завязывала пояс, как портниха на примерке.
– Ну вот, другое дело, – приговаривала Нонна Аркадьевна. – А то висит и висит. А то висит и висит, только моль кормит.
Я стояла в дверях с чемоданом. Ключ ещё торчал в замке.
– Кира? – свекровь выпустила концы пояса. – Ты же в четверг должна…
– Встречу отменили, – сказала я. – Взяла утреннюю «Ласточку».
На пуфе лежала стопка. Мой серый свитер, коробка с замшевыми ботильонами, сверху бархатный клатч, с которым я ходила на свадьбу к подруге. Рядом стоял раскрытый пакет, уже наполовину набитый.
– Кирочка, здравствуй, – Римма Павловна улыбнулась так, как улыбаются в поликлинике тем, кто пришёл без записи. – А мне Нонна Аркадьевна сказала, ты его не носишь.
– Снимите, пожалуйста.
– Так я уже перевела, – она подняла телефон. – Нонне Аркадьевне, по номеру. Всё честно.
Я достала свой телефон.
– Сколько?
Римма Павловна назвала сумму. Я перевела ей ровно столько же и повернула к ней экран.
– Теперь снимите.
Свекровь шагнула между нами.
– Ты хоть помнишь, сколько за него отдала? Тридцать восемь тысяч! За пальто! При вашей ипотеке!
– Помню, – сказала я. – Я за него платила. И ипотеку тоже плачу я.
– Тридцать восемь за пальто? – Римма Павловна даже рукав отпустила. – Я в своё время за такие деньги шубу брала. Мутоновую.
Она развязала пояс, стянула пальто и подала мне двумя пальцами, будто оно было мокрое. Я повесила его на плечики, на то самое место в шкафу, где оно висело до моего отъезда. Потом сгребла с пуфа свитер, коробку и клатч и унесла в спальню.
– Кира, ты неправильно поняла, – сказала свекровь мне в спину.
– А как правильно?
Она не ответила. Римма Павловна уже обувалась, шаркая по коврику.
– Я, между прочим, никого не грабила, – сказала она с площадки. – Мне предложили, я взяла.
Дверь за ней закрылась. И только тогда я услышала из большой комнаты щёлканье мышки и азартный голос Вадима: «Справа! Справа обходи!»
Вадим сидел на диване с ноутбуком на коленях. Одна кружка стояла на подлокотнике, вторая на полу. Увидел меня и стянул с уха один наушник.
– О. Ты рано.
– Ты всё это время был дома?
– Ну да. Я ж на удалёнке. – Он посмотрел на мой чемодан, потом на меня. – А что?
– Твоя мама продавала мои вещи. Соседке. Вот здесь, в коридоре.
Он потёр переносицу. Второй наушник так и висел у него на ухе, оттуда тоненько стреляли.
– Кир… Ну мама же как лучше хотела.
– Вот и я о том же, – сказала свекровь у меня за спиной. – Садитесь. Поговорим.
Через десять минут мы сидели на кухне. Свекровь сама поставила чайник, сама достала чашки, не спрашивая, где что стоит. Она знала.
– Я не для себя стараюсь, – сказала она и положила ладонь на стол. – Я Вадику добра хочу. Вы по уши в ипотеке, а у тебя полшкафа с бирками. Я вчера посчитала.
– Вчера? – спросила я.
– Ну да. Вадик мне ключи дал, чтобы я вам поесть наготовила, пока ты по командировкам ездишь. Я и наготовила. Котлеты в морозилке, между прочим.
Я посмотрела на Вадима. Он размешивал ложкой чай, в который не клал сахара.
– Ты знал, что она будет продавать?
– Она сказала, что разберёт шкаф, – он не поднял глаз. – Я думал, ну… переложит там.
– Римма Павловна дочку одна тянет, – продолжила свекровь. – Самой на работу ходить не в чем. А у тебя всё висит. Вещь должна служить, Кира. Я так всю жизнь прожила: не носишь – отдай тому, кому надо.
– Отдайте. Своё, – сказала я.
– Я своё и отдаю! – она хлопнула ладонью по столу. – Я Вадику всю жизнь отдаю! А ты его разоришь и не заметишь. Я же вижу, как вы живёте. Доставка, такси, платки эти…
– Деньги где? – спросила я.
– В конверте. На чёрный день. Для вас же! Придёт время – ещё спасибо… – она запнулась. – Спасибо мне скажете.
Вадим наконец поднял голову.
– Кир, ну правда. Что ты так из-за тряпок? Ты и так вечно всё теряешь. Вон сумку свою зелёную в такси забыла – и ничего, пережила же.
– При чём тут сумка?
– При том, что вещи – это вещи, – сказал он. – А мама одна.
Свекровь кивнула. Потом поправила ворот кофты, и из-под него на секунду выглянул уголок шёлка с картонной биркой на шнурке. Мой платок, который я отложила к Новому году. Я даже не успела его надеть ни разу, а он уже грелся у неё на шее – под кофтой, чтобы я не увидела.
– Платок тоже снимите, – сказала я. – И ключи на стол.
– Какой платок? – свекровь прижала ворот рукой.
– С биркой. Который у вас под кофтой.
Она покраснела пятнами, стянула платок через голову и бросила на стол, рядом с сахарницей. Ключей не достала.
– Ключи мне сын дал. Не ты.
– Кир, – сказал Вадим. – Ну не выгонять же маму. Она нам помогала…
Я встала и вышла в прихожую. Свекровина связка висела на крючке у двери – с розовым плюшевым помпоном, который я узнала бы из тысячи. На кольце рядом с её собственными ключами болтались два наших: от подъезда и от квартиры. Я сняла оба, вернулась на кухню и положила связку перед ней.
– Ваши – вот. Наши – у меня.
Свекровь повертела помпон в пальцах. Потом встала, застегнула сумку и пошла обуваться.
– Ключи забрать можно, – сказала она уже в коридоре. – А копии мне Вадик в любом ларьке сделает. Правда, сынок?
Вадим промолчал. Но я видела, как он кивнул – коротко, в пол, будто это не считается.
– Я ещё приду, – сказала свекровь с порога. – К сыну мне дорогу никто не закажет.
Утром я вызвала лифт и услышала, как он остановился этажом выше. Двери открылись. Внутри стояла Римма Павловна в куртке, с пакетом мусора в руке. На плече у неё висела моя сумка.
Зелёная, цвета бутылочного стекла, с латунной пряжкой. Я её полгода выбирала, почти год носила, а в начале сентября она пропала.
– Доброе утро, – сказала Римма Павловна и чуть повернулась к стенке.
– Это моя сумка.
– Эта? – она прижала её локтем. – Нет, Кирочка, эту я не у Нонны брала. Эту мне Вадим принёс. В сентябре ещё. Сказал, ты себе новую купила, а эта надоела. Мама, мол, велела пристроить. Я ему деньги прямо в руки отдала, на площадке. И по подъезду я её не носила, знала, что неудобно выйдет. Сегодня вот в поликлинику собралась.
Лифт поехал вниз. Я смотрела на пряжку.
– Вадим, – повторила я.
– Ну а кто ж. Он и шарф твой приносил, клетчатый. Я его дочке отдала, она в нём в институт ходит. – Римма Павловна вздохнула. – Ты не смотри на меня так. Я покупала, а не воровала. Хочешь – вызывай участкового, пусть разбираются. А сумку не отдам, я за неё платила.
Двери открылись на первом этаже. Она вышла первой и понесла мой бутылочный цвет к мусорным бакам.
Я осталась у почтовых ящиков. Участковый, заявление, объяснения. Могла бы позвонить прямо с работы, продиктовать фамилию мужа по буквам. Не позвонила. И не из жалости к Вадиму. Я представила, как сижу в кабинете и объясняю чужому человеку, что муж полтора месяца носил мои вещи соседке, а я в сентябре обзванивала таксопарк и благодарила его, что он помогает искать.
Вот этого я бы не вынесла.
Вечером я открыла шкаф и начала с нижней полки. Коробка из-под туфель на шпильке – пустая. Я думала, туфли я тоже «сама куда-то дела». Пустой крючок, на котором висел клетчатый шарф. Пустые плечики, где было синее платье: я была уверена, что сдала его в химчистку и потеряла квитанцию. Пальто висело на своём месте. Рядом – ещё двое плечиков, пустых, и я уже не могла вспомнить, что на них было.
Вадим вернулся из спортзала в девятом часу. Я сидела на кухне. Пустые плечики лежали передо мной на столе.
– Зелёная сумка, – сказала я.
Он стоял в дверях с рюкзаком на плече.
– Какая сумка?
– Которую я в такси забыла. Её носит Римма Павловна. Ты продал её Римме Павловне в сентябре. И шарф. И туфли, судя по пустой коробке.
Рюкзак съехал на пол. Вадим сел напротив и посмотрел на плечики, как на улику.
– Мама попросила, – сказал он. – Сказала, тебе не жалко, ты их всё равно не носишь. А у нас ипотека… Я деньги маме отдал. Все до рубля, в конверт. Кир, я себе ничего не взял!
– А мне сказал, что я сумку в такси оставила. Ты со мной таксопарк обзванивал.
– Ну… А что я должен был сказать? Что мама?..
Он развёл руками. Так разводит руками мальчишка, которого поймали с чужой машинкой: он честно не понимает, в чём беда, если машинкой всё равно никто не играл.
Я вырвала из блокнота лист и написала столбиком: сумка, шарф, туфли, платье. Прижала магнитом к холодильнику.
– Выкупишь у Риммы Павловны. Сам. Не мама – ты.
– Ты хочешь, чтобы я к соседке пошёл позориться?
– Ты к ней уже ходил. И не раз.
Он покраснел, встал, дошёл до окна и вернулся. Потом достал телефон.
– Мам, – сказал он в трубку. – Нет. Она… Мам, я с ней не могу разговаривать, у меня не получается. Поговори ты.
Я смотрела, как он кивает в трубку, будто мать его видит. Наконец он убрал его в карман и поднял с пола рюкзак.
– Я к маме поеду. Переночую, остыну. Завтра в семь приедем вместе и поговорим нормально. Как семья.
Он ушёл. Я слышала, как в кармане его куртки звякнула связка.
В семь двенадцать в замке заскрежетал ключ.
Скрежет, пауза, опять скрежет. За дверью заговорили вполголоса.
– Вадик, ты не той стороной.
– Мам, той. Он не лезет.
Я открыла. На площадке стояли оба. Вадим с ключом в руке, свекровь с хозяйственной сумкой на локте и белым конвертом, который она держала перед собой, как пропуск.
– Кир, у нас замок заело, – сказал Вадим.
– Не заело. Я его днём поменяла.
Он посмотрел на ключ, будто тот его подвёл.
– В смысле – поменяла?
– Мастер приходил в обед, я отпросилась с работы. Сорок минут. Ключей пять, и все пять у меня.
– Ты меня из дома выставила? – голос у него поднялся и сорвался. – Это и мой дом тоже!
– Твоя мама вчера сказала, что копию ты ей в любом ларьке сделаешь, – ответила я. – Ты кивнул. Я видела.
Свекровь шагнула вперёд, выставив конверт.
– Вот. Всё до копейки. Хоть пересчитай. Я себе ни рубля не взяла, я для вас копила!
– Отдайте Римме Павловне, – сказала я. – Пусть вернёт сумку.
– Ещё чего! Она за неё честно заплатила!
Этажом выше открылась чья-то дверь и так и осталась открытой. Свекровь сразу заговорила громче, в пролёт.
– Люди, вы посмотрите! Родного мужа на порог не пускает! Я ей котлеты крутила, а она…
– Вадим, – сказала я, не глядя на неё. – Заходи. Один. Разуваешься, садимся на кухне и говорим, сколько надо. Хоть до утра.
– А мама?
– Мама едет домой. В этой квартире она бывает, только когда я дома. И только если я её позвала.
– А ключ? – спросил он.
– Ключ получишь, когда я поверю, что он не окажется на розовом помпоне. Не завтра. И не через неделю.
– А если он без меня не останется? – спросила свекровь.
– Тогда он едет с вами.
Вадим посмотрел на меня. Потом на неё. Потом на свой ключ, который больше ничего не открывал.
– Кир, ну так нельзя, – сказал он тихо. – Мама же как лучше хотела.
– Я тебя не про маму спрашиваю. Я про тебя.
Он молчал. Свекровь взяла его под локоть, привычно, как берут сумку с продуктами.
– Пошли, Вадик. Пусть остынет. Она тебя и из квартиры выставит, и из жизни, я тебе давно говорила.
И он пошёл. Не сразу: сначала сунул ключ в карман, будто тот ещё мог пригодиться. Потом забрал у матери хозяйственную сумку, и они вдвоём двинулись к лифту. Конверт свекровь так и несла перед собой.
Я закрыла дверь. Новый замок щёлкнул тише старого, коротко и сухо. Я стояла, упёршись спиной в дверь, пока внизу не хлопнул подъезд, и только тогда заметила, что у меня занемели пальцы: всё это время я сжимала ключ. Он был тёплый.
Прошло три недели. Вадим живёт у мамы. По субботам он звонит в дверь, два коротких звонка, забирает чистые рубашки и пьёт на кухне чай. Список на холодильнике так и висит. Он на него не смотрит и ни одной вещи из него не выкупил.
Свекровь мне не звонит. Через Вадима передала, что я променяла мужа на тряпки и что конверт она отнесла в банк, раз нам не надо.
Римму Павловну я встречаю в лифте раза два в неделю. Она кивает. Зелёная сумка у неё на плече. Я молчу.
Тридцатого ноября у Вадима день рождения. Он спросил, можно ли отметить дома. Без мамы. Я сказала: приходи, позвони в дверь. Придёт ли он один, я не знаю. Иногда думаю, что надо было впустить их обоих и договорить на кухне.
Четыре запасных ключа так и лежат в ящике комода. Пятый я ношу в кармане верблюжьего пальто.
Поймала мужа на семейном сговоре — и сразу поняла: теперь всё придётся решать самой