Ника вбежала на кухню с моей портновской лентой в кулаке, шевеля губами. Лента была клеёнчатая, жёлтая, первые двадцать сантиметров давно стёрлись до белого.
– Сто сорок два, – объявила она. – Бабуль, я твой шкаф в спальне померила. Он к нам не влезет. Мама сказала, влезет только кровать.
Я стояла посреди кухни с противнем в руках. Пирог с капустой ещё шипел по краям.
– Ника, сядь, – сказала Кристина. На меня она не посмотрела.
Вадим поднялся, открыл холодильник, постоял перед ним и закрыл, так ничего и не взяв.
На дверце под магнитом висел календарный лист: воздушные шары над рыжими скалами, штук тридцать, как рассыпанные бусины. Я вырезала его ещё в январе.
– Куда не влезет? – спросила я.
Митя, которому в августе исполнилось шесть, ковырял вилкой клеёнку и в разговор не лез. Ника смотрела на мать. Мать смотрела на Вадима.
– Мам, мы хотели после чая, – сказал он. – Нормально поговорить.
– Давай до чая.
Я поставила противень на подставку и села. Кристина сложила руки на столе, как на родительском собрании.
– Зоя Андреевна, вы только сразу не отказывайтесь, ладно? У Вадика вторая «Газель» с весны стоит. Заказчик ушёл, а кредит за неё никуда не делся. Плюс ипотека. Мы каждый месяц в минусе, я уже с кредитки на кредитку перекидываю.
– Про «Газель» я знаю.
– Не всё вы знаете. – Она вздохнула. – В общем, мы подумали. Переезжайте к нам. Маленькая комната ваша, беговую дорожку мы оттуда уберём. А эту квартиру сдадим. Или продадим – закроем всё разом, и ещё детям на учёбу останется.
Сказала она это ровно, как заученное. Наверное, репетировали в машине.
– Вам же одной три комнаты ни к чему, – добавила она уже мягче. – Только пыль собирать. А так будете с внуками каждый день. Ника вон рада.
Ника кивнула, но неуверенно, и на всякий случай смотала ленту в рулончик.
– Нет, – сказала я.
– Что – нет?
– Не сдадим и не продадим. И к вам я не перееду.
Кристина быстро глянула на мужа. Вадим разглядывал пирог.
– Зоя Андреевна, мы же не чужое просим, – сказала она другим голосом. – Вадик рассказывал, это квартира его бабушки. Значит, семейная. Он тоже тут вырос, между прочим.
Я посмотрела на сына. Он не поднял глаз.
– От мамы мне досталась швейная машинка и сервиз на шесть персон, – сказала я. – А квартира моя. Я её одиннадцать лет выплачивала. Вадик, скажи жене, как было.
– Мам…
– Скажи.
– Ну, кредит там был, – буркнул он в тарелку. – Потом разберёмся, Кристин.
У Кристины покраснели уши. Возразить ей было нечего, и она потянулась за ножом.
– Давайте я порежу.
– Я сама.
Я забрала у неё нож и разрезала пирог на восемь ровных кусков, как всегда. Первый положила Мите, второй Нике. Потом протянула руку, и Ника без слов отдала мне ленту.
– Ешьте, – сказала я. – Разговор закончен.
Ели молча. Митя попросил добавки, и это было единственное, что прозвучало за столом в ближайшие десять минут. Кристина к своему куску так и не притронулась. Вадим съел два, торопливо, как в армейской столовой.
В прихожей, пока Кристина застёгивала на Мите куртку, Вадим снял с крючка свою связку. Он ещё студентом привык вешать ключи на этот крючок и сегодня тоже открыл дверь сам, не позвонив. На кольце болталась фетровая сова с пуговичными глазами.
– Пап, сову не потеряй, – сказала Ника. – Я её три вечера шила.
– Не потеряю.
Кристина выпрямилась уже на пороге.
– Вы подумайте, Зоя Андреевна. Мы вам не враги. Только банк до конца месяца ждать не будет.
В среду Вадим пришёл один, в начале девятого. Дверь открыл своим ключом и крикнул из прихожей, уже разуваясь:
– Мам, это я! Не пугайся.
Он принёс вафельный торт, из тех, что я покупала ему в девяностые на праздники. Я поставила чайник и ждала, когда он начнёт.
Начал он не сразу. Сначала рассказал, что Митю записали на плавание, что у Ники в художке будет выставка. Потом замолчал и долго мешал в кружке сахар, которого не клал.
– Мам, я тебя не уговаривать пришёл.
– А зачем?
– Объяснить. – Он отложил ложку. – Мне в пятницу из банка опять звонили. Кристина по ночам в телефоне сидит, считает. Митьке через год в школу, а у нас…
Он махнул рукой и не договорил.
– Почему ты ей сказал, что квартира бабушкина? – спросила я.
Вадим поморщился.
– Да не говорил я так. Сказал «от бабушки», когда только познакомились, не подумал. Она сама додумала. А потом как-то неловко было поправлять.
– Ты помнишь, как я тут потолок белила? Табуретку на стол ставила, а ты держал.
– Помню. Я второй курс тогда заканчивал.
– А помнишь, почему меня по вечерам дома не было?
– Шила кому-то. – Он усмехнулся. – У нас вся прихожая была в чужих пальто.
– Вот. А твоя жена считает, мне это с неба упало.
– Мам, да какая разница, откуда! – Он сорвался на крик и тут же сбавил. – Прости. Я про то, что сейчас. Сейчас квартира стоит, а мы тонем.
Он встал и подошёл к холодильнику. Снял магнит, взял календарный лист с шарами, перевернул чистой стороной и вытащил из стаканчика мою ручку.
– Вот, смотри. Это платёж за «Газель». Это ипотека. А это кредитка.
Он писал цифры прямо по обороту моих скал. Столбиком, с нажимом, так что на той стороне, наверное, продавились шары.
Я поднялась и забрала у него ручку.
– Лист отдай.
– Мам, я же только показать.
– Отдай.
Он протянул. Я разгладила лист ладонью, повесила обратно картинкой наружу и прижала магнитом.
– Третьего октября я улетаю, – сказала я. – В Стамбул, а оттуда в Каппадокию. На десять дней. Там шары – вот эти самые.
Вадим смотрел на меня так, будто я вдруг заговорила по-турецки.
– Куда ты улетаешь?
– В Турцию. Путёвку я купила в марте, по раннему бронированию. Сто шестьдесят четыре тысячи вместе с перелётом.
– Сколько? – Он даже привстал. – Мам, это два наших платежа. За такие деньги – шарики?
– Шары.
– Сдай её. Там же можно вернуть, хоть часть. Какие тебе шары в шестьдесят восемь лет?
– Те, на которые я пять лет откладывала. С каждой пенсии. Нет, Вадик.
Он сел обратно и потёр лицо ладонями, как делал в детстве, когда не хотел, чтобы видели, что он вот-вот заплачет.
– Мам, ну мы же семья, – сказал он тихо. – Я же не для себя прошу.
Сидел он ссутулившись, большой, сорокадвухлетний, и я вдруг увидела у него на висках седину. Раньше я её не замечала. На «семью» надо было что-то ответить, а у меня ничего не нашлось.
– Хорошо, – сказала я. – В субботу, двадцатого, приеду. Посмотрю вашу комнату. Посмотрю – и всё, Вадик. Больше ничего не обещаю.
Он поднял голову. Лицо у него разгладилось так быстро, что мне стало не по себе.
– Приезжай. Я тебя в двенадцать заберу.
Ушёл он повеселевший. Слишком повеселевший для человека, которому сказали «посмотрю». Торт так и остался в коробке нераспечатанным.
В четверг я пропустила бассейн и поехала в торговый центр за шляпой. Выбирала долго, взяла соломенную, с синей лентой, и домой вернулась в начале четвёртого, часа на три раньше обычного.
На лестничной площадке пахло чужими духами, сладкими, с ванилью. Дверь в мою квартиру была приоткрыта.
Из комнаты доносился женский голос, бодрый, как у экскурсовода:
– …а здесь вторая спальня, окна во двор, тихо. Шкаф хозяйка вывезет, но можно договориться, если нужен.
Я вошла, не разуваясь. Посреди моей спальни стояли трое: женщина лет сорока в бежевом пальто и молодая пара. Парень трогал подоконник, будто проверял на прочность. Девушка заглядывала в мой шкаф.
– Ой. – Женщина в пальто первой меня заметила и улыбнулась. – Здравствуйте! А вы, наверное, мама Вадима Олеговича? Я Оксана, агентство «Ключ». Мы тут показываем.
– Что показываете?
– Квартиру. – Улыбка у неё чуть дрогнула. – Вадим Олегович сказал, вы к ним переезжаете, к октябрю освободите. Договор в пятницу подписываем. Собственник ведь вы? Он говорил, вы сами подпишете.
Девушка прикрыла дверцу шкафа и шепнула парню, но я услышала:
– А шкаф останется? Страшненький, но вместительный.
Я посмотрела на руку Оксаны. С её пальца свисала связка ключей, и под ними покачивалась фетровая сова с пуговичными глазами.
Значит, не Кристина. Кристина хотя бы при мне отправила дочку мерить шкаф, в лицо. А ключи отдал он.
– Давно вы сюда людей водите? – спросила я.
– С понедельника. – Оксана посмотрела на меня внимательнее. – Это уже третьи. Вадим Олегович сказал, вы по вторникам и четвергам в бассейне до шести. Чтобы вас не беспокоить.
– Ключи, – сказала я и протянула ладонь.
– Простите?
– Это мои ключи. Дайте.
Оксана помедлила секунду, потом отдала. Сова легла мне в ладонь тёплая – её долго держали в руке.
– А теперь на выход, – сказала я. – Все трое. Квартира не сдаётся. И не продаётся, если он вам и это пообещал.
– Простите, как вас по отчеству?
– Андреевна.
– Зоя Андреевна, я не знала, честно. – Оксана уже подталкивала пару к двери, и те шли, оглядываясь на шкаф. – Он сказал, всё решено, мама только за.
В дверях она обернулась.
– Можно совет? Бесплатно. Не хотите сдавать – давайте я вам размен подберу. Однушку тут же, в районе, в хорошем доме. Разницу сыну отдадите, и все при своих. Сейчас многие так делают.
– Нет.
– Вы всё-таки подумайте. Визитку оставлю.
Она положила карточку на тумбочку под зеркалом и ушла. Каблуки простучали по лестнице и стихли.
Могла бы. Однушка в соседнем доме, разница Вадику – и никто бы больше не мерил мой шкаф. Люди так живут, и живут неплохо. Не захотела. Не из-за денег и даже не из-за потолка, который я белила с табуретки. Просто тогда выходило, что я покупаю. Себе – воскресенья с внуками, ему – право не спрашивать. А спрашивать он уже разучился.
Я нашла в телефоне мастера по замкам, который когда-то менял замок соседке с пятого этажа. Он приехал через час, молчаливый, в рабочей куртке с чужим логотипом, и за двадцать минут поменял личинку. Старую положил на тумбочку, рядом с визиткой.
– Ключей в комплекте пять, – сказал он, выкладывая новые. – Раздавать будете – считайте.
Я сфотографировала старую личинку вместе с ключами и совой и отправила Вадиму. Подписала: «Замок новый. Старые ключи у меня».
Мастер ушёл. Я закрыла за ним дверь новым ключом – два оборота, туго, с незнакомым щелчком. Потом прошла по всем трём комнатам и в каждой распахнула форточку, выпуская ванильные духи. В спальне остановилась перед шкафом, страшненьким и вместительным, и засмеялась в голос, впервые с воскресенья.
Телефон лежал в прихожей экраном вниз. Когда я его перевернула, там было семь пропущенных от Вадима. Трубку я не взяла.
В девять вечера пришло сообщение от Кристины: «Субботу никто не отменял. Приедем к вам сами, в двенадцать».
В субботу ровно в двенадцать позвонили в дверь. Не открыли своим – позвонили. Я глянула в глазок: Кристина впереди, Вадим за её плечом. Без детей.
– Детей у моей мамы оставили, – сказала Кристина вместо «здравствуйте» и прошла на кухню, не снимая плаща.
Вадим разулся. Посмотрел на пустой крючок в прихожей и тоже прошёл.
Кристина села на то же место, что и в прошлое воскресенье.
– Мы маленькую комнату освободили, Зоя Андреевна. Дорожку в четверг на «Авито» продали, за полцены, потому что срочно. Кровать вам заказали с ортопедическим матрасом. – Она загибала пальцы. – А вечером Вадик говорит: мама замок сменила. Я не поняла. Вы же согласились.
– Кто тебе сказал, что я согласилась?
Кристина повернулась к мужу. Вадим смотрел в окно, на мокрые крыши гаражей.
– Он и сказал, – ответила она. – В среду. Пришёл от вас и сказал: мама согласна, только хочет комнату посмотреть.
Я достала из кармана кофты связку и положила на стол. Сова легла вверх пуговицами.
– Эти ключи в четверг были у риелтора, – сказала я. – Её зовут Оксана, агентство «Ключ». С понедельника она водила сюда людей, пока я была в бассейне. Показывала им мой шкаф и мою спальню. В пятницу я должна была подписать с ними договор аренды. Так ей сказал твой муж.
Кристина молчала секунд пять. Потом спросила, не поворачивая головы:
– Вадим, это правда?
– Крис, ну я же хотел как лучше. – Он наконец оторвался от окна. – Мама сказала, что посмотрит, значит, в принципе не против. Я думал, пока то да сё, людей найдём, чтобы октябрь не терять…
– Людей она водит с понедельника, Вадик, – сказала я. – А «посмотрю» я тебе сказала в среду.
– Ты мне сказал, она согласна, – Кристина смотрела только на мужа.
– Ну почти же!
Кристина встала. Я думала, она сейчас накричит на него, и, кажется, даже этого ждала. Но она повернулась ко мне. Взгляд её скользнул по холодильнику и остановился на календарном листе.
– Вот, значит, что. – Она ткнула пальцем в шары. – Вадик мне сказал, сколько это стоит. Мы Нике художку со следующего месяца отменяем, а бабушке на шарики есть.
– Есть.
– Хорошо. – Она посмотрела на часы. – У меня мама с ними до трёх, так что давайте коротко.
Голос у неё стал спокойный, деловой. Наверное, таким голосом она говорила у себя на работе с поставщиками.
– Или вы с нами, по-семейному, как мы предлагали. Или детей вы больше не увидите, – сказала Кристина. – Ни Нику, ни Митю. На день рождения не зову, на Новый год не зову, из школы вы их не забираете. Я не шучу, Зоя Андреевна.
– Крис, – сказал Вадим.
– Помолчи. Ты уже всё сказал, кому мог.
Я взяла со стола связку. Кольцо было тугое, и я долго возилась, пока снимала с него сову. Потом протянула её Кристине.
– Отдай Нике. Скажи, бабушка сберегла.
Кристина взяла сову машинально, как берут сдачу.
– Это что значит?
– Это значит «хорошо», Кристина. Не привози.
Она смотрела на меня и не понимала. Я видела, как она ждёт: сейчас я заплачу, схвачусь за сердце, начну торговаться. Она к этому готовилась, может, всю дорогу в машине. У неё и следующая фраза, наверное, была готова – под мои слёзы.
– Как это – не привози? – Голос у неё подскочил на полтона. – Вы вообще поняли, что я сказала? Внуков. Больше. Не увидите.
– Поняла. Ты мать, тебе решать, с кем твои дети видятся, – сказала я. – А квартира моя, и решать мне. Я её не продам, не сдам и к вам не перееду. Третьего я улетаю, двенадцатого вернусь. Вот и всё.
Кристина оглянулась на мужа, будто ждала подсказки. Подсказки не было.
– Мам, ну ты чего, – сказал Вадим. – Мы же семья.
– Семья, Вадик, – это когда сначала спрашивают. А ключи потом.
– Вам что, всё равно? – спросила Кристина.
– Нет, – сказала я.
Больше я ничего не добавила. Она постояла ещё, сжимая сову в кулаке, потом развернулась и пошла в прихожую, на ходу застёгивая плащ, которого так и не сняла.
– Имейте в виду, я слово держу, – сказала она от двери.
– Я тоже.
Вадим задержался на пороге. Хотел что-то сказать, открыл рот и закрыл.
– Иди, Вадик, – сказала я. – Тебя жена ждёт.
Я закрыла дверь на два оборота. Потом принесла из кладовки табуретку, поставила её в прихожей и полезла на антресоль за чемоданом.
Корзина была на шестнадцать человек и делилась перегородками на отсеки, как коробка для яиц. В шесть утра над Гёреме ещё стояли сумерки, горелки ревели над головой, и от них шёл жар, как от открытой духовки.
Телефон в кармане куртки завибрировал, пока пилот по-английски объяснял, как садиться на корточки при посадке. Девять пропущенных от Вадима, со вчерашнего вечера. И сообщение от Кристины, первое за две недели: «Ника спрашивает, почему бабушка не звонит. Может, сами ей объясните?»
Я прочитала его два раза. Отвечать не стала. Включила режим полёта и убрала телефон поглубже, под шарф.
В гостинице, в чемодане, завёрнутая в кофту, лежит стеклянная лампа с Гранд-базара, синяя с жёлтым. Нике четырнадцатого ноября исполнится двенадцать. Позовут меня или нет, я не знаю. Может, я и правда плохая бабушка.
Корзина качнулась, и земля пошла вниз – сначала крыши, потом рыжие скалы, те самые, с моего холодильника. Я отпустила борт и сняла шляпу, чтобы не унесло ветром.
— Я ухожу от тебя. И имей в виду — квартиру буду делить! — заявил муж