– Двадцатое, Уля, – сказала мама вместо «здравствуй».
Я прижала телефон плечом и сдёрнула турку с конфорки. Кофе всё равно убежал на плиту.
– Помню, мам. Вечером переведу, – сказала я.
– Сейчас переведи, пока помнишь. Отцу к обеду надо.
– А что у него к обеду?
– Надо, и всё. Ты как маленькая, честное слово.
Зарплата пришла в восемь утра. В восемь сорок мама уже звонила. Она всегда откуда-то знала, во сколько у нас в конторе начисляют, хотя я ей этого ни разу не говорила.
Я открыла банк одной рукой. Сумма, получатель «Тамара Ч.», на экране высветилось: 25 000 ₽. Палец завис над зелёной кнопкой. Я нажала, как нажимала каждый месяц.
– Перевела, – сказала я.
– Умница. И ещё восемь тысяч в этом месяце скинь. Налоги на квартиры пришли, на все три.
Я вытирала плиту и решила, что ослышалась.
– Мам, это же ваши квартиры. И налог ваш.
– Наши. А потом чьи? Твои и брата. Вот и вкладывайся в своё, не в чужого дядю.
До следующей зарплаты мне предстояло жить на то, что останется после хозяйки. Лишние восемь тысяч в эту арифметику не влезали никак.
– Восьми не будет, мам. Двадцать пять, как всегда. Больше нет, – сказала я.
– Нет у неё. – Мама хмыкнула в трубку. – А на свою конуру двадцать три тысячи есть? Я девочкам в бухгалтерии сказала, они не поверили. За однушку на Липовой! Переплачиваешь, дурочка.
– Дешевле там только комната у хозяйки с котами.
– Зато у нас каждая копейка на счету. Отец себе ботинки третий год купить не может. А Стасик вон сам кредит тянет, у нас ни рубля не просит. Самостоятельный.
– Мам, кинь пятьсот на бензин, я на нуле! – крикнул где-то рядом брат.
Мама прикрыла трубку ладонью. Поздно.
– Это он так, – сказала она. – Дурачится.
Я промолчала. Слышно было, как у них на кухне бормочет телевизор и звякает ложка о чашку.
– Ну и ладно, – сказала мама. – Отец со своих доложит. Ему не привыкать за всех отдуваться.
Голос у неё стал ровный, почти ласковый. От этой ласки у меня с детства холодела спина.
– В воскресенье не забудь про счётчики. По всем трём.
Я посмотрела на крючок у двери. Там висели три связки. Бабушкина, с деревянным бочонком на кольце. Дедова, от маминого папы, тяжёлая, с ключиком от почтового ящика, который давно никто не открывал. И связка от студии в новостройке, с серой магнитной таблеткой для домофона.
Своих ключей у меня не было. Был хозяйкин, с картонной биркой «Липовая, 14», и тот до первой ссоры с хозяйкой.
– Не забуду, – сказала я.
В воскресенье я повернула ключ в бабушкиной двери и услышала, что в квартире кто-то ходит.
В прихожей горел свет. Из кухни выглянула тётя Рита, в бабушкином фартуке и с банкой огурцов в руках.
– Улька! Напугала. Я думала, Тамара с проверкой.
– Счётчики, – сказала я и показала телефон.
– А. Контролёр пришёл. – Тётя Рита поставила банку на табуретку. – А я за соленьями. Мамины ещё, позапрошлогодние. Жалко, пропадут.
Тётя Рита – папина старшая сестра. Бабушка была её мамой так же, как папиной, но от своей половины квартиры Рита когда-то отказалась в пользу брата. «Чтобы не делить мамины стены», – сказала она тогда на поминках.
Я разулась и прошла мимо комнаты к щитку. Сервант с хрусталём, ковёр на стене, кровать под кружевным покрывалом – всё стояло, как при бабушке, только пахло нежилым. Я сняла электричество и только отправила фото, как телефон зазвонил. Мама, по видеосвязи.
– Ты там что, телевизор смотрела? – спросила мама. – Восемнадцать тысяч сто сорок два. В прошлый раз было сто сорок. Два киловатта откуда?
– Я свет в коридоре включала, мам. Там темно.
– С фонариком ходи. Я за эту квартиру плачу, а не соседи. – Она прищурилась в экран. – Кто там у тебя за спиной?
– Здравствуй, Тома, – сказала тётя Рита и заглянула в телефон через моё плечо. – Два киловатта – это рублей двенадцать. Могу из своих отдать.
Мама сбросила вызов.
– Всё такая же, – сказала тётя Рита. – Садись, чаю попьём. Мамин чайник ещё живой.
Она налила чай в бабушкины чашки с золотым ободком и долго на меня смотрела.
– Сколько ты за свою Липовую отдаёшь?
– Двадцать три. Плюс свет и вода.
– А тут две комнаты пустые стоят. Четыре года пустые. Переезжай, Уль. Гена отдаст, куда он денется. Ключи вон у тебя в кармане.
Я покрутила чашку на блюдце. Предложение было разумное. Я сама себе его повторяла каждый месяц, стоя в этом коридоре с телефоном у щитка.
– Не отдаст. Мама скажет: память, сервант, соседи. Чужой человек на маминой кровати.
– Ты не чужой человек. Ты внучка.
– Всё равно, – сказала я. – Жить здесь – это каждый месяц отчитываться за киловатты. И слушать, чья это кровать. Я не хочу у них просить, тёть Рит. Ни разу за пять лет не попросила и начинать не буду.
Тётя Рита хмыкнула и подвинула ко мне вазочку с сушками.
– Гордая. В Гену. Он тоже лучше пешком пойдёт, чем попросит подвезти. А им-то ты сколько отдаёшь?
– Двадцать пять.
– В месяц?
– В месяц. С того января, как съехала. Мама тогда сказала: живёшь отдельно – помогай семье. На квартиры, на налоги, на коммуналку.
– На квартиры, – повторила тётя Рита.
Она поставила чашку и посмотрела на меня так, будто решала, говорить или нет.
– Уль, а ты знаешь, что Гена в прошлом апреле Стасу машину взял? «Весту». Кредит на себя оформил, у Стаса-то белой зарплаты нет, ему не дали.
– Мама говорила, Стас сам платит.
– Стас сам платит, – сказала тётя Рита. – Ага. Двадцать четыре восемьсот в месяц за него платит Гена. В августе у меня занимал. Так и сказал: Улька в этот раз задержала, платёж горит, выручай.
Я достала телефон и пролистала переводы назад, до августа. Двадцатое – пусто. Двадцать третье – 25 000. Нам тогда задержали зарплату на три дня, и мама звонила дважды в день.
Двадцать пять тысяч минус двадцать четыре восемьсот. Двести рублей сдачи. На налоги, на квартиры и на коммуналку.
– Ты только не говори, что от меня, – сказала тётя Рита. – Хотя что уж. Тамара всё равно догадается.
Телефон зазвонил снова.
– Воду в ванной сфотографировала? – спросила мама. – Мне показания до двадцать пятого передать надо.
– Мам, а на что идут мои двадцать пять тысяч? – спросила я.
Тишина в трубке была короткой, но я её услышала.
– На семью. На квартиры. Это что за допрос?
– На Стасову «Весту», мам?
– Это Ритка тебе наплела? Она там? Дай ей трубку!
– Не дам, – сказала я. – И показаний больше не жди. Сами теперь снимайте. Все три квартиры.
Я нажала отбой и положила телефон экраном вниз на бабушкину клеёнку. Через минуту он зажужжал. Потом ещё раз. На пятый раз пришло сообщение от папы: «Не расстраивай мать».
– Зарплата у тебя двадцатого? – спросила тётя Рита.
– Двадцатого.
– Ну, посмотрим, что ты двадцатого сделаешь.
Двадцатого ноября без двадцати девять телефон на моём рабочем столе загорелся: «Мама». Я как раз сводила смету на школьную крышу и дописала строку до конца, прежде чем ответить.
– Уля, не пришло, – сказала мама. – Ты что, забыла?
– Не забыла. И не придёт, мам. Я больше не перевожу, – сказала я. – Ни двадцать пять, ни пять. Совсем.
Мама молчала так долго, что я проверила, не оборвалась ли связь.
– Это Ритка тебя накрутила.
– Это банк меня накрутил. Я выписку посмотрела.
– Мы тебя растили, – голос у мамы задрожал, и этот голос я знала наизусть. – Ночей не спали. На платное тебя тянули, в долги влезали. А ты нам теперь копейку жалеешь?
– Двадцать пять тысяч в месяц – не копейка, мам.
– У отца давление со вчерашнего дня. Ты этого добиваешься?
В трубке зашуршало, и заговорил папа. Тихо, устало, как всегда, когда мама отдавала ему телефон для тяжёлой артиллерии.
– Уля. Мать у тебя одна. Не дури, переведи.
– Мать одна, пап, – сказала я. – А квартир у вас три. Сдайте одну, и будет вам двадцать пять. Даже больше.
– Чужих людей в мамину квартиру? – Папа повысил голос, что с ним случалось раз в год. – Ты соображаешь, что говоришь? Там мамин сервант.
– Серванту всё равно, пап. А мне нет.
Трубку снова взяла мама.
– На юбилей к отцу можешь не приходить, – сказала она. – Раз мы тебе чужие люди.
И отключилась.
Три недели мама со мной не разговаривала. Вместо этого она присылала голосовые, по ночам, в половине второго. «Отец опять не спал». «Налоги заплатили с отцовой премии, пусть тебе будет стыдно». «Ели сегодня пустые макароны, надеюсь, ты довольна».
В семейном чате Стас выложил фотографию: «Веста» на шиномонтаже, новая зимняя резина с шипами. Подпись: «Переобулся». Мама поставила сердечко.
Я смотрела на эти шипы и не могла отвести глаз. Откуда? Потом выключила экран и положила телефон в ящик стола.
В пятницу позвонила тётя Рита.
– Гена у меня опять просил, – сказала она. – Двадцать пять. Я не дала, Уль. Сказала: у тебя три квартиры, братец, иди сдавай.
– А он?
– Обиделся. Мы, Черкасовы, все одинаково обижаемся. Губы подожмём и сидим.
За два дня до юбилея позвонил папа. Сам, без мамы.
– Приходи в субботу, – сказал он. – Я тебя прошу. Шестьдесят лет всё-таки. Мать отойдёт.
– Мама сказала не приходить.
– Мать сказала. А я прошу. – Он помолчал. – Мать у тебя одна, Уля. И отец тоже один.
Я сказала, что приду.
В субботу утром я сняла с крючка все три связки и опустила их на дно сумки. Бочонок стукнулся о таблетку домофона. На крючке осталась одна картонная бирка.
Кафе «Сирень» на Заводской, задний зал на двадцать человек. Папины мужики с автобазы, соседи по подъезду, тётя Рита в бордовом платье. Папа сидел во главе стола в новой голубой рубашке, ещё с заломами от упаковки, и улыбался растерянно, как именинник, который праздника не просил.
Мама на меня не посмотрела. Кивнула, как кивают соседке, и отвернулась к официантке.
Стас приехал к горячему. Бросил на скатерть ключи от «Весты» с кожаным брелоком и блестящей эмблемой и сел рядом с мамой.
– Чего такие кислые? – спросил он. – Праздник же.
Тосты шли по кругу. Мужики с автобазы вспоминали, как папа в девяносто первом вытащил из кювета чужой КамАЗ. Соседка сказала про золотые руки. Потом поднялась мама.
– За Гену, – сказала она и подняла рюмку. – Который всю жизнь для семьи. Для детей. Последнее отдаст. Не то что некоторые, кому родителей жалко.
Она посмотрела на меня через стол. Гости посмотрели туда же.
Я выпила вместе со всеми. Когда принесли торт с цифрами «6» и «0», мама наклонилась ко мне через тётю Риту.
– С тебя пять тысяч за банкет, – сказала она вполголоса. – Мы так договорились, с детей по пять. Стасика не считаем, он за рулём.
Он за рулём.
Я встала и постучала вилкой по бокалу. Стало тихо. Даже официантка с подносом остановилась в дверях.
– Пап, с юбилеем, – сказала я. – У меня для тебя подарок.
Я достала из сумки три связки и положила их возле его тарелки. Бочонок. Таблетка домофона. Тяжёлая дедова связка с ключиком от почтового ящика.
– Это ключи от ваших трёх квартир. Четыре года я снимала там счётчики, больше не буду. И почти пять лет каждый месяц переводила вам по двадцать пять тысяч. Я вчера сложила по выписке, вышло миллион четыреста пятьдесят тысяч. А сама всё это время снимала однушку на Липовой. Сдайте квартиры, пап. Вот и весь подарок.
Сверху на ключи я положила пятитысячную купюру.
– А это за банкет, мам. Как договаривались.
Кто-то из автобазовских кашлянул в кулак. Мама пошла красными пятнами, начиная с шеи.
– Ты позорить нас пришла? – спросила она. – При людях? Отцу в юбилей?
– Я подарок пришла подарить.
– Нам кредит платить нечем, а она ключами швыряется!
– Не вам, мам, – сказала я. – Стасу. Его «Весту» я полтора года платила. Вот этими переводами.
Все посмотрели на Стаса. Стас посмотрел на свои ключи с блестящей эмблемой, потом на торт.
– Ну началось, – буркнул Стас и отрезал себе кусок с нулём.
Я повернулась к папе.
– Пап, ты знал, что это мои деньги?
Папа смотрел на скатерть, на три связки возле своей тарелки. Бочонок лежал у самой его руки.
– Знал, – сказал он.
Больше он ничего не сказал. Ни мне, ни маме, ни гостям.
Я сняла пальто со спинки стула. Тётя Рита поймала меня за рукав, сжала и отпустила. Мама кричала что-то мне вслед, про то, что ноги моей у них больше не будет, но я уже шла по коридору.
На крыльце кафе шёл снег, мелкий и сухой, и таял на щеках. Сумка висела на плече лёгкая. Оказывается, три связки весили почти полкило, а я носила их столько лет и не замечала. Я стояла без шапки, пока не замёрзли уши, и никому на свете ничего не была должна.
В середине января мне впервые за полгода написал Стас. «Довольна? Отцу из банка каждый день звонят». Я прочитала и не ответила.
Через неделю позвонила тётя Рита.
– В дедовой однушке свет горит, – сказала она. – Сдали. Тамара сама объявление давала. Мне звонила, спрашивала, сколько просить.
– А ты что?
– А я говорю: у Ульки спроси, она сметчица, она посчитает. Не спросила.
В марте позвонил папа.
– Приезжай на Садовую, – сказал он. – Сама посмотришь.
У бабушкиного подъезда стояла «газель» с распахнутыми дверцами. Грузчики несли по лестнице детскую кроватку. На площадке второго этажа молодая пара спорила, куда ставить диван.
Папа стоял в бабушкиной комнате, пустой и гулкой. Серванта не было. Его забрала тётя Рита, и потом я видела его у неё в прихожей, с тем же хрусталём.
– Тридцать тысяч, Уль, – сказал папа. – За мамину двушку. Свет и воду сами платят. А я четыре года пустые батареи оплачивал.
– А дедова?
– Однушку ещё в январе сдали. Студию на той неделе. – Он потёр переносицу. – Выходит, выгоднее, чем с тебя брать. Ты прости меня, дочь. Я ведь знал, что кредит мы твоими деньгами платим. Думал, потом как-нибудь сочтёмся.
В коридоре хлопнула дверь, и вошла мама с прозрачной папкой.
– Посмотри договор, – сказала она и протянула папку мне. – Ты у нас грамотная, а я в этих пунктах путаюсь. Про залог тут правильно?
Я прочитала. Про залог было правильно, про животных нет, и я показала где. Мама взяла у меня ручку и исправила сама.
– Была я неправа, Уля, – сказала она, не поднимая головы от папки. – Всё. Не начинай.
И поправила мне воротник, как в школе.
Деньги мне никто не вернул, и я не просила. Стас ездит на «Весте». Кредит за неё папа теперь платит из денег за дедову однушку, и Стас об этом ни разу не заговорил – ни со мной, ни с ними. А на Пасху мама сказала, что Стасику к свадьбе хорошо бы бабушкину двушку, когда жильцы съедут. Свадьба у Стаса пока даже не назначена.
Может, и надо было тогда без ключей на скатерти.
Двадцатого апреля я открыла банк и перевела двадцать пять тысяч. Получатель – мой накопительный счёт. Я назвала его «Своя».
Вечером я шла с работы пешком через весь город, мимо бабушкиных окон, где теперь горел чужой свет. Я всю жизнь прожила в этом городе и впервые шла по нему так, как идут домой.
На крючке у двери меня ждала одна связка, хозяйкина, с биркой «Липовая, 14». Места рядом хватит ещё на одну. На мою.
Сильная женщина