— Доктор, скажите ей, что она просто разленилась. В моё время рожали и в поле работали.
Валентина Николаевна договаривала это уже сидя. Стул для пациента она заняла первой, с внуком на руках, а сумку сразу пристроила на колени. Олеся осталась у двери и смотрела на свои бахилы. Левая порвалась на пятке.
— Карту давайте, — сказала врач.
Свекровь достала из сумки Олесин паспорт, полис и СНИЛС и разложила их на столе веером.
— Вот. Всё у меня, а то она теряет.
У Олеси в кармане куртки коротко дзынькнул телефон. Она и так знала, что там, но всё-таки посмотрела: «Запрос на перевод 20 000 ₽. Валентина Николаевна К. На хозяйство».
— Это я, — кивнула свекровь. — Сегодня пятнадцатое. И вот ещё что, Олеся, раз уж заговорили. С ноября пособие по уходу пойдёт, так пособие на внука — мне, я с ним сижу. Карточку отдашь и код скажешь.
Зоя Петровна, терапевт лет шестидесяти, с очками на цепочке, сняла очки и опустила их на грудь.
— Женщина, а пациент у нас кто?
— Ну, она.
— Тогда она садится на стул. А вы с ребёнком на кушетку.
— Кушетка у вас холодная, ребёнка застужу.
— Пелёнку подстелите. Вы же в поле рожали, справитесь.
Валентина Николаевна поджала губы, но пересела. Тимоша на руках у неё недовольно закряхтел, и она тут же принялась его покачивать, всем своим видом показывая, кто в этой семье умеет обращаться с детьми.
Олеся села. Стул был ещё тёплый.
— Анализы сдавали в понедельник? — Зоя Петровна листала распечатку. — Гемоглобин восемьдесят четыре. Ферритин пять. По лестнице поднимаетесь — сердце в горле стучит?
— Стучит. И голова кружится, когда наклоняюсь.
— Я бы с такими цифрами тоже до кухни по стеночке ходила. Норма от ста двадцати.
— Да у нас в деревне у всех такой был, и ничего, — вставила свекровь.
— Значит, у вас в деревне все по стеночке ходили. — Врач уже писала. — Три капельницы железа, по четвергам, в дневном стационаре, по полису. Кормить грудью можно. Ребёнка на капельницу не брать. Есть с кем оставить?
— А то с кем же! Со мной. Только, может, таблеточками обойдёмся? Капельница эта на полдня, а у нас стирка, готовка…
— Таблетками поднимете к Новому году, и то если повезёт.
Направление Зоя Петровна протянула через стол Олесе, в обход свекровиной руки.
— Это вам. В свой карман положите.
В коридоре у Валентины Николаевны зазвонил телефон. Она отвернулась к окну, но голос у неё был громкий, деревенский, на весь этаж:
— Да. Показания я сама передам, ничего там не трогайте. И цветы не поливайте, они не любят.
— Какие показания? — спросила Олеся, когда та убрала телефон.
— Соседка. Цветы у меня поливает.
Цветов в квартире свекрови не осталось ни одного. Все до последнего горшка она перевезла к ним ещё в августе, и фикус тоже.
Дома Валентина Николаевна сразу забрала Тимошу из автолюльки.
— Давай сюда, ты его всё равно криво держишь. Иди, раз ты больная, ляг.
Она унесла его в спальню и запела там «Ой, то не вечер». Олеся осталась в прихожей с пустой бутылочкой в руке. Постояла, потом прижалась лбом к холодному зеркалу шкафа-купе. В зеркале за её спиной виднелась кухня, а там банки, подписанные свекровиным почерком: «ГРЕЧА», «САХАР», «НЕ ТРОГАТЬ — ДЛЯ ХОЛОДЦА».
Квартира на Конева была Олесина. Двушку она купила в ипотеку за шесть лет до свадьбы, а закрыла кредит в двадцать первом, когда отец продал гараж в Череповце и добавил ей недостающее. Вторую комнату они с Романом готовили под детскую: обои с жирафами, комод для пелёнок.
Теперь в этой комнате на разложенном диване спала Валентина Николаевна, а на комоде стоял её фикус.
Переехала она «на первое время», когда Олесю выписали из роддома. Первое время шло уже третий месяц.
Роман пришёл в начале восьмого, пахнущий морозом и проводкой. Он работал электриком в сетевой компании, зарабатывал восемьдесят тысяч и всегда говорил, что лучше лишний раз провод проверить, чем потом тушить. С людьми он поступал наоборот: старался ничего не трогать, пока не загорится.
Поговорили ночью, шёпотом, когда Тимоша уснул в кроватке.
— Ром, твоя мама хочет мою карту. С пособием.
— Ну… Она же помогает. Ты сама говорила, что не справляешься.
— Я говорила, что у меня голова кружится. Это разные вещи.
— Олесь, давай не будем, а? Мама третий месяц на диване спит. Ночью к Тимоше встаёт.
— Она могла бы спать у себя. До Ленинградской двадцать минут пешком.
— Она хочет быть рядом с внуком. Ну что я ей скажу? Мама, уходи?
— А мне что сказать? Мама, бери карту?
Роман перевернулся на спину и уставился в потолок, где светилась зелёная лампочка радионяни.
— Делайте как хотите. Только не ругайтесь, я тебя прошу.
— Ром, а сколько ты за два месяца на продукты потратил?
— В смысле?
— Ты же маме по списку покупаешь. Со своей карты.
Он взял телефон, полистал.
— Тридцать восемь двести. С августа. А что?
— Ничего. Спи.
Олеся отклонила запрос на двадцать тысяч, вышла на кухню и сняла с холодильника пачку чеков из-под магнита «Великий Устюг — родина Деда Мороза». Чеки туда вешала сама свекровь. «Для отчёта, — сказала она в первую же неделю. — Чтобы никто потом не сказал, что Валя чужое взяла».
Двенадцать лет Олеся работала логистом в транспортной компании и сводила рейсы лесовозов до Архангельска с точностью до рубля. Посчитать чеки от свекрови оказалось проще, чем путевые листы.
Сначала то, что ушло со своей карты. Пятнадцатого августа двадцать тысяч на хозяйство. Двадцатого августа единовременное пособие при рождении, 28 450, «на первое время, я всё куплю». Пятнадцатого сентября ещё двадцать тысяч. Всего 68 450.
Теперь чеки. Подгузники, смесь, крем под подгузник, две соски, бутылочка. 9 380.
Продукты оплачивал Роман. Получалось, что 59 070 рублей ушли непонятно куда.
На кухню в халате зашла Валентина Николаевна и поставила греться смесь.
— Ты чего не спишь? Чеки мои считаешь?
— Считаю.
— Считай-считай. Я себе ни копейки не взяла.
Её телефон на столе засветился. Олеся успела прочесть только начало: «Напоминаем о плат…» Свекровь перевернула телефон экраном вниз.
— Опять эти. Кредиты всем раздают, как семечки на базаре.
Она забрала бутылочку и ушла, шаркая тапками. Из-под платка у неё выглядывали голые мочки ушей. Золотые серёжки с капелькой граната Валентина Николаевна не снимала даже в бане, а с лета почему-то ходила без них.
В пятницу утром свекровь варила кашу и делала вид, что Олеси на кухне нет. Ложкой о кастрюлю она стучала так, что Олеся всё поняла без слов.
— Двадцать тысяч, значит, не перевела, — сказала она наконец. — Ну-ну. Ладно, на крестины Рома даст.
— На какие крестины?
— На Тимошины. В воскресенье двадцать пятого, к одиннадцати. Батюшка свободен, я договорилась. Любу позвала, крёстных сами зовите.
— Мы же хотели в декабре. Когда я окрепну.
— Ты окрепнешь к пенсии. А ребёнок некрещёный ходит. Ножки на холодец я уже купила.
Пакет с говяжьими ножками и правда лежал в морозилке, придавленный пачкой пельменей.
Во вторник Валентина Николаевна уехала к сестре на другой конец города, сказала, что за скатертью с кистями. Тогда пришла Ксения, Олесина подруга со школы. Ей было тридцать четыре, она работала парикмахером, была разведена, крёстной согласилась стать и острым языком славилась на весь район. Стричь Олесю она взялась прямо в ванной, на табуретке.
— Ты на кого похожа, мать? Тебя будто через отжим пропустили. Голову ниже.
— У меня гемоглобин восемьдесят четыре.
— Понятно. А у свекрови твоей, судя по банкам, сто восемьдесят. «Для холодца не трогать» — это она мне угрожает?
Ксения щёлкала ножницами и, как всегда, не умолкала.
— У меня клиентка есть, студентка, Вика. Снимает с сентября однушку на Ленинградской. Двадцать тысяч плюс свет, недорого, говорит, повезло. Хозяйка к сыну переехала, внука нянчить. В квартире салфеточки, сервант, а на серванте фотка: тётка молодая и с ней младенец, лысенький, а уши как два лопуха. На обороте подписано «Ромочке три месяца». Вика, говорит, сервант не открывала, хозяйка запретила, а фотку только посмотрела…
— Какой дом на Ленинградской?
— Сорок третий, кажется. Возле аптеки. А что ты побелела? Я ещё чёлку не трогала.
— Ксюш, у Ромы уши как два лопуха.
Ножницы остановились.
— Подожди. Так это твоя Валентина Николаевна на холодце сидит, а сама квартиру сдаёт?
— Не знаю. Пока не знаю.
В среду было ясно и подморозило. Олеся одела Тимошу в комбинезон, сказала свекрови, что пойдёт гулять подольше, врач велел дышать, и покатила коляску на Ленинградскую. Шла она медленно, на светофорах держалась за ручку.
У сорок третьего дома на лавочке сидела Нина Фёдоровна, свекровина соседка по площадке. Ей было семьдесят восемь, на ней было пальто с каракулевым воротником, и она знала всё.
— Ой, Олесенька! А это Тимофей? Ну вылитый Ромка, вон уши-то.
— Здравствуйте, Нина Фёдоровна. А мама дома?
— Какое дома! Валя с первого сентября квартиру сдала, ребятам молодым. Сказала, сын позвал, невестка после родов совсем никакая, лежит пластом, без неё никак.
Олеся поправила Тимоше одеяльце. Руки у неё были совсем холодные, хотя она была в варежках.
— Ребята хорошие, тихие, — продолжала Нина Фёдоровна. — Валя раз в неделю забегает: деньги у них взять да письма. Письма ей из банка всё идут и идут, я из ящика вынимаю, чтобы ребята не видели, она так просила. Я уж думаю, Валя на старости лет ипотеку взяла. Или должна кому.
В четверг Олеся впервые за два месяца вышла из дома одна. Свекровь осталась с Тимошей и на прощанье сказала: «Иди уж, лежебока, полежи там под капельницей за государственный счёт».
В дневном стационаре капельница капала час десять. За это время Олеся успела заказать в приложении банка выписку по своей карте с первого августа. Каждый перевод был в ней с датой и назначением, как в путевом листе.
В копицентре на первом этаже она распечатала четыре страницы по десять рублей и купила прозрачную папку за двадцать пять. Потом села на банкетку возле гардероба и написала на обороте последней страницы:
«Переведено В. Н. — 68 450. Куплено Тимоше по чекам — 9 380. Продукты — Ромина карта, 38 200. Остаток — 59 070. Где?»
Ниже приписала адрес: «Ленинградская, 43. С 01.09 сдаётся. 20 000».
Чеки из-под магнита лежали в отдельном файлике.
Домой она вернулась к часу. Валентина Николаевна сидела на кухне в пальто и перебирала какие-то конверты, а увидев Олесю, быстро сунула их в сумку.
— Ты рано.
— Капельница быстро прошла. А вы куда-то ходили?
— Тимошу в коляске выгуливала. Тебе какое дело?
Тимошин комбинезон висел на батарее сухой и не мятый.
В воскресенье Тимофея окрестили в церкви на Октябрьской. Он орал так, что батюшка улыбнулся в бороду и сказал: «Певчим будет». Крёстной стала Ксения, крёстным Стас, напарник Романа по бригаде, большой и молчаливый. Под руку он держал Ксению так осторожно, будто она тоже была под напряжением.
Стол накрыли к двум. Холодец, селёдка под шубой, пироги с капустой. Тётя Люба, младшая сестра свекрови, шестидесяти двух лет, вдова, бывшая продавщица из «Овощей-фруктов», привезла трёхлитровую банку солёных груздей и сразу заняла место рядом с сестрой.
— Ну, Валя, ты и наготовила. Ты одна на них всех работаешь, я смотрю.
— А кто ещё? — свекровь разливала морс. — Олеся у нас слабенькая. Ей доктор сказал, ей вредно.
— Доктор сказал, что у меня анемия, — ответила Олеся.
— Вот я и говорю, слабенькая.
Ксения подцепила вилкой груздь и разглядывала его на свету.
— Тёть Люб, а вы грузди сами солили или тоже за кем-то записали?
— Своими руками, деточка. Сорок лет солю.
Выпили за крестника, потом за крёстных, потом за бабушку. Тост за бабушку Валентина Николаевна сказала себе сама и встала с рюмкой.
— Я так скажу. Я этого ребёнка с первого дня на руках ношу. Ночами не сплю. И раз уж все свои собрались, решим сразу, чтобы потом разговоров не было. Олеся пока слабенькая, голова у неё не варит, сами видите. Я остаюсь до Тимошиного года. Пособие по уходу с ноября пойдёт на мою карту, я его кормлю-пою. А декретные свои, двести восемьдесят пять тысяч, которые на вкладе лежат, Олеся мне переведёт. Я сберегу, у меня не растрясутся. Мы с Ромой так решили.
Роман поперхнулся морсом.
— Мам, мы ничего не решали…
— Ты сам сказал: делайте как хотите. Стенки тут тонкие. Я и делаю.
— Правильно, Валя, — закивала тётя Люба. — Молодым деньги давать — что в песок лить. А бабушка с ребёнком бесплатно сидит. Вы где такую няню найдёте? У нас няня сорок тысяч в месяц берёт, а ещё и кормить её надо.
— Конечно, у старших надёжнее, — сказала Ксения. — Их деньги потом с собаками не найдёшь.
— Ксения, ты крёстная или кто? Ешь давай.
Стас положил себе шубы и на всякий случай отодвинулся вместе со стулом.
Олеся встала, вышла в прихожую и вернулась с прозрачной папкой. Тарелку с холодцом она отодвинула и положила папку на скатерть с кистями.
— Валентина Николаевна, я не против того, чтобы считать. Давайте посчитаем, раз все свои.
— Это ещё что?
— Выписка по моей карте. С августа я перевела вам шестьдесят восемь тысяч четыреста пятьдесят. Вот: пособие при рождении, потом два раза по двадцать. Это ваши чеки с холодильника, вы сами их вешали для отчёта. Тимоше куплено на девять тысяч триста восемьдесят. Продукты все с Роминой карты, тридцать восемь двести. Получается, пятьдесят девять тысяч семьдесят непонятно где.
— Ты меня при людях воровкой выставляешь?
— Я спрашиваю. Вы же сами хотели при всех, чтобы потом разговоров не было.
Тётя Люба взяла лист и отодвинула его от глаз на вытянутую руку.
— Валя, ну тут же цифры…
— А ещё ваша квартира на Ленинградской с первого сентября сдаётся. За двадцать тысяч, студентке Вике. Я там в среду с коляской гуляла. Вам Нина Фёдоровна привет передавала.
Роман опустил вилку.
— Мам, это правда?
Свекровь покраснела пятнами, от шеи и до самого платка.
— Следила за мной. С коляской ходила и следила!
— Валя, — тётя Люба положила лист на стол, — ты мне что говорила? Что ты на памятник маме копишь, потому и сдаёшь. Я тебе ещё свои десять тысяч на гранит предлагала…
Валентина Николаевна поставила рюмку, взяла со стула свою сумку и ушла на кухню. Дверь за собой она закрыла.
Роман пошёл следом. Сквозь матовое стекло было видно, как свекровь роется в сумке и что-то вытаскивает. А потом голос Романа, громкий, какого Олеся у него не слышала все четыре года:
— Мам, какой ещё кредит?
Олеся вошла на кухню. Стас и Ксения остались с Тимошей за столом, Ксения на всякий случай подлила Стасу морсу.
На кухонном столе, рядом с банкой «НЕ ТРОГАТЬ», лежал кредитный договор, сложенный вчетверо и протёртый на сгибах.
Четыреста двадцать тысяч, двадцать девять процентов, на четыре года. Платёж четырнадцать тысяч восемьсот восемьдесят. Дата — девятнадцатое июня.
— В июне позвонили, — заговорила Валентина Николаевна в стол, а не им. — Из Центробанка, сказали. Сказали, что на меня мошенники кредит оформляют прямо сейчас и надо срочно взять встречный, а деньги перевести на безопасный счёт, тогда ихний кредит аннулируется. Голос такой вежливый был, по отчеству меня называл. Я в банк сходила, заявку подала. Банк деньги двое суток не давал, а они мне эти двое суток звонили и утром, и вечером, чтобы я не передумала. Я дождалась и перевела.
— Мам… Ты же нам всю жизнь твердила: трубку с незнакомых не бери.
— Твердила. И Любке твердила. И Олесе вашей, когда она беременная ходила, рассказывала, какие все кругом дураки, что ведутся. — Она разгладила договор ладонью. — Ну и как я вам скажу? Что мать дура старая?
— Пенсия у вас какая? — тихо спросила Олеся.
— Двадцать три восемьсот. Минус четырнадцать восемьсот восемьдесят. Сама посчитай, ты же умная. Серёжки в июле в ломбард отнесла, восемнадцать тысяч дали, чтобы самой на хлеб хватало. А потом думаю: квартиру сдам, а сама к вам. Вы ж всё равно звали.
— Мы звали на первое время.
— А первое время кончилось бы, и куда мне? Квартира сдана до лета, залог я у Вики взяла и потратила. — Голос у неё сел. — Пока ты лежишь, я нужна. Встанешь — и Валя иди на все четыре стороны.
— Поэтому «разленилась»? Поэтому вы доктору так сказали?
— А мне так свекровь говорила! — Валентина Николаевна подняла голову. — Я Ромку родила и через три недели на ферму вышла, коров доить. Свекровь сказала: залежалась, разленилась. Я думала, так и надо, всех так.
— А пятьдесят девять тысяч куда? — спросил Роман.
— В банк. Досрочно внесла, чтобы процентов меньше. Мне чужого не надо, Рома, ни копейки. И Олесины декретные я бы вернула. С квартирантов, по двадцать тысяч в месяц, за год с небольшим.
— С тех двадцати, которые у вас на кредит уходят? — спросила Олеся.
Дверь приоткрылась, и боком вошла тётя Люба с банкой груздей в руках, неизвестно зачем.
— Валя. Двадцать лет ты меня дурой звала за пылесос за девяносто тысяч, который мне по телефону продали. Двадцать лет!
— Люба, уйди.
— И не подумаю. Мне теперь интересно, кто из нас двоих дура.
Роман взял договор, перечитал первую страницу и аккуратно сложил по старым сгибам.
— Сколько осталось?
— Триста сорок с чем-то.
Он долго молчал, вертел договор в руках, потом повернулся к Олесе. Олеся поняла, о чём он сейчас попросит, по тому, как он открыл рот и снова закрыл.
— Нет, Ром. Декретные — это Тимошины. Давай по-другому.
В понедельник утром они пошли втроём, если считать Тимошу в слинге. Сначала в отделение полиции на Мальцева. Дежурный, молодой и усталый, принял заявление и выдал талон-уведомление.
— Талон сохраните. Перевели вы сами, так что вернуть шансов мало, но без заявления их нет вообще.
Потом в МФЦ. Специалист в окне номер семь, женщина Олесиных лет со спокойным голосом, оформила всё за десять минут.
— Самозапрет на кредиты ставится бесплатно, по паспорту. После этого ни банк, ни микрофинансовая организация потребительский кредит или заём на ваше имя не выдаст, пока вы сами запрет не снимете. Снять тоже можно, но уже ваша голова должна быть на месте, а не голос из телефона.
Валентина Николаевна расписалась и долго прятала бумагу в сумку, во внутренний карман на молнии.
— Олесь. А тебе такой поставить можно?
— Поставлю в среду. И тёте Любе скажу.
Вечером собрали семейный совет. Олеся писала на листе в клеточку, свекровь сидела напротив, Роман между ними, как на линии электропередачи.
Первым пунктом шло пособие. Пособие по уходу приходит на Олесину карту и там остаётся. Для Тимоши Олеся открыла отдельный счёт и с каждого пособия будет откладывать туда по пять тысяч. Вклад с декретными не трогается.
Вторым пунктом шли пятьдесят девять тысяч семьдесят. Деньгами свекровь их не возвращает. По вторникам и четвергам, с десяти до двух, она сидит с Тимошей, пока не наберётся пятьдесят выходов. Олеся посчитала: по тысяче сто восемьдесят один рубль за выход.
— Это что ж, я у собственного внука в няньках по тарифу? — возмутилась Валентина Николаевна.
— По тарифу и есть. Я узнавала, няни у нас по триста рублей в час берут, — сказала Олеся. — Только вам ещё и пирог можно с собой приносить.
Третий пункт написал сам Роман. Каждое двадцатое число он переводит матери семь тысяч с назначением «Мамин кредит». Пока не закроют.
— Ром, ты у нас свои восемьдесят получаешь, — сказала свекровь. — С Олеськой в декрете вам самим…
— Мам, ты свои двадцать три восемьсот получаешь. Подписывай.
Четвёртый пункт возник сам собой. На следующий день позвонила тётя Люба, которая со вчерашнего вечера, похоже, не ложилась.
— Валя переезжает ко мне. У меня две комнаты, а я одна, как перст. Квартиранты пусть живут до лета, платят, а Валя у меня. Нечего ей у молодых на диване.
— Тёть Люб, вы уверены?
— Ещё как. Я теперь за ней присмотрю. Будет знать, кто дура.
В субботу Роман увёз мать с вещами на другой конец города. Фикус оставили, Валентина Николаевна сказала, что он к детской привык.
Во вторник, семнадцатого ноября, свекровь пришла ровно к десяти, с пирогом. Тимошу она уложила, бельё развесила, сама себе налила чай и записала в тетрадку на холодильнике: «17.11 — 1/50».
Олеся лежала в спальне, как велела Зоя Петровна, и пыталась читать. Из кухни было слышно всё: громкость у свекрови убавлялась только ради спящего Тимоши, а Тимоша как раз проснулся.
Позвонила тётя Люба. Свекровь включила громкую связь и стала складывать Тимошины распашонки.
— Валя, я тут подумала. Раз ты у меня живёшь, пенсию твою давай на мою карточку. Я хозяйство веду, у меня целее будет. Мне положено, я тебя приютила.
Валентина Николаевна дошла до распашонки с медвежатами, расправила её на коленке и сложила вдвое.
— Люба, на свою половину продукты я сама покупаю. Чеки вешаю тебе на холодильник. Хочешь, сядем вечером и посчитаем.
— Ой, какая ты стала! Чеки она вешает!
— Вешаю. А пенсия у меня на моей карте. И код я тебе не скажу.
— Да кому он нужен, твой код…
— Вот и договорились.
Она выключила телефон, увидела в дверях Олесю и сразу сделала строгое лицо.
— Чего встала? Тебе лежать сказано. Я тут за тысячу сто восемьдесят один рубль не для того стараюсь, чтобы ты по квартире шастала.
Семнадцатого декабря, в четверг, они снова пришли к Зое Петровне. Тимоше было четыре месяца, он научился переворачиваться на живот и тянул в рот всё, до чего доставал, в том числе бабушкин платок.
Первой вошла Олеся и села на стул для пациента. Валентина Николаевна с внуком без всяких напоминаний устроилась на кушетке и постелила пелёнку.
— Гемоглобин сто шестнадцать, — Зоя Петровна подняла очки на цепочке. — Ферритин тридцать. Ну что, теперь можно и полениться немного.
— Да куда ей лениться, — сказала свекровь. — У неё табличка. У неё в табличке все вторники посчитаны.
— А вы-то сами как? Лицо у вас красное.
— Давление, — призналась Валентина Николаевна. — Сто шестьдесят по утрам. Я думала, это от нервов, пройдёт.
— Записывайтесь на себя. Придёте как пациент, тогда и стул будет ваш.
— А она пусть у двери постоит, — довольно сказала свекровь и кивнула на Олесю.
— С удовольствием, — сказала Олеся. — Мне теперь можно.
В коридоре Олеся стянула бахилы и потянулась к урне.
— Олеся, не выкидывай, — свекровь отобрала их. — Они же ещё целые.
Заподозрила в измене