– Опять кино своё смотришь, а Генаша семью кормит, – сказала свекровь. Я дала им пять дней

Тук. Тук-тук.

Трость била в дверь моей комнаты низко, возле самой ручки. Там на светлом шпоне уже темнела вмятина размером с пятак.

– Инна, к вам пришли? – спросила Олеся с экрана.

– Секунду, – сказала я и выключила микрофон.

Дверь открылась раньше, чем я успела встать. Свекровь стояла на пороге в розовом халате, навалившись на трость обеими руками, и смотрела не на меня, а на монитор.

– Опять кино своё смотришь, – сказала Римма Павловна. – А Генаша с семи утра на объекте. Семью кормит.

На мониторе застыл кадр: женщина в очках у белой доски, маркер в поднятой руке. Урок про налоговые вычеты, седьмой из двенадцати. Я монтировала этот курс для онлайн-школы третью неделю.

– Это работа, Римма Павловна. У меня совещание с заказчиком.

– Совещание, – повторила она и кивнула на экран, где Олеся вежливо разглядывала что-то сбоку от камеры. – Два часа дня. Нормальные женщины в это время суп варят. Я в холодильник заглянула, а там одна трава в коробочках.

– Там салат. И котлеты вчерашние.

– Магазинные котлеты. Сын с работы придёт голодный – а ему магазинное?

Олеся сняла наушник, подержала его в руке и надела обратно. В чате выскочило: «Инна, давайте я через полчаса перезвоню?» Я написала: «Простите». Экран погас.

Свекровь развернулась и пошла на кухню. В коридоре она остановилась у обувницы, над которой на полке стоял роутер, и постучала по полке тростью.

– И вот это твоё. Всю ночь мигает зелёным. У меня дверь напротив, я глаз сомкнуть не могу. Электричество мотает, а платит за всё кто? Гена платит.

– Это интернет. Без него у меня работы нет, – сказала я. – Не трогайте его, пожалуйста.

– Работа у неё, – сказала свекровь обувнице и пошла дальше. Трость отстукивала по ламинату: тук, шарк, тук.

Я пошла следом. На кухне свекровь уже открыла шкафчик над плитой и выставляла на стол мои банки: киноа, чечевица, льняное семя.

– Это что за корм? – спросила она.

– Это моё. Поставьте, пожалуйста, на место.

– Я тут порядок навожу. У Гены на полке места нет, всё твоими коробками заставлено.

У Гены на кухне была одна полка – с пивными кружками, которые он называл коллекцией. Я сложила банки обратно, закрыла шкафчик и повернулась к ней.

– Римма Павловна. С десяти до шести я работаю. Если дверь закрыта, значит, я на связи с людьми и заходить нельзя. Что нужно – пишите мне в телефон, я выйду.

– В телефон? – Она даже трость приподняла. – Я в квартире родного сына буду тебе сообщения писать?

– Будете.

Я вернулась в комнату и повернула ключ. Замок остался от прежних хозяев: эту квартиру я купила у них сама, ещё до Гены. Ключом за все эти годы я ни разу не пользовалась.

Через минуту трость ударила в дверь – один раз, со всей силы.

– Мой сын за эту квартиру платит, а ты от его матери на ключ закрываешься?

Спорить через дверь я не стала. Надела наушники и через полчаса, как договорились, набрала Олесю.

Вечером свекровь звонила Жанне. Кухня у нас через стенку от моей комнаты, и слышно было каждое слово.

– Запирается от меня. На ключ, как от воровки. Нет, Гена ещё на объекте. Приезжай в воскресенье, Жанночка. Поговори с ней, раз брат не может.

Гена пришёл в десятом часу. Красный, в пыльной футболке, со спортивной сумкой через плечо. Поцеловал мать в макушку. Мятную жвачку он жевал так, что было слышно из коридора.

– Давление опять, – сказала свекровь мне, будто это я его подняла. – Смотри, какой красный. Работа тяжёлая.

– Устал, мам, – сказал Гена и ушёл в ванную. Щёлкнула задвижка, зашумела вода.

Я разогрела ему котлеты. Магазинные.

Жанна приехала в воскресенье к обеду, с вафельным тортом и в новых белых кроссовках. Разулась, поцеловала мать, обошла квартиру, как проверяющая, и только потом села за стол.

Свекровь жила у нас шестую неделю. После операции на тазобедренном суставе в Сосновку ей было нельзя: печка, колонка через дорогу, крыльцо в пять ступенек. Жанна привезла её прямо из реабилитационного центра – с двумя сумками и ходунками, которые свекровь через три дня задвинула за шкаф.

– Мам, ну ты ходишь хоть? – спросила Жанна, отрезая себе второй кусок. – Врач же сказал: каждый день понемногу.

– Куда мне тут ходить. В коридоре три шага, а в комнату она не пускает. На ключ запирается.

– Инн, ну правда, – Жанна повернулась ко мне. – Потерпи ты. Мать – одна.

– Я терплю. Я прошу только не заходить, когда я на связи.

– На какой связи? – свекровь поджала губы. – Кино она смотрит. Я видела: тётка у доски рот открывает, а эта её туда-сюда гоняет.

Гена сидел у окна и крошил вилкой торт. В разговор он не лез.

– Ладно, – Жанна отодвинула тарелку. – Я вот зачем приехала. Маме на лечебную физкультуру надо, два раза в неделю, вторник и четверг, к одиннадцати. Это на Садовой, в том же центре, где она после больницы лежала. Они и приходящих берут. Я с восьми на работе, Гена на объекте. А ты всё равно дома.

– Я дома работаю, Жанна.

– Ну отпросишься у своего компьютера.

– Есть другой вариант, – сказала я. – Тот же центр, только с проживанием. Месяц: занятия каждый день, врачи рядом, лифт, никакой лестницы. Я узнавала. Сто пятьдесят тысяч в месяц.

Жанна даже жевать перестала.

– Сто пятьдесят тысяч? За казённую койку? Мать в богадельню сдать при живых детях – это ты хорошо придумала.

– Это не богадельня, это…

– Меня – к чужим людям? – Свекровь вытащила из кармана халата платок. – Генаша, ты слышишь, что она говорит?

Гена поднял голову.

– Ин, ну не надо. Мать дома должна быть.

– У тебя трёхкомнатная, Жанна, – сказала я. – С лифтом. И поликлиника через дорогу.

– У меня Тёма с женой каждые выходные, внучку привозят. И я с восьми до шести. Кто с ней сидеть будет? Ты-то дома.

Я могла сказать, кто будет платить за центр. Могла в понедельник утром позвонить туда, в среду отвезти свекровь на такси, а Жанне показать чек. Деньги у меня были. Не стала. Не из-за Жанны и не из-за платка. Мне не хотелось становиться в этой семье той самой невесткой, которая сдала больную свекровь чужим людям. Я всё ещё ждала, что однажды мне скажут спасибо.

– И матрас ей закажи ортопедический, – Жанна кивнула на комнату матери. – У неё спина от вашего дивана отваливается. Ты ж всё равно в интернете сидишь. Я потом отдам.

Я встала, достала из ящика блокнот и вырвала листок. Написала крупно, печатными буквами: «ВТОРНИК – ИННА. ЧЕТВЕРГ – ЖАННА». Прижала магнитом к холодильнику, на уровне глаз.

– Матрас закажу, – сказала я. – По вторникам вожу я. По четвергам – ты или Гена. Сами решите, кто.

– Ты мне ещё график напиши, – фыркнула Жанна.

– Уже написала.

Жанна посмотрела на холодильник, потом на брата. Гена смотрел в тарелку.

– У меня объект, – сказал он. – В четверг никак.

– Значит, Жанна.

Жанна уехала через двадцать минут, забрав с собой остаток торта. В четверг в десять сорок пришло сообщение: «Инн, аврал, не могу вырваться. Отвези маму сама, пожалуйста». Ни «извини», ни звонка.

Я отвезла. Свекровь всю дорогу молчала и смотрела в окно, будто её везут не на занятия, а в ту самую богадельню. Пока она переодевалась, я приложила карту к терминалу на стойке. Чек сложила вчетверо и сунула в карман.

Домой мы вернулись в третьем часу. Урок номер восемь так и стоял недоделанный, и вечером я написала Олесе, что сдам его на день позже.

Перед сном я достала из ящика стола синюю папку и вложила туда чек, к остальным. Свекровь как раз шла из ванной и остановилась в дверях.

– Что ты всё в синюю папку складываешь? – спросила она. – Мужнины деньги считаешь?

– Считаю, – сказала я и убрала папку обратно в ящик.

В конце июля свекровь попросила у меня денег.

Она сидела на кухне у окна, трость стояла между коленями, и я сразу поняла, что меня ждали.

– Инна, дай мне тысячу. В аптеку надо, крем для шва и витамины.

– Я вам в понедельник всё купила, по списку врача.

– Мне свои нужны. – Она выпрямилась на табуретке. – Что я, у невестки на каждую мелочь выпрашивать должна?

– А пенсия ваша? Вчера же двадцатое было.

– Пенсия – на семью. Я как приехала, сразу Генаше карту отдала. Я не нахлебница. Всё до копейки вам: на продукты, на квартиру. А ты мне тысячу жалеешь.

Я держала в руке телефон и не могла вспомнить, зачем его взяла. Продукты в этом доме покупала я. За квартиру платила я. Про пенсионную карту свекрови я слышала первый раз.

– Гена, значит, берёт вашу пенсию, – сказала я.

– А кто ж ещё. Он кредит за мою операцию платит. Ипотеку за вас тянет, один. Сам мне сказал: мама, не волнуйся, я справлюсь. А ты, говорит, в игрушки свои играешь в компьютере, толку с тебя в доме никакого.

– Это Гена так сказал? Что я в игрушки играю?

– А кто же. Сын матери врать не станет.

Она сказала это спокойно, даже с гордостью. Свекровь ничего не придумывала: ни про игрушки, ни про то, что сын всех кормит. Ей это рассказывали каждый вечер, за разогретыми котлетами.

Я положила на стол тысячу. Свекровь взяла её двумя пальцами и спрятала в карман халата, не сказав ни слова.

Телефон зазвонил, когда она ушла к себе. Жанна.

– Инн, матрас пришёл? Отлично. Слушай, деньги я тебе попозже, ладно? Мы на даче беседку ставим, всё туда ушло. Ты ж понимаешь.

– Жанна, ты знала, что мама отдала Гене карту?

– Ну отдала и отдала. Её пенсия – ей и решать. Ой, мне мастер звонит, всё, целую.

Гена пришёл в одиннадцатом. Свекровь уже спала. Я ждала его на кухне, не включая света. Он щёлкнул выключателем и дёрнулся.

– Ты чего в темноте сидишь?

– Где мамина карта, Гена?

Он открыл холодильник и долго что-то там искал.

– Какая карта?

– Пенсионная. Которую она тебе отдала в июне.

– А… Ну, у меня. Я с неё продукты…

– Продукты покупаю я. Ты хоть раз за два месяца пакет из магазина принёс?

Он закрыл холодильник. Мятную жвачку сегодня он, видно, забыл: от него тянуло пивом и чем-то покрепче.

– Серому долг отдавал, – сказал он. – Ин, я ж верну, мне на следующей неделе за разгрузку должны.

– А маме рассказываешь, что ты ипотеку платишь. И за операцию. А я в игрушки играю.

– А что мне ей сказать? – Гена сел на табуретку, ту самую, где днём сидела мать. – Что меня весной прошлого года с объекта попёрли? Что я у Серого мебель таскаю, когда он позовёт? Ей волноваться нельзя, врач сказал: давление, после наркоза. Ты хочешь, чтоб её опять на скорой увезли?

– Я хочу карту.

– Ты сама полтора года молчала, – сказал он вдруг. – Никто тебя за язык не держал.

Это была правда. Я молчала, когда его уволили. Молчала, когда платила за клинику, чтобы свекровь не ждала квоту до весны. Молчала, потому что он просил, и потому что мне было стыдно – за него, за себя, за то, что я вышла вот за это замуж и семь лет делала вид, что всё хорошо.

– Карту, Гена.

Он достал из заднего кармана джинсов потёртый кошелёк, вынул синюю карточку и положил на стол.

– Завтра скажешь ей правду, – сказала я. – Сам. Иначе скажу я.

– Скажу. В выходные. Дай ей окрепнуть хоть немного.

Утром я положила карту перед свекровью, рядом с чашкой.

– Римма Павловна, это ваша. Пусть будет у вас. Продукты я покупаю сама, вам на них тратиться не нужно.

Она посмотрела на карту, потом на меня.

– Ты у мужа по карманам шаришь?

– Он сам отдал.

– Сам. – Свекровь спрятала карту туда же, где вчера исчезла моя тысяча. – Довела мужика. Ему и так тяжело, а ты с него последнее тянешь. Не нужны вам мои деньги – так бы и сказала. Гордая.

Через полчаса из её комнаты доносилось:

– Жанночка, она у Гены мою карточку отобрала! Прямо из кошелька!

Выходные прошли. Гена ничего матери не сказал. В понедельник он ушёл «на объект» в семь утра, как всегда, со спортивной сумкой через плечо.

А в середине августа я сдавала курс.

– Сегодня ночью я отправляю заказчику работу, – сказала я за завтраком. – Двенадцать уроков, один большой файл. Грузиться будет часа два, у нас отдача слабая. Роутер не трогать, свет не выключать. Утром в десять у них запуск.

– Опять твоё кино, – сказала свекровь в чашку.

Гена кивнул, не поднимая глаз. Ему в ночь было «на разгрузку», вернуться обещал к утру.

Был четверг, четырнадцатое августа. Жаннин день. В десять пятнадцать пришло сообщение: «Инн, отвези маму сегодня сама, у меня квартальный отчёт, никак».

Я ответила: «Не могу. Сдача. Вызову маме такси туда и обратно». И вызвала. Машина стояла у подъезда семь минут. Свекровь сидела на кухне в халате и не вставала.

– С чужим мужиком одна не поеду, – сказала она. – У меня нога. Мне сопровождающий положен.

Такси уехало. Я вернулась к себе и повернула ключ.

Весь день трость ходила по коридору – от комнаты свекрови до кухни и обратно. Тук, шарк, тук. Каждый раз она замедлялась возле моей двери. Один раз остановилась совсем.

– Мать больная без занятий сидит, а ей хоть бы что, – сказала она в щель под дверью. – Врач говорил: пропускать нельзя. Сустав закостенеет – ты виновата будешь.

Я не ответила. В одиннадцатом часу вечера последний урок был готов. Я сшила все двенадцать в один файл, проверила звук, проверила титры и нажала «Загрузить».

В одиннадцать сорок на экране было 81%.

Потом полоска замерла, и сверху выскочило: «Нет подключения к интернету».

Я сдёрнула наушники и распахнула дверь. На полке над обувницей было темно – ни одного зелёного огонька. Свекровь стояла в коридоре в ночной рубашке, одной рукой держалась за трость, а в другой у неё были кухонные ножницы. Чёрный провод от блока питания свисал с полки двумя концами, из обрезов торчали медные жилки.

– Хватит, – сказала она. – Из розетки выдерну – ты обратно воткнёшь. Полночь на дворе. Весь день ты в своём кино, мать без занятий сидит, а у тебя всё мигает и мигает. Спать людям не даёшь.

– Там работа, – сказала я. – Курс. Его утром запускают. Я же просила.

– Работа у Гены. А у тебя игрушки.

Она положила ножницы на обувницу и пошла к себе. Дверь её комнаты закрылась тихо, аккуратно.

Я включила раздачу с телефона. Одна полоска – первый этаж, бетонные стены. Загрузка началась с нуля. Я пробовала скрутить жилки пальцами, замотала их скотчем из ящика, воткнула – роутер мигнул один раз и погас. Позвонила Свете, у которой в соседнем квартале нормальный интернет. Второй час ночи, трубку никто не взял, а ломиться к ней среди ночи без звонка я не решилась.

К девяти утра на экране было 31%.

Олеся позвонила в девять ноль пять.

– Инна, у нас в десять эфир запуска, а уроков нет. Я вас правда ценю, но я не могу так рисковать. На следующий поток мы берём другого монтажёра. Файлы скиньте, как сможете. Неустойку по договору бухгалтер посчитает.

– Я понимаю, – сказала я.

Гена вернулся в половине восьмого, прошёл в комнату, не разуваясь, и лёг поверх одеяла. Запах я почувствовала из коридора.

В половине десятого свекровь вышла на кухню. Я стояла у плиты и варила ей овсянку: так было заведено, и ничего другого я в то утро придумать не смогла. Свекровь села, подвинула к себе тарелку и посмотрела на меня почти ласково.

– Ну что, выспалась без своего кино? Хоть одну ночь как люди.

Я выключила плиту. Пошла к себе, достала из ящика синюю папку. Потом открыла дверь в спальню.

– Встань. На кухню.

Гена сел на кровати, моргая. Спорить не стал.

Я раскладывала бумаги по одной, как карты, перед тарелкой с овсянкой.

– Это выписка из реестра. Квартира оформлена на меня, Римма Павловна. Куплена в шестнадцатом году, за два года до того, как я вышла за вашего сына. Ипотеку я закрыла позапрошлой зимой. Сама.

Свекровь смотрела на лист и не брала его в руки.

– Это договор с клиникой. Операция на ваш сустав. Вот чек: 380 000. Оплачено с моей карты – вот последние цифры, вот моя фамилия. Никакого кредита Гена не брал.

– Это центр на Садовой. Две недели после больницы. И все вторники, и все четверги, на которые Жанна не приехала.

– А на это бумаг нет, – сказала я и посмотрела на Гену. – Гену уволили весной прошлого года. Он пришёл на объект пьяный, второй раз за месяц. С тех пор он таскает мебель у Серого, когда Серый зовёт. Куда он ходит в семь утра с сумкой, я не знаю. И куда ушла ваша пенсия за июнь и июль – тоже.

– Врёшь, – сказала свекровь. Тихо. Потом повернулась к сыну. – Генаша. Скажи ей.

Гена стоял в дверях в мятой футболке и держался за косяк.

– Мам… Ну так вышло.

Свекровь посмотрела на сына. Потом на бумаги. Потом на меня.

– Значит, довела ты его, – сказала она. – Мужик от хорошей жизни пить не начинает.

Я собрала бумаги обратно в папку.

– Я уезжаю к Свете. На пять дней. В среду вечером я вернусь, и чтобы здесь никого не было. Ключи оставите на тумбочке.

– Ин, – Гена шагнул ко мне. – Ты чего. Куда мы с мамой?

– Жанне звони. У неё трёшка с лифтом.

– Ты меня из моего дома выгоняешь?

– Ты здесь даже не прописан, Гена.

– Старуху с палкой – на улицу, – сказала свекровь. Она так и не притронулась к овсянке. – Эгоистка. Ни стыда, ни уважения к старшим. Бог тебе судья.

Я сложила в сумку ноутбук, зарядку, внешний диск и смену белья. Провод от роутера так и свисал с полки, с торчащими жилками. Я перешагнула через трость, которую свекровь выставила поперёк коридора, и закрыла за собой дверь.

Во дворе я положила сумку на заднее сиденье и села за руль. Мотор заводить не стала. Дворник сгребал под тополем первые жёлтые листья, из открытого окна на втором этаже пахло жареным луком. Я сидела, положив руки на руль, и слушала. Никто не стучал.

Они съехали на пятый день. Ключи лежали на тумбочке, рядом – квитанция за свет, которую Гена достал из почтового ящика и так и не распечатал. Жанна мать к себе не взяла: у неё по выходным внучка.

Теперь они снимают однушку на Заречной, у конечной сорок второго автобуса. Живут на пенсию свекрови и на то, что Гене платит Серый. Это я знаю от самого Гены: он звонит раз в неделю, всегда после одиннадцати.

– Мать пилит с утра до ночи, – сказал он в последний раз. Язык у него заплетался. – А я ей говорю: сама к роутеру полезла, сама всё и сломала. Сидели бы сейчас в нормальной квартире…

Из глубины той квартиры донёсся голос свекрови – в полную силу, чтобы я точно разобрала:

– Скажи ей: пусть подавится своей квартирой. Эгоистка она. Старших не уважает.

В ЗАГС подавать заявление вместе Гена не пришёл, так что разводить нас будет суд. Первое заседание назначено на второе декабря. Придёт ли он туда, я не знаю. А Жанна выложила в «Одноклассниках» фотографии новой беседки на даче: деревянная, с резными столбиками. На одной из них свекровь сидит в кресле-качалке, укрытая клетчатым пледом.

Новый роутер стоит на той же полке над обувницей. Ночью он мигает зелёным до самого утра, и его никто не трогает.