Телефон зазвонил за стенкой, в зале, где вторую ночь подряд спал муж.
Я лежала в спальне с открытыми глазами. На часах светилось 2:40. Такие звонки хорошими не бывают, это знает каждый, у кого есть пожилая родня.
Рома ответил не сразу. Потом скрипнул диван, и я услышала, как он ищет в темноте джинсы и задевает стул.
– Живая? – спросил он в трубку. – Галина Петровна, где она? У вас? Держите её, никуда не отпускайте, я еду.
Я вышла в коридор. Рома стоял у вешалки и натягивал куртку прямо на майку, прижимая телефон плечом к уху.
– Что случилось? – спросила я.
– Квартира у матери сгорела, – сказал муж. – Сидит у соседки. В одном халате выскочила.
Я прислонилась к стене. Рядом была дверь детской, а на ней тетрадный листок на скотче: «Без стука не входить. Миша». Сын написал его красным фломастером и повесил сам, в мае.
– А она сама как?
– Кашляет. Окна выбило, пожарные всё залили, жить там нельзя. – Рома застегнул молнию до подбородка. – Я за ней. Привезу сюда.
– Сюда не надо, Рома.
Он обернулся.
– Ксана, ты сейчас серьёзно? – спросил он. – Два дня ты мне твердишь, что мать на Мишкин день рождения звать нельзя. Хорошо, я понял. Но сейчас-то? Человек без крыши остался.
– Я помню, что говорила. Ничего не изменилось.
– Всё изменилось! Погорельцев не выгоняют, слышишь? Нигде. Ни в какой деревне, ни в какие времена.
– Её никто не выгоняет. Её просто не надо везти в наш дом.
– А куда? На вокзал? В шестьдесят три года? – Он сдёрнул шарф с крючка. – Она перед тобой ещё весной извинилась. Голосовое тебе наговорила, сама мне рассказывала. А ты даже не ответила.
– Не ответила, – сказала я. – Но сохранила.
Рома отмахнулся, как от комара. Потом нагнулся к обувной тумбочке, выдвинул верхний ящик и вынул ключ на брелоке с пластмассовой клубникой. Ключ свекрови от нашей квартиры. Он пролежал в этом ящике с мая.
– Отдам ей обратно, чтобы под дверью не стояла, пока ты на работе, – сказал Рома и сунул ключ в карман куртки. – Постели ей в детской, а Мишку к нам. Вопрос решённый.
Я подошла и запустила руку в его карман. Он и дёрнуться не успел, а клубника уже была у меня в кулаке.
– Этот ключ она отдала мне сама, здесь, в этом коридоре, – сказала я. – Он останется у меня. И в детскую она не войдёт. Ни сегодня, ни завтра, ни на день рождения.
Я опустила ключ в карман халата и встала спиной к Мишкиной двери.
Рома смотрел на меня так, будто видел впервые, и увиденное ему не нравилось.
– Ты не человек, Ксана, – сказал он.
Хлопнуть дверью он не мог, за стенкой спал сын. Поэтому закрыл её за собой аккуратно, до щелчка, и это вышло хуже любого хлопка.
Я постояла в коридоре. Потом взяла свой телефон и набрала номер, по которому в три ночи не звонят. Ответили после пятого гудка.
– Живы все? – спросил сонный женский голос.
– Все, – сказала я. – Слушай меня внимательно. Мне нужна твоя помощь, и прямо сейчас.
Они приехали через сорок минут. Первым в прихожую вошёл запах мокрой гари, кислый, как от костра, который залили из ведра. За ним Рома. За Ромой свекровь.
Рома сказал: в одном халате выскочила. Халат был, байковый, в синих васильках. Поверх халата на Зое Васильевне сидела норковая шуба до пят, а на локте висела лаковая шкатулка с перламутровой розой на крышке.
– Ну вот, – сказала свекровь и оглядела прихожую. – Дожила. Приютили.
Разуваться она не стала. Прошла в сапогах по коврику, мимо меня, прямо к детской, и взялась за ручку.
– Где мой зайчик? Я только одним глазком.
Я встала между ней и дверью. Не толкалась, просто встала.
– Он спит, – сказала я. – Будить не дам.
– Ромочка, ты глянь на неё. – Зоя Васильевна повернулась к сыну, и голос у неё задрожал, как по заказу. – Мать чуть заживо не сгорела, а она дверь стережёт, как вахтёрша на проходной. Двенадцать лет тебе говорю: взял девку из общаги, вот и получай.
– Ксан, отойди, – сказал Рома. – Ну что ты, в самом деле.
Я не отошла. Какого ответа он ждал от меня в четвёртом часу ночи? Что я извинюсь и пойду стелить?
Дверь за моей спиной щёлкнула. Мишка стоял на пороге в пижаме с динозаврами и тёр кулаком глаз. Потом втянул носом воздух и сморщился.
– Бабушка, – сказал он, – от тебя опять пожаром пахнет.
Свекровь отдёрнула руку от двери, будто ручка была горячая.
– Миш, иди ложись, – сказала я. – Я сейчас приду, честно.
Он посмотрел на бабушку, на отца и закрыл дверь. Листок на ней качнулся и замер.
– Шубу вы вынести успели, – сказала я свекрови. – И шкатулку. А паспорт?
– Паспорт в шкатулке, – отрезала она. – Я, в отличие от некоторых, знаю, что спасать.
– Когда человек спит, он шубу не спасает. В чём спал, в том и бежит. Вы не спали, Зоя Васильевна.
– Проводка! – Она топнула сапогом по коврику. – Пожарный так и сказал: проводка, дом старый. Рома, скажи ей!
Рома не сказал ничего. Он разглядывал коврик у себя под ногами, и этого мне хватило.
– Рома, что тебе сказала Галина Петровна? – спросила я. – По телефону.
– Какая разница, что она сказала.
– Что она сказала?
Он поднял глаза, но не на меня, а на мать.
– Что в кресле занялось, – сказал он глухо. – У окна. Ей пожарный сам показывал.
– В бархатном? – спросила я свекровь. – В том самом, где вы в мае уснули с сигаретой? В тот день, когда забрали Мишку из продлёнки без спроса и он сидел рядом на диване? У вас тогда подушка задымилась, Зоя Васильевна. Он заливал её соком из пакета и звонил мне с вашего телефона, потому что разбудить вас не смог.
– Не было ничего! – крикнула свекровь. – Ребёнок нафантазировал, а ты раздула на весь город!
– Мам, тише, – сказал Рома. – Мишка же не спит.
Я смотрела на мужа. Он так и стоял в куртке, с шарфом в руке.
– Ты знал, – сказала я. – Ты про кресло знал ещё в коридоре, когда велел мне стелить ей в детской.
Рома повесил шарф на крючок, промахнулся, повесил снова.
– Ну, знал, – сказал он. – И что теперь? Ей за это на улице ночевать? Мам, разувайся, иди на кухню. Ксана, поставь чайник. Сядем и поговорим, как нормальные люди.
Я пошла на кухню первой. Чайник ставить не стала. Телефон лежал у меня в кармане халата, рядом с клубникой, и оттягивал карман, как утюг.
На кухне свекровь села на моё место у окна и расстегнула шубу. Запах гари сразу расползся по всей кухне, до самой плиты.
Рома сел напротив меня и сцепил пальцы на столе в замок. С этого жеста он всегда начинал разговоры, которые собирался выиграть.
– Ксан, послушай меня спокойно, – сказал он. – Давай без мая. Май был, я не спорю. Но ты посмотри на неё сейчас. Руки трясутся. Давление, небось, под двести. Светка в Самаре, у сестры трое детей в двушке. Кроме нас у матери тут никого нет. Ты правда хочешь, чтобы она по чужим углам мыкалась? В её годы?
– Без мая? Давай без мая, – сказала я. – Наша свадьба, где она при всех гостях спросила, беременная я или просто так тебя окрутила. Мишкины крестины, где она перепутала компот с коньяком и налила ему в поильник. Каждый твой день рождения, после которого ты грузишь её в такси, а она поёт на весь двор. Мне и без мая хватит, Рома.
– Я на тебя жизнь положила, – всхлипнула свекровь, глядя на сына. – Одна тебя тянула, без отца. А теперь сын в тепле, а мать под забором.
– Погорельцев не выгоняют, Ксана, – повторил Рома. – Не я это придумал.
– Я ведь перед ней унизилась, Ром, – сказала Зоя Васильевна и промокнула глаза пальцем. – Голосовое ей наговорила, всю душу выложила. Прощения просила. А она нос воротит до сих пор.
– Слышишь? – сказал Рома. – Мать извинилась. Сколько можно это держать?
Свекровь полезла в карман шубы и достала мятую пачку и зажигалку. Щёлкнула. Над нашим кухонным столом, в пяти шагах от детской, поднялся жёлтый язычок огня.
– Я одну, в форточку, – сказала она. – У меня нервы.
Я протянула руку и забрала зажигалку прямо из её пальцев. Огонёк погас. Зажигалку я опустила в карман халата, к ключу, а оттуда же вынула телефон.
– Давайте послушаем ваше извинение, – сказала я. – Все вместе. Рома ведь его ни разу не слышал.
Я открыла чат, в который не заглядывала с весны. Там висело единственное голосовое: 1:48, 14 мая, 02:13. Я включила звук на полную и положила телефон на середину стола, между сахарницей и Ромиными сцепленными руками.
– Ты меня от внука отлучила? Меня? – сказал телефон голосом свекрови, тягучим, с провалами, как всегда после третьей рюмки. – Ты кто такая вообще есть. Слушай сюда, торговка. Я на тебя в опеку напишу. Напишу, что ты пьёшь, а ребёнок у тебя голодный сидит. Мне поверят, я бабушка, у меня сорок лет стажа и грамоты. А Мишку я всё равно заберу. Из школы заберу, со двора, откуда захочу. И будешь ты его по всему городу искать, как миленькая. А Ромка мой. Был мой и будет. Поплачешь ты у меня ещё, поняла?
Запись кончилась. Холодильник загудел и замолчал.
Рома смотрел на телефон. Потом на мать.
– Мам, – сказал он. – Это вот извинение?
– Выпивши я была! – Зоя Васильевна вздёрнула подбородок. – Мало ли что человек ночью с горя скажет! Она меня от внука отрезала, а я молчать должна?
– Ты мне сказала, что прощения просила, – сказал Рома. Голос у него стал чужой, сиплый. – В июне сказала. В сентябре. Позавчера, когда я тебя на Мишкин день рождения звал, опять сказала.
– Из школьного списка я вас вычеркнула пятнадцатого мая, – сказала я свекрови. – Так что из школы у вас не выйдет. Рома об этом тоже не знал. Теперь знает.
Рома поднялся, отошёл к окну и упёрся лбом в холодное стекло. Постоял так. Потом сказал, не оборачиваясь:
– Ладно. Ладно, Ксан. Но четыре утра. Куда её сейчас? Ей правда некуда.
– Есть куда, – сказала я. – Её ждёт моя мама. Поставила раскладушку в маленькой комнате, постелила чистое. До понедельника, а в понедельник снимешь ей квартиру.
Рома обернулся.
– К твоей маме? Так ты ей в три ночи звонила?
– Ей.
– К этой торговке?! – Свекровь вскочила, шуба съехала у неё с плеча. – Да я лучше на вокзале!
– Тридцать лет мама простояла на рынке и ни у кого ничего не просила, – сказала я. – А вас пустила среди ночи и ни о чём не спросила.
– Гостиницу можно было снять, – сказал Рома. – Твою-то маму зачем впутывать?
– У вокзала есть. Три двести за ночь, я смотрела, пока ты ехал.
– Три двести? За койку у вокзала? – Рома даже моргнул.
Я могла её снять. Деньги на карте лежали, оплатить неделю вперёд можно было прямо с телефона, не вставая с табуретки. Не захотела. Слишком долго я платила за эту женщину своими выходными, своими праздниками, Мишкиным маем. Рублём платить не стала.
Рома посмотрел на телефон, потом на мой карман, где лежала зажигалка, потом на мать.
– Застёгивайся, мам, – сказал он. – Поехали.
– Ромочка! Родную мать – к чужим людям?
– Поехали, я сказал. Шубу застегни. Шкатулку не забудь.
Свекровь застёгивалась долго, путаясь в крючках, и смотрела при этом только на меня. В прихожей она обернулась.
– Запомни, Оксана, – сказала она. – Я сегодня из-за тебя на улице.
– Вы сегодня на раскладушке у моей мамы, – сказала я. – Из-за меня, это правда.
Рома открыл ей дверь сам. Меня он обошёл, как обходят табуретку, не взглянув.
Замок щёлкнул. Я осталась в прихожей одна, в халате, с чужим ключом и чужой зажигалкой в кармане. Колени вдруг стали ватными, и я села прямо на обувную тумбочку. Сколько лет я уступала этой женщине в собственном коридоре, а сегодня впервые не уступила ни шагу.
Рома вернулся в начале седьмого. Я так и не легла, сидела на кухне над остывшим чаем и слушала, как во дворе прогревают машины.
Он постоял в дверях, не снимая куртки.
– Твоя мама ей чаю с мятой налила, – сказал он. – А мать ей даже спасибо не сказала. Отвернулась к стенке на раскладушке, и всё.
– А в машине? – спросила я.
– Всю дорогу молчала. – Рома смотрел в пол. – Только у подъезда твоей мамы сказала, что сына у неё больше нет. Вышла и пошла, даже дверь не закрыла.
Потом он сел рядом, на край табуретки. Руки опустил на колени и сцеплять не стал.
– Прости меня, Ксан. Про кресло я знал ещё с первого звонка. И про май знал, только верить не хотел. Прости.
Я долго смотрела на его руки.
– Иди поспи час, – сказала я. – Мишку в школу я отведу сама.
Прошло три недели.
Свекровь живёт в съёмной однушке на другом конце города. Рома платит за неё сам, из своей зарплаты, и мне про эти деньги не рассказывает.
Мама позвонила мне на четвёртый день, когда свекровь от неё съехала.
– Уехала, – сказала она. – Не попрощалась. Два полотенца новых забрала, махровых. Все три ночи курила в форточку, я ей блюдце ставила, чтобы пепел на подоконник не сыпала.
– Мам, прости меня, – сказала я.
– За что? – Мама помолчала. – Я её пустила, мне и терпеть. Только она меня, Ксюша, в глаза торговкой звала. Три дня подряд, за моим же столом, моими же сырниками заедала. Так что в другой раз ты уж гостиницу снимай, ладно?
Я пообещала. Мама вздохнула и положила трубку, а я ещё долго сидела с телефоном в руке и смотрела на пустой экран.
Каждый вечер свекровь звонит Роме, и он уходит с телефоном на балкон, а возвращается с таким лицом, будто таскал там мешки. Родне она рассказывает, как невестка выставила погорелицу в четыре утра. Золовка из Самары прислала мне одно сообщение: «Бог тебе судья». Я не ответила.
В пятницу, накануне Мишкиного дня рождения, Рома вернулся с балкона раньше обычного.
– Мать спрашивает, можно ли ей завтра прийти, – сказал он. – На полчаса. Подарок отдать и уйти.
– Что ты ей ответил? – спросила я.
– Что спрошу у тебя. – Он потёр переносицу. – Трезвая была, Ксан. Я это по голосу слышу, с детства научился.
– Подарок пусть передаст через тебя, – сказала я. – А через порог нет.
Рома кивнул и снова ушёл на балкон. Разговор у них вышел короткий. Через стекло я видела, как он держит телефон подальше от уха, а потом нажимает отбой, не дослушав.
В субботу Мишке исполнилось восемь. Бабушкин подарок Рома привёз в магазинном пакете: большую коробку конструктора. Мишка разорвал упаковку, долго разглядывал картинку на крышке и спросил:
– А бабушка придёт?
– Нет, – сказал Рома раньше меня.
Больше Мишка не спрашивал. Конструктор он собрал за вечер и поставил на полку, рядом с копилкой.
Ремонт в её квартире обещают закончить к весне. Квартира эта в двух остановках от Мишкиной школы.
Может, и надо было пустить её до утра, хотя бы на одну ночь.
Листок «Без стука не входить» до сих пор висит на двери детской. Я его не снимаю: теперь это правило для всего нашего дома.
Не угодила родственничкам