— Левую давай, мам. Правую не надо, я вижу, что она в гипсе.
Олег надел манжету тонометра одной рукой, а другой в это время что-то набирал в телефоне. Так он мерил ей давление в каждый приезд уже двенадцать лет, с тех пор как у отца случился первый криз. Сначала тонометр, потом «привет». Манжета сдавила руку выше локтя, потом сильнее, так что заныли пальцы, и отпустила.
— Сто сорок на девяносто, — сказал Олег, ничего не записал и смотал трубку. — Ну вот.
— Что «ну вот»? У меня всегда сто сорок, когда ты приезжаешь. Это давление на сына.
— Мам. Мы с Надей уже всё решили.
Надя стояла у двери. Сесть в комнате было почти некуда: кровать да одна табуретка. Табуретка вообще-то жила на общей кухне, в конце коридора, и Римма Павловна утром принесла её сюда специально для гостей. Гости на неё не сели.
— Извините, — сказала Римма Павловна почему-то Наде. — Я не поняла. Что вы решили?
— Римма Павловна, вы только не волнуйтесь.
— Ты упала, — сказал Олег. — На льду. С велосипедом. Мам, тебе семьдесят два года, а ты падаешь с велосипеда!
— Я не падала с велосипеда. Я его вела.
— Какая разница?
— Большая. Если б ехала, было бы хоть что вспомнить.
Надя хмыкнула и тут же сделала вид, что закашлялась.
— Третий этаж, — Олег загибал пальцы. — Лифта нет. Кухня в конце коридора, туалет общий. Велосипед ты куда носишь?
— В тамбур. Тимур поднимает.
— Вот! Тебе чужой человек велосипед таскает.
— Он не чужой, он из двадцать третьей. Я ему зимнюю куртку перешивала, он мне теперь пожизненно должен.
— А чайник? — Олег кивнул на подоконник. — Чайник ты как носишь? Одной рукой?
— Левой.
— Покажи.
Римма Павловна подняла чайник. Он был полный: литр семьсот воды, эмаль, крышка, всего почти два с половиной килограмма. Её сразу потянуло влево, плечо ушло вниз, в шее отдалось до самого уха. Она дошла до двери, упёрлась бедром в косяк, чтобы перехватить ручку, и тут Олег забрал у неё чайник.
— Дай сюда.
— Я сама.
— Мам. Дай.
Рука без чайника вдруг поднялась сама, и Римма Павловна не сразу сообразила, куда её деть.
— Всё, — сказал Олег. — Мы тебя забираем.
Надя села на край кровати и заговорила так, как говорят о вещи, которая уже куплена.
— У нас в зале диван. Раскладной, хороший. Посередине, правда, пружина, её чувствуешь, но вы на бочок, и нормально. Зал у нас проходной, Даня будет через вас к себе ходить. Он поздно ложится, в час, в два. Но он аккуратно.
— А днём?
— Днём диван собираем, конечно. Там телевизор, Олег смотрит.
— А вещи мои?
— В прихожей шкаф, там полка освободится. Одна. Вам много и не надо, правда?
Римма Павловна представила, как пружина упирается под лопатку. Как лежишь на боку, потому что на спине ноет поясница, а на другом боку гипс. Как в два часа ночи шестнадцатилетний внук на цыпочках проходит мимо твоих ног, а ты делаешь вид, что спишь, чтобы ему было не так неловко.
— И на кухне, Римма Павловна, я сразу прошу, — продолжала Надя. — Плиту не трогайте. Она индукционная, вы не разберётесь, я сама всё сделаю. Вы, главное, будьте как дома.
«Будьте как дома» Надя говорила всем, кто переступал их порог: сантехнику, свату, риелтору, Даниной классной руководительнице. Говорила одинаково, не задумываясь.
— А машинку куда? — спросила Римма Павловна.
— Какую машинку?
— Швейную.
Олег вздохнул так, как вздыхают на совещании, когда кто-то в пятый раз поднимает уже закрытый вопрос.
— Мам, она пуд весит. Ты на ней что шьёшь? Брюки соседям подшиваешь?
— Не только соседям. С этажа тысяч пять в месяц набегает, иногда шесть.
— Продадим, — сказал Олег.
— Спасибо, — сказала Римма Павловна. — Извините.
— За что? — удивилась Надя.
— Не знаю. На всякий случай.
В прихожей Олег остановился.
— Присядем на дорожку.
Он говорил это с армии, перед каждым выходом из дома. Но сесть было не на что, кроме табуретки. Римма Павловна села, они постояли над ней секунды две и пошли.
— Думай до воскресенья, — сказал Олег уже с лестницы. — Хотя что тут думать.
Три ночи она думала.
Гипс лежал на груди тяжело. Чтобы повернуться на левый бок, надо было сначала подтянуть колени, потом переложить руку, потом переждать, пока в запястье перестанет дёргать. На правый бок было нельзя, на спине ныла поясница. Римма Павловна лежала и перебирала, как это обычно бывает.
Сначала ты гостья. Потом ты мама. Потом ты «ну где мама опять». А потом о тебе говорят на кухне вполголоса, когда думают, что ты спишь на диване с пружиной.
Тридцать восемь лет она простояла лаборантом в заводской лаборатории на «Северстали», по восемь часов на ногах. И твёрдо знала одно: самая тяжёлая работа — та, которая не кончается. А она сама станет для сына с невесткой именно такой работой.
В четверг она поймала в коридоре Тимура.
— Тимур, ты же на доставке. В пансионаты возишь?
— Возим. На Заречье есть частный, в бывшем общежитии речного училища. Двадцать четыре комнаты, коридор, как у нас. Кухня общая, только бабушек туда не пускают. Ой. Извините.
— Не извиняйся, — сказала Римма Павловна. — Извиняться — это по моей части.
— Там чисто, Римма Пална. Прямо очень.
В воскресенье в семь позвонил Олег. Он звонил каждое воскресенье ровно в семь, разговор длился четыре минуты, и в нём было три вопроса: как давление, как погода, что нового. Римма Павловна однажды засекла по часам: три минуты пятьдесят восемь секунд.
— Как давление?
— Олежек, я к вам не поеду.
— Мам, ну опять начинается…
— Я в пансионат пойду. На Заречье. Я узнавала.
Олег молчал долго. Римма Павловна успела переложить телефон в правую руку, к гипсу, гипс потянул вниз, и она переложила обратно.
— Сколько там? — спросил он наконец.
— Пятьдесят две тысячи в месяц. С питанием.
— Так.
И дальше быстро, как на работе, когда сверяет смету:
— Комнату сдадим. Восемнадцать метров, третий этаж, тысяч десять дадут, может, одиннадцать. Пенсия у тебя двадцать три четыреста. Вместе тридцать три четыреста. Остаток восемнадцать шестьсот, мы с Надей потянем. Даже нормально выходит. Надь! — это было уже не ей. — Надь, мама в пансионат хочет. Да. Сама.
Римма Павловна подождала — вдруг он скажет «мам, ты что, какой пансионат». Он не сказал.
— Ну, если ты сама так решила, — сказал Олег.
— Сама.
— Ну давай. Не болей.
Он заканчивал так каждый разговор, даже когда она действительно болела. Даже в ту неделю, когда хоронили отца.
К нотариусу поехали во вторник. Комната была в собственности у Риммы Павловны, приватизировала она её ещё в две тысячи девятом, когда общежитие передали городу. Нотариус, молодая и спокойная, объясняла коротко:
— Доверенность генеральная. Сын сможет сдавать комнату, заключать договоры, получать плату. Отменить доверенность можно в любой момент, у любого нотариуса. Отмена сразу вносится в реестр, а сына вы уведомите сами.
— Извините, — сказала Римма Павловна. — У меня левой почерк плохой.
— Подпись бывает любая, лишь бы ваша.
Дома Олег протянул руку:
— Ключ давай. Жильцам отдам.
— Бери. Мне он зачем?
Ключей у неё было два. Второй, запасной, она в тот же вечер продела на шнурок и надела на шею. Ключ лёг под ключицу и там остался.
Швейную машинку унёс Тимур.
— Пусть у тебя постоит.
— Римма Пална, она ж весит как я.
— Вот и донесёшь.
Он донёс, но у двери своей двадцать третьей остановился и долго переводил дух.
Табуретку Римма Павловна сама отнесла на общую кухню, прижав к бедру левой рукой. Олег даже не успел отобрать. Снизу на сиденье она ещё двадцать лет назад написала лаком для ногтей «Шестакова, 31», чтобы не увели.
— Присядем на дорожку, — сказал Олег в прихожей.
Табуретки в комнате больше не было. Они просто постояли.
Пансионат назывался «Добрые руки». Договор был на троих: пансионат, Олег как плательщик и Римма Павловна как получатель услуг.
Администратор Инна Сергеевна читала правила вслух, по листу. Такой же лист висел на двери каждой комнаты в прозрачном файле. Подъём в семь тридцать, давление в восемь, завтрак в восемь тридцать, прогулка в одиннадцать, обед в час, тихий час, полдник в шестнадцать, ужин в восемнадцать, отбой в двадцать два.
— Электроприборы в комнатах запрещены, это пожарная безопасность. Двери не запираются, на случай, если вам станет плохо. Выход за территорию — с сопровождающим.
— А если я одна захочу?
— Вы дееспособная, можете написать заявление на самостоятельный выход, под свою ответственность, — сказала Инна Сергеевна. — Но мы не рекомендуем. У нас все с сопровождающим. Ваш сын тоже просил.
— Прости, Олежек, — сказала Римма Павловна. — Я больше не буду.
Инна Сергеевна подняла глаза от листа.
— Инна Сергеевна.
— Да, конечно. Извините.
Комната была девятой от лестницы, а на двери стояла цифра «7». Римма Павловна спросила почему. Инна Сергеевна не знала. Санитарка Света тоже не знала. Повар сказал, что так было ещё при училище. Больше Римма Павловна не спрашивала.
Утром, ровно в восемь, пришла Света с тонометром.
— Доброе утро, как спалось, сто тридцать на восемьдесят, отлично.
Всё на одном выдохе, ответа не требовалось. Манжету Света затянула быстро и умело.
Кормили хорошо. Бельё меняли по вторникам. Пол мыли два раза в день, и по коридору ходили осторожно, мелкими шажками. Сначала Римма Павловна думала, что так ходят от старости, потом поняла, что из-за мокрого пола. Потом перестала замечать разницу.
Чайник у неё забрали в первый же день.
— В кладовую, под опись, — сказала Инна Сергеевна. — При выписке выдадим.
— При какой выписке? Я же не в больнице.
— Это так называется.
В два часа Римма Павловна вышла в коридор и нашла Свету.
— Светочка, мне бы чаю.
— Полдник в шестнадцать, Римма Павловна.
— Я знаю. Мне сейчас.
— Ну вы же понимаете, — Света говорила без раздражения, даже с сочувствием. — Если каждому в два часа…
Римма Павловна понимала. Она вернулась к себе и села на кровать.
Левая рука всё время чего-то искала. Сорок лет эта рука носила чайник по коридору туда и обратно, два с половиной килограмма, плечо вниз. Теперь носить было нечего, и рука просто лежала на коленях.
Окно открывалось на ширину ладони, дальше не пускал ограничитель. Римма Павловна налегла плечом, проверила. Ограничитель держал, а плечо потом ныло до вечера.
Дверь закрывалась не до конца: внизу стоял резиновый упор, «чтобы было видно, если что». Она толкнула дверь бедром, дверь дошла до упора и встала. Толкнула ещё раз. Дверь встала.
В шестнадцать принесли чай. Его давали всем, хочешь ты или нет, как давление мерили. Римма Павловна выпила. Хотелось ей в два.
Вечером, укладываясь, она нащупала под рубашкой ключ на шнурке. За день ключ надавил под ключицей ямку. Она переложила его на другую сторону и так уснула.
В конце января она запнулась о порожек в столовой. Не упала, только качнулась и схватилась за поручень. Поручни шли по всему коридору, вдоль обеих стен, на уровне пояса.
На следующий день ей принесли ходунки.
— Это для вашей безопасности, — сказала Инна Сергеевна.
Ходунки были лёгкие, алюминиевые. Первую неделю Римма Павловна толкала их перед собой просто так. Потом начала на них опираться. Весь вес уходил в руки, в запястья, и то запястье, которое срослось, к вечеру ныло. Ноги шли за ходунками сами, не поднимаясь, шаркали по полу.
Прогулка была в одиннадцать: два круга по коридору, от окна до лестницы и обратно, дважды. Света шла рядом и на каждом повороте говорила «умничка». На втором круге Римма Павловна держалась за поручень уже не для страховки, а чтобы идти.
В столовую на первый этаж её теперь водили под локоть. Однажды Света задержалась у другой бабушки, и Римма Павловна десять минут простояла на верхней ступеньке. Ступеньки были те же, что утром. Ноги стояли и ждали, и она ждала вместе с ними.
Ночью в туалет она звала Свету и ждала. Сначала потому, что так положено. Потом потому, что одной идти по коридору стало непонятно как. А ведь до туалета там было двенадцать метров, а у неё в общежитии до кухни тридцать, с полным чайником в одной руке.
В воскресенье в семь позвонил Олег.
— Как давление?
— Сто тридцать. Прости.
— За что?
— Так.
— Ну давай. Не болей.
Три минуты пятьдесят восемь секунд.
В марте Олег приехал в среду, без звонка. Потом сказал, что был по работе в Череповце, сдавали объект, и заехал. Может, и правда.
Шла прогулка. Олег поднялся на второй этаж и увидел её в конце коридора: ходунки, левая рука на поручне, второй круг. Римма Павловна его тоже увидела. Ходунков не отпустила.
— Олежек. Ты чего не позвонил?
— Мам…
Дальше он не договорил. Олег, который всегда и всё договаривал до последней цифры, встал посреди коридора и замолчал.
Потом полез в сумку и достал тонометр. Прямо здесь, у поручня. Руки сами сделали, по привычке. Надел манжету ей на левую руку, накачал.
— Сто двадцать пять на восемьдесят.
Он долго смотрел на цифры. Раньше он на них никогда не смотрел.
— Нормальное давление, мам.
— У меня всегда было нормальное.
— Светочка, — сказала Римма Павловна, когда Света подошла, — можно я с сыном до ворот дойду?
— Конечно, Римма Павловна. С сопровождающим можно.
До ворот она шла, держась за Олега, и он принимал на свою руку почти весь её вес. Она почувствовала, как он на секунду напрягся, будто взял сумку, а она оказалась тяжелее, чем он думал. У ворот Римма Павловна остановилась.
— Дальше нельзя.
— Мам. Со мной можно. Тебе вообще можно, ты же не под замком.
— Всё равно нельзя.
Олег стоял и смотрел на ворота.
— Ты ж на велосипеде до Заречья… летом… за рассадой…
И опять не договорил.
— Поехали к нам, — сказал он уже у крыльца. — Прямо сейчас. Я Наде позвоню.
— Нет. У вас пружина.
По четвергам в пансионат приходила врач и делала обход. У всех спрашивала одно: «Жалобы есть?» На «жалоб нет» кивала и шла дальше.
Олег остался до четверга. Отпросился на работе, переночевал в гостинице и в девять утра стоял в коридоре у двери с цифрой «7».
— Жалобы есть? — спросила врач.
— Есть, — сказал Олег.
Врач посмотрела на него, на ходунки и попросила Римму Павловну встать без них. Римма Павловна встала, взялась за поручень и так и стояла.
— Мышцы за зиму ослабли, — спокойно сказала врач. — Это не возраст, это ходунки и постельный режим. Восстанавливается, если ходить самой, понемногу, каждый день.
И пошла к следующей двери.
Олег сел на край кровати. Кровать под ним поехала вбок, колёса на стопорах держали плохо.
— Мам, это из-за руки? Из-за того падения?
Римма Павловна села рядом, и кровать встала ровно.
— Меня не гололёд состарил, Олежек. И не рука. Меня состарило, что за меня всё решили. А я ещё и извинялась.
Олег молчал.
— Я думал, тебе так легче.
— Легче и было. Мне тут ничего не тяжело. Ни чайник, ни дверь, ни лестница. Ничего не тяжело, Олежек. Вот это и страшно.
Больше они об этом не говорили.
С жильцами, двумя студентами ЧГУ, Олег договорился о досрочном расторжении: вернул им деньги за полмесяца и ещё добавил сверху за беспокойство. Через две недели они съехали.
К нотариусу Римма Павловна пошла сама. Олег довёз её и ждал в коридоре, внутрь не заходил, она попросила.
— Отменяете генеральную доверенность? — спросила та же нотариус. — Распоряжение об отмене, подпись. В реестр внесём сегодня же.
— Сын знает, — сказала Римма Павловна. — Он за дверью сидит.
Подпись вышла та же, кривая: правая рука ещё не совсем слушалась. Но расписывалась она уже правой.
Из «Добрых рук» её выписывали под опись. Чайник принесли из кладовой, Римма Павловна взяла его левой. Пустой, а рука всё равно ушла вниз: отвыкла.
— Ходунки брать будете? — спросила Инна Сергеевна.
— Нет.
— Будем рады видеть вас снова.
Эту фразу здесь говорили всем, кто уезжал, и всегда одинаково. Римма Павловна кивнула. Инна Сергеевна ни в чём не была виновата. Работа у неё такая.
На третий этаж Римма Павловна поднималась сама. Олег шёл на две ступеньки ниже, руки держал наготове, но не трогал её: она попросила. На каждой площадке она останавливалась отдохнуть. Ноги были тяжёлые, будто чужие, под правым коленом ныло. На второй площадке она стояла дольше. На третьей Олег не выдержал:
— Мам, давай я…
— Не давай.
Ключ она сняла с шеи. От шнурка на коже осталась красная полоса, она потом ещё неделю не сходила. Замок, как всегда в их общежитии, поддался не с первого раза. Поддался.
Через полчаса пришёл Тимур с машинкой. Нёс он её, согнувшись, и поставил на стол так осторожно, будто она стеклянная.
— Римма Пална, с возвращением. У меня тут брюки, знаете…
— Завтра. Сегодня я чай пью.
Воды она налила в чайник половину. Полный пока не донести, это она понимала. Даже половина тянула руку вниз. До кухни было тридцать метров, по дороге она два раза останавливалась и перехватывала ручку. Олег стоял в дверях комнаты и смотрел ей вслед, но не шёл за ней.
На кухне у батареи стояла табуретка. Снизу «Шестакова, 31», никто не взял. Римма Павловна села, и табуретка качнулась на своей короткой ножке, как качалась двадцать лет.
Олег зашёл на кухню уже в куртке.
— Присядем на дорожку.
Табуретка была одна. Он огляделся и сел на подоконник. Сидели долго, может, минуту, может, больше. Олег смотрел в пол, Римма Павловна смотрела на чайник.
— Ну, я поехал, — сказал он наконец. — Давай. Не болей.
— Не буду. Извини…
Она остановилась.
— Нет. Спасибо.
Он кивнул и ушёл.
Велосипед стоял в тамбуре, куда его поднял Тимур в тот день, когда она упала. «Летом», — решила Римма Павловна. Не завтра и не к майским, а летом, когда ноги перестанут быть чужими. Может, в июле.
А чай она решила пить в три. Не потому, что в три что-то положено. Просто в три.
А правда оказалась банальной и больной. На камерах видеонаблюдения — мой муж. Мой Леша. С коробкой в руках, воровато оглядывается и уходит к