Я повесила ключницу в прихожей в воскресенье, ровно в десять утра.
Раньше сверлить в выходной нельзя. Я полчаса просидела на табуретке с дрелью на коленях и ждала, когда на телефоне появится 10:00. Глеб спал.
Ключница была деревянная, в виде домика с тремя крючками. Я купила её ещё весной, когда мы только ездили по просмотрам, и полгода она пролежала в коробке с надписью «Прихожая».
Своя стена. Свои четыре дырки в ней, и никто не вычтет за них из залога.
На первый крючок я повесила свою связку, на второй – связку Глеба. Запасной ключ с красной биркой в день переезда лёг в верхний ящик комода, под квитанции. Я выдвинула ящик.
Квитанции были на месте. Ключа не было.
Я перерыла оба ящика, карманы курток, миску с мелочью на кухне и полку над обувью. Красной бирки не нашлось нигде.
– Глеб, – сказала я, заглянув в спальню. – Ты запасной ключ не брал?
Он перевернулся на живот и пробормотал в подушку что-то похожее на «маме».
– Кому? – спросила я.
– Маме отдал, – повторил муж и сел в кровати. – Ещё в сентябре. Лид, ну а что такого? На всякий пожарный. Трубу прорвёт, пока мы на работе, кто откроет?
– А мне сказать?
– Я думал, говорил.
Я так и стояла в дверях с дрелью в руке. Глеб покосился на неё, и я от греха положила дрель на комод.
– Мы здесь месяц живём, – сказала я. – Всего месяц, и один ключ уже не у нас.
– Он у мамы. Это же мама, Лид.
– Звони ей.
– Сейчас? Она на даче, там связь через раз.
– Тогда я сама.
Тамара Ильинична взяла трубку после пятого гудка. Я включила громкую связь, и в спальню ворвалась дача: шипело радио, по доске стучал нож.
– Лидочка! Что-то случилось?
– Ничего не случилось, Тамара Ильинична, – сказала я. – Глеб говорит, у вас наш запасной ключ. Верните его, пожалуйста.
– А зачем? У вас же свои есть.
– Потому что он запасной. Он должен лежать у нас в комоде.
Нож перестал стучать.
– Лидочка, я в эту квартиру душу вложила, – сказала свекровь. – Я её, может, дольше вас ждала. А ты мне про какой-то ключ.
– Про наш ключ. Привезёте в следующие выходные?
– Он в надёжном месте, не волнуйся.
– В каком?
– Где надо, там и лежит. Всё, у меня тесто подходит.
Гудки. Глеб смотрел на мой телефон так, будто тот при нём сказал что-то неприличное.
– Довольна? – спросил он.
– Нет, – ответила я. – Я спросила, где наш ключ. Мне не ответили.
Вечером я загрузила стиральную машину и полезла за капсулами. Пачку на тридцать штук я открыла в конце сентября. В ней осталось четырнадцать.
– Глеб, ты стирал? – крикнула я в комнату.
– Я? – удивился он совершенно искренне. – Лид, я до сих пор не знаю, какой кнопкой она включается.
Я пересчитала капсулы ещё раз. Стирала я за это время раз восемь, не больше.
Через десять дней в нашей аптеке выбило свет на весь квартал. Заведующая час прождала электриков, махнула рукой и в два часа отпустила всех по домам.
Я шла пешком через парк и улыбалась. Первый раз в жизни я приду днём в пустую квартиру, где никого не может быть.
Дверь была закрыта на один оборот. Я всегда закрываю на два.
С площадки было слышно радио. Из-под двери тянуло жареным луком.
Жанна, старшая сестра Глеба, стояла у плиты в моём халате. Бирюзовом, махровом, который Глеб подарил мне на Новый год. Рукава она закатала до локтей, на ногах у неё были мои тапки с помпонами.
– Ой, – сказала золовка и обернулась с лопаткой в руке. – А ты чего так рано?
На сковороде шкворчали котлеты. В духовке под фольгой доходила курица. В углу кухни гудела наша стиральная машина, и за стеклом люка крутились чужие простыни в подсолнухах.
– Жанна, что ты здесь делаешь? – спросила я.
– Да я на минуточку. Заскочила буквально.
На табло стиральной машины горело: 1:47.
– Откуда у тебя ключ?
– Мама дала. – Жанна перевернула котлету. – У меня машинка третью неделю в ремонте, плата сгорела, запчасть ждут. А у вас днём всё равно никого. Мама сказала, можно.
– Мама сказала, – повторила я.
– Ну а чего? Не чужие же. Я вам свой порошок хотела принести, да забыла.
Значит, три недели. И каждый раз забывала.
– Духовка у вас, конечно, древняя, – продолжала Жанна. – Курица час не румянится. Кухню-то когда менять будете?
– Весной, – сказала я. – Деньги уже лежат.
– Вот и правильно. А то людей позвать стыдно.
Я открыла шкафчик над мойкой, чтобы достать стакан. Мои кружки стояли на нижней полке, хотя я держу их на верхней. Все шесть, ручками влево.
– Я тебе переставила, – сказала Жанна. – Так удобнее, сама потом спасибо скажешь.
Я закрыла шкафчик, подошла к стиральной машине и зажала кнопку отмены.
Машина пискнула, остановила барабан и загудела помпой.
– Ты что делаешь? – Жанна уронила лопатку. – Там полоскание!
– Выключи плиту, – сказала я. – Котлеты дожаришь дома.
– Лид, ты вообще? Мне мама разрешила!
– Мама разрешила тебе мою квартиру. А я не разрешаю.
Через три минуты замок люка щёлкнул. Я достала из-под раковины большую синюю сумку, в которой мы перевозили вещи, и стала перекладывать туда мокрые простыни. Тяжёлые, холодные, с пеной в складках.
– Халат сними, – сказала я.
Жанна развязала пояс, стянула мой халат и швырнула его на табуретку. Под ним у неё оказались свои лосины и футболка.
– Ну ты даёшь, – сказала она. – Я Глебу позвоню.
– Звони. И ключ оставь на столе.
– Мне его мама дала. Маме и отдам.
Котлеты она сгребла со сковородки в свой контейнер, прямо горячими, и защёлкнула крышку, дуя на пальцы. Сумку с бельём Жанна поволокла по коридору двумя руками, и дверь за ней хлопнула так, что звякнула ключница.
Курица осталась у меня в духовке. Так и не подрумянилась.
Глеб пришёл в восемь. Жанна успела позвонить ему раньше меня.
– Ты мокрое бельё Жанке в сумку сунула? – спросил он с порога, не разуваясь. – Она с этим баулом через весь город на маршрутке ехала. Сорок минут. От неё люди отсаживались.
– Она в моём халате жарила котлеты на моей кухне, – сказала я. – И так три недели, Глеб. Капсулы помнишь?
– Ей стирать негде было!
– А спросить у нас было где?
– Лид, ты перегнула. Из-за халата и кружек устроить такое. Это же сестра.
Я поставила перед ним тарелку с курицей. Он не заметил, чья она.
– Глеб, я девять лет прожила по съёмным, – сказала я. – Шесть квартир, шесть хозяек, и у каждой был свой ключ. Одна приходила проверить, не курим ли мы. Вторая поливала свой фикус, пока нас нет. Третья однажды сидела на нашем диване, когда я вышла из душа в одном полотенце. Я думала, это закончилось.
– Мама не хозяйка.
– Вот именно, Глеб. Она не хозяйка.
Он отодвинул тарелку.
– Мама нам, между прочим, помогла.
– Чем? Пирогами на переезд?
Глеб открыл рот, посмотрел на меня и ничего не сказал. Потом встал и пошёл мыть руки.
– Завтра вызову мастера, – сказала я ему в спину. – Поменяю личинку в замке.
Он остановился в дверях ванной.
– Поменяешь – считай, выставила мою мать за порог. При всей родне. Я тебе этого не прощу, Лид.
Мастера я не вызвала.
Неделю мы прожили как соседи по общежитию. Глеб спал на диване во второй комнате, я в спальне, и в прихожей мы расходились боком, как в вагонном коридоре. В субботу у нас должно было быть новоселье. Список гостей Глеб составлял сам, двенадцать человек. В четверг он без единого слова написал в общий чат, что всё переносится.
В пятницу у меня был выходной. В одиннадцать утра в замке повернулся ключ.
Я стояла посреди комнаты с тряпкой в руке и слушала, как открывают мою дверь. Один оборот. Второй.
На пороге стояла Тамара Ильинична с сумкой-тележкой в клетку. Увидела меня и не смутилась, только поджала губы, как будто это я пришла к ней без звонка.
– Ты дома, – сказала свекровь. – А Глеб говорил, ты по пятницам работаешь.
– У меня график, Тамара Ильинична. Откуда у вас ключ?
– Свой. – Она вкатила тележку в прихожую. Связка так и осталась торчать в замке снаружи. – Я себе сделала, когда Жанночке отдавала. Не могу же я совсем без ключа от квартиры сына.
– Значит, их два. Ваш и Жаннин.
– Значит, два, – согласилась она. – Я поговорить пришла. По-хорошему. Раз по телефону ты не умеешь.
Она прошла на кухню, не снимая пальто, открыла наш холодильник и стала выставлять туда банки из тележки. Огурцы, лечо, что-то тёмное под капроновой крышкой. Мой йогурт переехал на дверцу.
– Жанна мне всё рассказала, – сказала свекровь, не оборачиваясь. – Бельё мокрое, по маршрутке. Ей сорок почти, а ты её выставила, как собачонку.
– Она была в моём халате.
– Халат постирать можно.
Она закрыла холодильник, села на табуретку и сложила руки на ручке тележки.
– Я тебе, Лидочка, скажу как есть, чтобы потом без обид. Это квартира моего сына. Ключи от неё я имею право держать и давать кому считаю нужным. Жанна ему сестра. Я мать. А ты, при всём уважении, тут гостья.
– Я собственница, – сказала я. – Квартира оформлена на нас двоих. Ипотеку я плачу пополам с Глебом.
– Бумажки, – отмахнулась свекровь. – Сегодня ты ему жена, а завтра, не дай бог, нет. Мать у него одна. И в этих стенах, между прочим, мои деньги лежат, а не твои.
– Какие деньги?
Тамара Ильинична посмотрела на меня с интересом, как смотрят на кассиршу, которая обсчиталась себе в убыток.
– Сто пятьдесят тысяч, – сказала она. – На первый взнос. Он что, тебе не сказал?
Я помнила тот вечер в апреле. Банк одобрил меньше, чем мы рассчитывали, на взнос не хватало как раз ста пятидесяти, и Глеб пришёл домой с бутылкой шампанского и сказал, что ему дали премию за проект. Я тогда полезла его обнимать прямо в куртке.
– Он сказал, это премия, – сказала я.
– Премия. – Свекровь усмехнулась. – Я их пять лет с пенсии откладывала. С пенсии, Лида. Я же тебе говорила, что душу в эту квартиру вложила. Ты думала, это так, для красоты?
Я молчала. Полгода я откладывала на кухню с каждой зарплаты и по вечерам показывала Глебу столешницы в телефоне, а он кивал и знал, чьи деньги лежат в этих стенах. Как он мог смотреть на меня и молчать?
Свекровь поднялась, взяла со стола мою тряпку и вытерла за собой невидимые крошки. Потом сложила её пополам и повесила на кран. Так, как вешает у себя дома.
Я вышла в прихожую, открыла дверь, вынула её связку из замка и положила себе в карман.
– Отдай, – сказала свекровь с кухни.
– Нет.
Она вышла следом, уже с тележкой.
– Это мой ключ, Лида!
– Это ключ от моей двери, – сказала я. – Вы сделали его без меня, без Глеба и без спроса. Знаете, вы седьмая.
– Что седьмая?
– Седьмая хозяйка с ключом от моего дома. Шесть было на съёмных. Я думала, вы не будете.
Тамара Ильинична выкатила тележку на площадку и обернулась.
– Я сейчас же звоню Глебу, – сказала она.
– Звоните. Банки только заберите.
Банки она не забрала. Лифт увёз её вниз, а я вернулась на кухню, достала телефон и написала мужу: «Сто пятьдесят тысяч на взнос – мамины?»
Он прочитал в 11:52. Начал печатать, перестал, снова начал. Ответ пришёл в 12:40: «Да. Вечером поговорим».
Глеб пришёл в семь и сел на кухне, не сняв куртки.
– Нам не хватало, – сказал он. – Помнишь, в апреле банк порезал сумму? Ты тогда сказала: ещё год ждать, опять съём, опять чья-то хозяйка. Ты полночи проплакала, Лид. Мама сама предложила. Я хотел тебе сказать. Потом расхотел. Ты бы начала: вернём, займём, продадим машину.
– Правильно бы начала.
– Вот поэтому и не сказал.
Я достала из кармана связку свекрови и положила перед ним на стол. Глеб долго на неё смотрел.
– Про второй ключ ты знал?
– Нет. – Он потёр лицо ладонями. – Про это не знал.
– Позови маму в следующую субботу, – сказала я. – Раз уж новоселья не будет.
– Зачем?
– Я верну ей деньги.
– Какие деньги? Лид, у нас нет ста пятидесяти тысяч.
– У меня есть. Кухонные.
Глеб поднял голову.
– Ты же с весны на неё копишь. Ты мне каждый вечер эти столешницы показывала.
– Кухня подождёт. Мне не нужна новая кухня в квартире, где я гостья.
– Мама обидится. Она это как подарок давала.
– Подарок, за который мне объясняют, что я тут никто, – сказала я. – Позови её, Глеб. Или я позову сама.
Он позвонил матери при мне. Сказал, что приглашает Лида, и больше ничего не объяснял.
В пятницу я сняла деньги в отделении. Кассирша пересчитала купюры на машинке, потом ещё раз, и спросила, не звонил ли мне кто-нибудь «из службы безопасности банка». Я сказала, что возвращаю долг. Дома я сложила деньги в белый конверт и заклеила его.
В субботу свекровь позвонила в дверь. Позвонила, а не открыла сама, и от этого звонка у меня дрогнули руки сильнее, чем от ключа в замке неделю назад.
Она пришла в нарядной блузке, с тортом в коробке, и держалась так, как держится человек, который пришёл мириться, но на своих условиях.
Мы сели на кухне. Старая столешница с отбитым углом, старая духовка, чай в моих кружках с верхней полки. Я положила конверт рядом с тортом.
– Это что? – спросила Тамара Ильинична.
– Ваши сто пятьдесят тысяч, – сказала я. – Спасибо, что тогда помогли. Можете пересчитать. Теперь в этой квартире нет ни одного вашего рубля. И ключа вашего здесь тоже не будет.
Свекровь к конверту не притронулась. Она повернулась к сыну.
– Глеб, ты слышишь, что она говорит?
– Слышу, мам.
– Убери это. – Она подвинула конверт по столу к нему, мимо меня. – Я тебе давала, а не ей. Это твоя доля, твоя подушка. Сегодня она жена, завтра нет, а квартира тебе останется. Я о тебе думаю, сынок.
Потом она перевела взгляд на меня. Голос у неё стал деловой, каким договариваются в регистратуре о талончике.
– А ключ мой вернёшь, – сказала свекровь. – И Жанна будет к вам ходить стирать, пока ей машинку не сделают. По вторникам и пятницам, я с ней уже договорилась.
Глеб поставил чашку мимо блюдца, и чай плеснул на скатерть.
– Мам, – сказал он. – Какое «завтра нет»?
– Я жизнь прожила, сынок. Всякое бывает.
– Ты сейчас при Лиде считаешь, как мы разведёмся. У нас на кухне. С тортом.
– Я о тебе беспокоюсь!
– Это же Лида, мам, – сказал Глеб. – Это её дом. Её и мой. Не твой и не Жанкин.
Он взял конверт, сунул его в боковой карман материнской сумки и застегнул молнию.
– Жанна ключ не отдаст, – сказала Тамара Ильинична, поднимаясь. – Я ей не велю.
– И не надо, – ответил Глеб. – Мы сегодня же поменяем замок.
Свекровь взяла сумку. Торт остался на столе. У двери она остановилась и, не глядя на меня, сказала сыну:
– Ты об этом пожалеешь.
Глеб спустился проводить её до такси. Вернулся через десять минут и сразу набрал мастера, того самого, чей номер я сохранила ещё в тот вечер, после Жанны, и так и не набрала.
– Личинка хорошая, от отмычки, – повторял он вслух за мастером. – Шесть двести. Работа тысяча восемьсот. – Он прикрыл трубку ладонью. – Лид, восемь тысяч за железку размером с палец. Может, простую поставим, за полторы?
– Хорошую, – сказала я.
– Хорошую, – сказал Глеб в трубку и продиктовал адрес. Потом сел рядом. – Ключей в комплекте пять. Давай один маме всё-таки оставим. Не сейчас, потом, когда остынет. С уговором, что звонит заранее. Трубы же правда прорывает.
Он был прав. Так живут нормальные семьи, и так было бы умнее. Но я больше не хотела ни разу стоять в своей прихожей и гадать, чей ключ сейчас повернётся. И выпрашивать, чтобы не поворачивался, тоже не хотела.
– Нет, – сказала я. – Два ключа. Твой и мой.
Глеб кивнул и больше не спрашивал.
Мастер пришёл в шесть и управился за двадцать минут. Вытащил старую личинку, вставил новую, проверил ход и отдал нам пять ключей в пакетике с застёжкой. Глеб пошёл проводить его до лифта и заодно вынести мусор.
Я закрыла за ними дверь и повернула новый ключ. Два оборота, туго, с незнакомым щелчком. Ладонь пахла машинным маслом, и я постояла, прижавшись лбом к холодному металлу, пока внизу не хлопнули двери лифта. Теперь эту дверь снаружи могли открыть два человека на всём свете.
Два ключа я повесила на крючки ключницы. Остальные три убрала в верхний ящик комода, под квитанции.
Прошло полтора месяца.
Свекровь мне не звонит. Глеб ездит к ней по воскресеньям один и возвращается молчаливый. Конверт, говорит, так и лежит у неё в серванте нераспечатанный, за хрустальной вазой.
Жанне машинку починили к концу ноября. Старый ключ с красной биркой она так и не вернула. Он теперь ничего не открывает.
На Новый год Тамара Ильинична позвала Глеба к себе. Одного. Он ей пока не ответил, а я не спрашиваю.
Кухня у нас осталась старая, с отбитым углом столешницы. Копить на новую я начала заново, с первой зарплаты. Может, с конвертом я и перегнула.
Ключница висит у двери. Два крючка заняты, третий пустой. Так и задумано.
— Наворовала! — кричала мать на уборщицу за покупку 2-й квартиры. Но узнав правду, 45-летняя дочь очнулась