– За этими Тамара Ивановна не приходит с февраля, – сказала женщина в окошке и подвинула мой список обратно к стеклу.
Аптека была на первом этаже её же дома, на Гагарина, вход со двора. Я приехала прямо со смены.
– Может, она в другой берёт?
– Может. Только у нас она каждый месяц бывает, за каплями. Капли дешёвые, наши. А эти, – женщина стукнула ногтем по строчке, – эти ей зимой отменили. Врач заменил. Вы же её невестка? Ира, если не путаю. Вы с ней весной приходили, ей давление мерили.
– Невестка, – сказала я.
– Ну вот. С февраля, значит, и не приходит за ними.
Список мне продиктовал Серёжа во вторник. Сказал: матери опять выписали, дорогие, и назвал цену. Я ответила, что в этот раз куплю сама, – у нас на карте оставалось мало, а по акции в этой аптеке выходило дешевле.
Я взяла всё по списку. Обе коробки, мазь и ещё те дешёвые капли – на всякий случай. Сложила в пакет и поднялась на третий этаж.
Дверь открыла свекровь. Кофта на пуговицах, очки на цепочке, карман оттянут телефоном.
– Ира? Ты чего без звонка?
– Лекарства привезла. Вот, всё по списку.
Она взяла пакет двумя пальцами, заглянула внутрь и поставила его на тумбочку в коридоре. Не в комнату унесла, не на кухню. На тумбочку, где почта и ключи.
– Ты бы лучше деньгами.
– Так тут ровно на эти деньги и вышло. Даже меньше.
– Ирочка, ну какая ты. Таблетки я сама куплю, когда надо будет. Мне ещё за свет платить, за воду, у меня двушка, я одна.
– Пенсию вам десятого приносят?
– Приносят. На две недели её и хватает.
Пенсия у неё была не маленькая – сорок лет стажа. Спорить я не стала.
Она пошла на кухню и поставила чайник. Я осталась в коридоре и смотрела на пакет.
– Тамара Ивановна, а вам эти давно выписывали?
– Да недавно. Врач наш, участковый.
Я поставила сумку на пол.
– А в аптеке говорят, что вам их зимой отменили.
Чайник загудел. Свекровь вернулась в дверной проём, сняла очки и стала протирать их полой кофты.
– Ты меня в аптеке проверяла?
– Я лекарства покупала.
– Проверяла. – Она надела очки. – Ир, я у вас много прошу? Мне много не надо. Серёжа знает, сколько мне надо, он мне сын.
Я вышла в коридор к вешалке и взяла свою сумку.
– С этого месяца буду возить лекарствами. Скажете что нужно – привезу. Хоть каждую неделю.
– Это как понимать?
– Так и понимать. Пакет вон стоит. Открывайте, пейте.
– А Серёже я что скажу?
– Что я приезжала и всё привезла. Чеки я не выбрасываю, он посмотрит.
Она стояла в дверях кухни и не выходила меня проводить. Чайник за её спиной уже щёлкнул, а она за ним не пошла.
Дома Серёжа сидел перед телевизором, ужин был на плите, Настя учила биологию за стенкой. Он дождался рекламы и сказал, не поворачиваясь:
– Мать звонила. Обиделась.
– Я привезла ей всё, что ты продиктовал, – сказала я.
– Она сказала, ты её при аптекарше отчитала.
– Я спросила про рецепт.
Он встал, ушёл в ванную и открыл воду. Мыл руки он всегда, когда разговор ему не нравился. Вернулся уже с полотенцем.
– Ир, ну не начинай. Восьмого переведи, как всегда. И всё.
Восьмого сентября я перевела, как всегда. А четвёртого октября, в субботу, мы сели считать репетитора.
Настя в одиннадцатом, идёт в медицинский, химию школьную она тянет, но не на тот балл, который нужен. Репетитор при лицее берёт тысячу двести за занятие, два раза в неделю, до самого экзамена.
– Не потянем, – сказал Серёжа.
– Потянем, если по-другому разложить.
Он отодвинул тетрадку.
– Я в банк ходил в среду.
– И?
– Отказали.
Я отложила ручку. Серёжа у меня работает на мебельной фабрике сборщиком, пятнадцать лет на одном месте, зарплата белая, ни одной просрочки за всю жизнь.
– Как отказали? – спросила я. – Почему?
– Не объясняют. Политика у них такая.
– У них политика, а у нас Настя.
Он сказал, что подадим в другой банк и что до Нового года время есть, и ушёл курить на балкон. А я осталась за столом с тетрадкой и открыла в телефоне историю операций. Не чтобы кого-то поймать. Чтобы посмотреть, откуда взять эти десять тысяч в месяц.
Восьмое сентября, двенадцать тысяч, перевод. Восьмое августа, та же сумма. Восьмое июля. Восьмое июня.
Я листала вниз, и восьмые числа шли одно за другим, ровные, как ступеньки.
Двенадцать тысяч я переводила Серёже на карту с апреля девятнадцатого года. Каждый месяц.
Порядок этот я завела сама. Сначала он просил, когда матери что-то было нужно, – то за газ, то на зубы, то на квартплату, и каждый раз это был отдельный разговор, и в каждом разговоре я слышала, какая она старая и сколько она за нас сделала. Мне надоело. Я сказала: давай я просто буду переводить восьмого, а ты уж сам ей отдавай, и не спрашивай меня больше. Он обрадовался.
И шесть лет я не спрашивала.
Не пропустила ни разу. Ни в тот месяц, когда у нас встала стиральная машина. Ни в декабре, когда Насте покупали пуховик. Ни когда я сама два месяца ходила с больным зубом и записалась только в феврале.
На лекарства так не платят. На лекарства платят, когда заболел, и суммы каждый раз разные. А тут год за годом одно и то же число и одна и та же цифра, будто счёт выставили.
Серёжа вернулся с балкона.
– Дай мне мамин номер карты, – сказала я.
– Зачем?
– Буду переводить ей напрямую. Тебе так проще, тебе не надо будет ей возить.
– Она карты не признаёт.
– А пенсию она как получает?
Он посмотрел в тетрадку с расчётами, будто там был ответ.
– На книжку. И вообще, Ир, ты чего? Тебе жалко стало?
– Мне интересно стало.
– Пять минут назад ты за Настю считала, а теперь считаешь, сколько матери ушло.
– Я считаю нас, – сказала я. – Восьмого перевода не будет.
Он засмеялся. Не зло, а как смеются, когда уверены, что человек передумает.
В понедельник, пока мы оба были на работе, свекровь приходила к нам домой. Ключи от нашей квартиры у неё были с тех времён, когда Настя ходила в садик и её кому-то надо было забирать. Я привыкла, что дверь может открыться без меня. В тот раз она перемыла на кухне окно, переставила в кладовке все банки по-своему и оставила на столе записку, что крышки я закатала слабо.
– Она же помочь хотела, – сказал вечером Серёжа.
– Я знаю.
Восьмого октября, в среду, я первый раз за все эти годы ничего не перевела. Ходила весь день на смене и ждала, что он спросит. Он не спросил.
Девятого, в четверг, в половине девятого вечера мне позвонила свекровь. Сама. Первый раз за полгода.
– Ирочка. Ты в субботу приезжай ко мне. Мне тебя надо.
Одиннадцатого октября я приехала на Гагарина к двенадцати.
Стол был накрыт скатертью, стояла коробка конфет, чайник уже кипел. Свекровь встретила меня в той же кофте и первым делом спросила про Настю. Про восьмое число она сначала не сказала ни слова, и я тоже не стала.
– Ир, ты грамотная, посмотри мне за свет. У меня глаза не те, а они, по-моему, лишнего насчитали.
– Где смотреть?
– Вон папка на подоконнике. Синяя. Там всё лежит.
Папка лежала на подоконнике, под цветочным горшком. Тесёмки я развязывала долго: ладони у меня в трещинах, я в хозяйственном на Пролетарской за прилавком, весь день бытовая химия.
Сверху лежали квитанции за свет, за газ, за воду. Все на её адрес, на Гагарина. Я нашла последнюю, посчитала – всё сходилось, никакого лишнего.
А под квитанциями лежали ещё квитанции. Тоже за свет и за воду, только адрес был другой: Полевая, одиннадцать, квартира сорок.
Дальше – договор. Два листа, скрепка в углу. Договор найма жилого помещения. Полевая, одиннадцать, квартира сорок. Наймодатель – Мешкова Марина Викторовна. Наниматель – Сомова Ольга Владимировна, и тут же, в графе, её телефон. Плата – двадцать две тысячи в месяц. А внизу, от руки, шариковой ручкой: «оплата до пятого числа» – и ещё один номер. Этот номер был записан у меня в телефоне как «Тамара Ивановна».
Мешкова – это и моя фамилия, по мужу. Марина – Серёжина сестра, живёт она в райцентре, в сорока километрах, одна с Кириллом, ему двенадцать. Никакой квартиры в городе у неё не было. По крайней мере, я про такую не слышала.
Под договором лежал ещё один лист, плотный, с банковской шапкой. Сверху было написано: «График платежей». Заёмщик – Мешкова Марина Викторовна. Кредит на квартиру, Полевая, одиннадцать, сорок. Дата первого платежа – восьмое апреля две тысячи девятнадцатого года. Дальше в столбик шли все остальные восьмые числа, до тридцать четвёртого года. И в каждой строке стояла сумма: одиннадцать тысяч девятьсот.
Я сидела и смотрела на этот столбик. Свекровь стояла у плиты и сняла очки.
– Тамара Ивановна. Чья это квартира?
– Маринина.
– С девятнадцатого года?
– С весны. Она в марте её взяла.
– А кто по кредиту платит?
– Так Марина и платит.
– Восьмого числа?
– Ир, я в этих бумагах не разбираюсь. Я тебя за одной бумажкой послала, а ты всю папку вывернула.
– Вы в них не разбираетесь, а лежат они у вас.
Она села напротив и положила руки на скатерть.
– У меня доверенность от неё. Я за квартирой смотрю. Мне же надо и за свет заплатить, и людей туда пустить, и счётчики переписать. Марине отсюда не наездиться, у неё Кирилл и работа.
– Значит, там живут люди.
– Ну а что ей, пустой стоять?
– И сколько они платят?
– Ир, ты чего допрос устроила.
Я взяла телефон и набрала номер нанимательницы, тот, что стоял в договоре. Включила громкую связь и положила телефон на скатерть между нами. Свекровь сказала: «Ты что делаешь», – и не встала.
Женщина ответила после третьего гудка.
– Ольга Владимировна? – сказала я. – Я по квартире на Полевой, одиннадцать. Вы там снимаете?
– Снимаем, второй год. А что случилось?
– Ничего не случилось. Скажите, сколько вы платите и кому?
– Двадцать две. Тамаре Ивановне на карту, каждый месяц до пятого. Мы ни разу не задерживали, вы у неё спросите.
– Спрошу. Спасибо.
Я нажала отбой. В кухне было слышно, как гудит холодильник.
– Значит, карта у вас есть, – сказала я.
Свекровь придвинула к себе коробку конфет и стала снимать с неё плёнку. Пальцы у неё не дрожали.
– Я тебя зачем в субботу позвала. Восьмого не пришло, я думала, ты забыла. А ты вон что. И что теперь? В милицию меня поведёшь?
– Я хочу понять. Шесть лет я восьмого числа переводила Серёже двенадцать тысяч. Здесь в графике – одиннадцать девятьсот. Тоже восьмого. Тоже с апреля девятнадцатого.
– Совпало.
– Тамара Ивановна, скажите прямо. Мои деньги шли в этот кредит?
Она отложила плёнку.
– А ты как думала? Что я на них шубы покупаю? Марина одна, у неё зарплата с копейками, ей одной не потянуть. Мы с Серёжей решили: пусть у Кирилла будет своё жильё. Мальчик вырастет, поедет учиться – и приедет в свою квартиру, а не по углам.
– Со мной решить не пробовали?
– С тобой пробовали. В феврале девятнадцатого. Марина у тебя на первый взнос просила, а ты что сказала? У нас Настя, у нас свои дела. Я это дословно помню. Ну мы больше и не просили.
– Вы просили. Каждый месяц. Только называли это лекарствами.
– Я тебе про лекарства ни разу не говорила. Ты Серёже переводила, не мне.
Я сложила листы обратно в папку, а перед этим сняла телефоном каждый: договор, обе страницы, график, квитанции с Полевой. Она смотрела и не мешала.
Разница между тем, что я переводила, и тем, что стояло в графике, была сто рублей. Сто рублей в месяц. Вот и все её лекарства, за которыми я в сентябре ездила через весь город.
Пакет с коробками так и стоял на тумбочке в коридоре, нераспечатанный. Я на него посмотрела, но брать не стала.
– Восьмого больше ничего не будет, – сказала я уже в дверях. – Ни двенадцати, ни ста рублей.
– Серёжа знает, что ты сюда ездила?
– Сейчас узнает.
Он позвонил мне раньше, чем я дошла до остановки. Мать успела первой.
Домой он приехал в седьмом часу: в ту субботу на фабрике доделывали срочный заказ.
Я успела распечатать снимки графика и договора на Настином принтере и разложила их на кухонном столе. Настю отправила к подруге.
– Ты в чужие бумаги полезла, – сказал Серёжа с порога, не разуваясь.
– Твоя мать сама меня в них послала. За свет посмотреть.
Он бросил ключи на полку.
– За свет, а ты весь кредит сфотографировала.
– Я шесть лет его оплачивала. Имею право посмотреть, что оплачиваю.
Он снял куртку и сел. Долго молчал, потом сказал:
– Это моя сестра. У неё ребёнок. Она одна.
– Я знаю, что она одна. Я не про Марину спрашиваю. Я спрашиваю, почему ты мне шесть лет говорил «маме на лекарства».
– А ты сама сказала: не спрашивай меня больше. Дословно. Я и не рассказывал.
Он был прав. Это моя фраза, я её произнесла в девятнадцатом году, за этим самым столом, и мне тогда стало легче, потому что каждый разговор про его мать заканчивался тем, что я плохая.
– Хорошо, – сказала я. – Тогда объясни мне другое. Почему в банке отказали?
Он посмотрел в окно.
– Серёж.
– Потому что я по этому кредиту созаёмщик.
– Это что значит?
– Это значит, что банк считает кредит и моим тоже. Не заплатит она – придут ко мне. И когда я прихожу за своим кредитом, они смотрят и видят, что на мне уже висит чужой и платить по нему ещё девять лет.
– С какого года?
– С марта девятнадцатого. Я подписывал вместе с ней. Без меня ей бы не дали, у неё дохода не хватало.
– А если бы она перестала платить?
– Пришли бы ко мне.
– К нам, Серёж. И ко мне тоже. У нас дочь и одна квартира на всех.
Он сказал, что этого не могло случиться, что Марина честная и ни разу не задержала. И я поверила, что он в это верит.
Я села напротив. Между нами лежали листы с восьмыми числами.
– То есть с марта девятнадцатого наша семья должна банку за квартиру, которая нам не принадлежит. И я об этом узнаю в октябре двадцать пятого, когда моей дочери не хватает на репетитора.
– Ир, ну а что я сделаю. Там ещё девять лет.
– А аренда? Двадцать две тысячи в месяц, второй год.
– Мать её Кириллу откладывает.
– Куда откладывает?
– На книжку.
– Позвони и спроси.
Он не позвонил. Он ушёл в ванную, и за стеной побежала вода.
В понедельник я отпросилась на два часа, поехала в отделение и открыла себе отдельный счёт. Заодно попросила выписку по переводам на его карту за все эти годы – сделали за двадцать минут, три листа. В тот же день написала на работе заявление: зарплату теперь на новый счёт.
Вышла из банка, села на лавку у сквера и расстегнула куртку. Было холодно, дворники сгребали листья к бордюру, у меня в кармане лежала новая карта. И первый раз за шесть лет мне не надо было ни у кого спрашивать, куда уйдут мои деньги восьмого числа.
Вечером я сказала Серёже: до Нового года он выходит из этого кредита или они его переоформляют. Как – пусть решают сами.
– Я со своей зарплаты буду отдавать, – сказал он. – Тебе переводить ничего не надо, я и не прошу. Хочешь, расписку тебе напишу.
– Мне расписка не нужна. Мне нужно, чтобы на нас не висела чужая квартира.
– Ты что, из-за бумажки на развод пойдёшь?
– Я пока никуда не пошла.
В четверг позвонила свекровь и позвала нас в воскресенье. Сказала, что приедет Марина и что надо поговорить по-семейному.
Двадцать шестого октября мы пришли к ней в час дня.
Стол был накрыт как на праздник: селёдка, холодец, пирог с капустой. Марина приехала без Кирилла, оставила его с няней. Она обняла меня в коридоре первой.
– Ир, ну ты что. Мы же не чужие.
Сели. Пирог никто не тронул.
Начала свекровь. Сказала, что из-за денег семью рушат только те, у кого сердца нет. Что она всю жизнь отстояла у плиты и никогда ни у кого ничего не просила. Что Кирилл – ребёнок, и ребёнок ни в чём не виноват.
Потом заговорила Марина. Сказала, что готова написать расписку и отдавать по пять тысяч в месяц, сколько сможет, и что ей стыдно, но она не знала, что деньги мои, она думала – Серёжа сам так решил.
Серёжа сидел и катал хлебный шарик по скатерти.
Я достала из сумки бумаги и положила их посередине стола, рядом с холодцом.
– Это выписка по моей карте, три листа. Все восьмые числа обведены. Их шесть лет. Считать вслух я не буду.
– Ир, – сказала Марина.
– Подожди. – Я вытянула из-под выписки распечатку. – Вот график по твоему кредиту. Восьмое число. Одиннадцать тысяч девятьсот. Я переводила двенадцать. Разница – сто рублей в месяц. Тамара Ивановна, вот на эти сто рублей вы и лечились.
Свекровь поджала губы.
– Я тебе за это ещё и отчитываться должна?
– Мне – нет. А Марине скажите. Марина, ты знаешь, что квартиру твою сдают?
– Знаю. Мама сдаёт, я доверенность делала. Она деньги Кириллу откладывает.
На кухне стало тихо. Марина повернулась к матери.
– Мама.
– Что «мама»? – Свекровь одёрнула скатерть. – Я за этой квартирой смотрю. Я туда езжу, я с этими людьми разговариваю, я счётчики переписываю. Я и беру. Мне за это никто не платит.
– Двадцать две тысячи в месяц, второй год, – сказала я. – И мои двенадцать сверху. Марина, твой кредит должен был закрываться вдвое быстрее графика. Он не закрывался.
Марина смотрела на мать и молчала.
– Вы говорили: мне много не надо, – сказала я. – Вам много и не надо было. Вам надо было каждое восьмое.
Свекровь встала и включила воду в раковине.
– А вот теперь про меня, – сказала я. – Чтобы вы не думали, что я тут одна хорошая. Я в девятнадцатом отказала Марине в долг. Отказала и была довольна. А потом сама придумала этот порядок: восьмого перевожу и ничего не спрашиваю. Не потому, что я добрая. Потому, что мне так было тихо. Пока я платила, Тамара Ивановна к нам не приходила, Серёжа ничего у меня не спрашивал, и все эти годы мы жили без разговоров. Я не матери платила. Я себе покупала тишину. Так что часть этой ямы я вырыла сама.
– Ну и хорошо, – сказала свекровь от раковины. – Вот и жили бы дальше.
– Дальше не будет. Ключи от нашей квартиры отдайте, Тамара Ивановна.
Свекровь принесла и положила на стол связку с зелёной биркой. Я убрала её в сумку.
Серёжа наконец поднял голову.
– Ир, поехали домой. Дома поговорим.
– Нет. Здесь. Завтра в девять открывается банк. Или ты идёшь и делаешь всё, чтобы тебя из этого кредита убрали, или домой не приходишь. Решай сейчас, при них.
Он посмотрел на мать.
– Так не решают.
– Шесть лет решали без меня. Теперь одну минуту при мне.
Он встал и вышел. В ванной зашумел кран.
За него ответила свекровь. Она вытерла руки о полотенце и сказала, что мать у человека одна, а жён можно и десять сменить.
Он вернулся, вытирая ладони о джинсы, и сел на край табуретки.
– Я мать не брошу, – сказал он.
– Я тебя и не просила бросать мать. Я просила выйти из чужого кредита.
– Это одно и то же.
– Для тебя – да.
Я взяла сумку и вышла в коридор. Пакет с лекарствами стоял на тумбочке. Я забрала его с собой – он был мой, я за него платила.
Вечером я собрала его вещи в две спортивные сумки и выставила в коридор. Он приехал в одиннадцатом часу, забрал их, ключи оставил на обувнице. Квартира на Строителей – бабушкина, мне её оформили в две тысячи четвёртом, за два года до свадьбы, и делить её было нельзя, юрист мне это подтвердил через неделю.
Он же сказал и другое, прямо: деньги, которые я переводила мужу со своей карты, через суд не вернуть – переводы добровольные, назначения платежа нет, и всё это время мы были в браке. Никакого счёта я никому не выставила.
Заявление я подала двенадцатого ноября. Раньше чем через месяц нас всё равно не развели бы, а с несовершеннолетней Настей – только через суд. Пятнадцатого декабря мировой судья брак расторг. Серёжа пришёл, не возражал, имущество мы не делили: машина осталась ему, квартира была моя до него.
В мае у Насти оставалось три занятия до экзамена.
Квартиру на Полевой Марина выставила в декабре, а продала в марте. Кредит она закрыла, а на то, что осталось, в нашем городе ничего не купишь. Кириллу теперь ничего не светит – так мне передали, и передали именно этими словами. Марина мне с зимы не звонила ни разу. Свекровь по родне говорит, что невестка развалила семью из-за двенадцати тысяч.
Серёжа живёт у матери. Зарплату, как я слышала, отдаёт ей. Настя ездит к нему по субботам и в апреле привезла оттуда: «Бабушка спрашивает, не одумалась ли ты». А потом добавила уже от себя: «Мам, ты могла просто перестать переводить. Зачем надо было всех за столом собирать».
Те коробки стоят у меня на антресоли, нераспечатанные. Выбросить рука не поднимается.
Одного я, наверное, не стала бы делать – заставлять его выбирать при матери и сестре, в одну минуту, без права подумать до утра.
Права я была – или так нельзя, при родне и без права подумать до завтра?
Восьмого числа я всё так же перевожу двенадцать тысяч. Только теперь – репетитору, за Настю.
Мама твоя — тиран