Гена вошёл ко мне с рулеткой.
Я подшивала подол синего платья, машинка стрекотала, и я не сразу заметила, что муж пришёл не за зарядкой. Он прижал жёлтую ленту к плинтусу у двери и повёл её вдоль стены, к батарее.
– Ген, ты что меряешь? – спросила я и сняла ногу с педали.
– Шей, Лид, шей. Я так, – сказал он и черкнул что-то на обороте квитанции за свет.
Комната у меня девять метров. Стол с машинкой у окна, оверлок, манекен в углу и стеллаж с тканями до самого потолка.
На шее у меня, как всегда за работой, висел сантиметр – мягкий, клеёнчатый, с затёртыми цифрами на первом метре. Я трогаю его, когда не знаю, что сказать.
Гена отмерил поперёк, от стеллажа до манекена. Рулетка щёлкнула и втянулась ему в кулак.
– Два десять на девяносто влезет, – сказал он. Не мне, квитанции.
– Что влезет?
– Потом скажу.
Я потрогала сантиметр.
– Гена, два десять на девяносто – это кровать.
– Ну, кровать, – ответил он уже из коридора. – В воскресенье Римма с Денисом придут, отца привезут. Ты холодец сделай. Римма твой холодец любит.
Квитанцию он унёс с собой. Я снова нажала на педаль, и строчка тут же поехала вкось, через весь подол. Пришлось пороть.
Сестра мужа пришла в воскресенье первой и, не снимая сапог, заглянула в мою комнату.
– Стеллаж этот выкинуть, и нормально, – сказала Римма брату через плечо. – Папе много не надо.
Гена кивнул. Я стояла в коридоре с блюдом холодца и ждала, что кто-нибудь из них обернётся ко мне. Не обернулся никто.
Свёкра привёз на машине Денис, Риммин сын, и завёл в квартиру под руку. Аркадий Семёнович второй год ходит с ходунками и каждый шаг делает так, будто проверяет, выдержит ли пол.
– Здрасьте, тёть Лид, – сказал Денис и поставил ходунки к стене.
Римма села за стол раньше всех и положила себе холодца. Два куска, сверху горчица.
– Папу в субботу перевозим, – сказала она, разламывая хлеб. – Гена ведь тебе сказал?
– Нет, – сказала я.
– Да говорил я, – отозвался Гена. – Ты не слышишь, когда строчишь.
Я поставила на стол хрен и села.
– Куда перевозите?
– К вам, куда ж ещё, – удивилась Римма. – В твою швейную. Лид, ну ты ж всё равно дома сидишь. Подолы чужим тёткам подшиваешь, пуговки. А тут родной человек.
– Я на север не сплю, – сказал свёкор, ни на кого не глядя. – И чтоб она мне не стрекотала.
– Не будет она стрекотать, пап, – сказала Римма и подцепила вилкой третий кусок. – Холодец у тебя, Лида, опять пересолен.
Она прожевала и вздохнула.
– Я и так всё на себе тащу. Через день к папе бегаю, готовлю, убираю. С моим-то давлением.
– Через день? – переспросил Аркадий Семёнович. – Ты, Римма, у меня с Троицы не была. Это Денис ходит. С рулеткой.
Денис закашлялся и уткнулся в тарелку. Гена очень внимательно посмотрел на холодец.
Я встала, вытянула блюдо из-под Римминой вилки и поставила перед свёкром.
– Вам положить, Аркадий Семёнович? Без горчицы.
– Положи, – сказал он. – Нормальный холодец. Римка всю жизнь сама пересаливает, а на других валит.
– Папа! – сказала Римма.
– В субботу не получится, – сказала я и села обратно. – У меня платье на заказ, сдавать в пятницу вечером. До пятницы в мою комнату никто не заходит и ничего там не трогает.
Римма положила вилку.
– Ген, ты слышишь? Ей платье дороже отца.
– Я решил, Лида, – сказал Гена. – Что тут обсуждать.
– Обсуждать нечего, – сказала я. – Платье в пятницу. Потом носите свою кровать.
Гена хмыкнул и потянулся за хреном так, будто я с ним согласилась. Римма поджала губы и до конца обеда смотрела мимо меня.
Уходя, свёкор долго хлопал себя по карманам куртки.
– Дед, ключи у меня, – сказал Денис. – Ты ж мне сам отдал.
– А, ну да, – сказал Аркадий Семёнович. – Смотри не потеряй.
Ночью я не выдержала. Гена лежал на спине и листал в телефоне новости, свет от экрана делал его лицо синим.
– Ген. Ты меня спросить собирался?
– О чём?
– Об отце. О комнате. О том, кто за ним ходить будет.
– Ты и будешь, – сказал он, не отрываясь от телефона. – Ты дома, а я на объектах.
– А если я не хочу?
Он положил телефон на грудь экраном вниз.
– Лида. Отец будет жить в твоей комнате, а ты за ним ходить. Вопрос решённый. Тебя спроси – ты месяц думать будешь, а отцу девяностый год.
– А мне пятьдесят пятый, – сказала я.
– Вот именно, – сказал муж и отвернулся к стене. – Куда ты денешься в пятьдесят четыре?
Через пять минут он уже сопел. Я ушла на кухню, открыла сайт с объявлениями и набрала: «однокомнатная, на длительный срок». Чужие кухни поплыли по экрану одна за другой: клеёнка в клетку, микроволновка на холодильнике, кактус на подоконнике. Я листала их до двух ночи, и ни одна не показалась мне бедной.
В субботу в девять утра Денис внёс в мою комнату спинку от дедовой кровати.
Платье я сдала накануне вечером, как и обещала. Заказчица ещё крутилась перед зеркалом в прихожей, а Гена уже снимал с моего стеллажа верхние коробки и ставил их на пол, одну на другую.
– Машинку на балкон, к лыжам, – распорядился он. – Денис, бери стол за тот край.
– Ген, на балконе холодно, – сказала я.
– Ничего ей не сделается. Железная.
Они вынесли стол вдвоём, боком, задевая косяк. На косяке осталась светлая царапина, и Гена потёр её пальцем, как будто это я её поставила.
Римма пришла к десяти, с пакетом отцовских лекарств и рулоном чёрных мешков для мусора. Она сразу открыла коробку с выкройками и вытащила верхнюю: калька, карандашные линии, мои пометки на полях.
– Это что за макулатура? – спросила она. – Лид, тут пыли на палец.
– Это выкройки. Положи на место.
– Куда на место, тут кровать встанет! – Римма перевернула коробку над мешком, и калька поползла вниз, шурша, как сухие листья.
Я подошла и забрала у неё мешок. Просто взяла за горловину и потянула к себе. Римма от неожиданности разжала пальцы.
– Ты что? – сказала она. – У тебя старик на пороге, а ты за бумажки цепляешься. Стариков не бросают, Лида.
– Я никого не бросаю. Я забираю своё, – сказала я и завязала мешок узлом.
С балкона вернулся Гена, красный, с пылью на рукаве.
– Стол встал. Машинку куда, на стол или на пол?
– Никуда, – сказала я. – На балконе сыро, у неё мотор. Я её увезу.
– Куда это?
– К Тамаре. У неё пальто и заказ на всю семью. Пока отец тут обживается, буду шить у неё.
Гена посмотрел на меня, потом на сестру. Римма пожала плечами: мол, пусть катится со своей машинкой.
– Вези, – сказал Гена. – Хоть стрекотать не будешь.
Свёкор сидел на собранной кровати в моей комнате, в куртке и кепке, и смотрел в окно.
– На север, – сказал он. – Я ж говорил.
– Пап, потерпишь, – отозвалась Римма из коридора.
– Мне терпеть некогда, – сказал Аркадий Семёнович. – Это вам некогда, а мне некогда терпеть.
Никто ему не ответил. Римма раскладывала по тумбочке его коробочки с таблетками, Гена искал отвёртку, чтобы прикрутить к стене дедову полку. Я сняла со стеллажа последний рулон драпа и поняла, что стою в своей комнате как в гостях: моими тут остались только манекен в углу, гвоздь на стене и царапина на косяке.
Денис вынес на площадку пустые коробки и задержался у двери.
– Мам, мастер в среду придёт, ключи ему я отдам? Или ты сама?
– Потом, Денис! – сказала Римма. – Потом.
Таксист, молодой парень в спортивной шапке, помог мне донести до машины машинку и оверлок. Манекен я оставила в углу, за дедовой кроватью: в такси он не влез.
– Переезжаете? – спросил таксист.
– Нет, – сказала я.
И только когда мы тронулись, поняла, что не уверена.
Тамара живёт через два двора, в такой же девятиэтажке, как наша. Она у меня заказывает с тех пор, как я села шить на дому, а дружим мы с того дня, когда она первая перестала со мной торговаться.
– Выселили? – спросила она, увидев на пороге машинку.
– Отца привезли, – сказала я. – В мою комнату.
Она молча забрала у меня оверлок и понесла на кухню. Её пальто висело на плечиках у окна, недошитое, с намётанным рукавом. Я надела его на Тамару, проверила спинку, подколола булавкой пройму. Тамара стояла смирно, только глазами ходила за мной.
– Лида, квартира у вас общая? Пополам?
– Пополам. В браке брали.
– Так и скажи Генке: отца – к Римме. У неё трёшка, и поликлиника под окнами. Не хотят – пусть делят через суд. Ты в своей половине живёшь, шьёшь, а они пусть сами крутятся.
Я вынула булавку изо рта.
– Не хочу, Тома.
– Почему?
– Потому что это война. Каждый вечер. За стенку, за кастрюлю, за полку в холодильнике. И каждый вечер доказывать Гене, что я тоже там живу. Я тридцать один год это доказываю. Больше не могу.
– То есть пусть они победят?
– Пусть играют без меня, – сказала я.
Тамара сняла пальто, аккуратно, чтобы не рассыпать булавки, и ушла в прихожую. Вернулась она с двумя ключами на зелёной резинке.
– У Славки, сына, однушка на Заводской с весны пустая, – сказала Тамара. – Он в Питере, до лета не вернётся. Поставь там машинку.
– Тома, я заплачу.
– Заплатишь, – согласилась она. – Как все платят, так и ты. Только нижний замок туго идёт, дверь на себя тяни.
Я положила ключи в кармашек сумки с нитками, туда, где лежат ножницы. В эту сумку Гена не лазил никогда: боялся уколоться.
Машинку в тот вечер я отвезла на Заводскую. Поставила на кухонный стол у окна, включила, прострочила лоскут. Строчка легла ровная, как по линейке. Потом я выключила свет, заперла оба замка и поехала домой варить свёкру ужин.
Через две недели я знала, как свёкор зовёт меня по ночам.
Он стучал ложкой по батарее. Три удара, пауза, ещё три. Гена спал рядом со мной, через стенку от отца, и не слышал этого ни разу, а я вскакивала на втором ударе.
В ту ночь ложка застучала в половине четвёртого.
– Чаю, – сказал Аркадий Семёнович, когда я заглянула к нему. – С лимоном.
Я принесла с лимоном. Он отхлебнул и поморщился.
– Сладкий.
– Вы всегда две ложки сахара кладёте.
– Я просил с лимоном. Про сахар я ничего не говорил, – сказал он и отставил чашку на тумбочку, к своим коробочкам. – Иди уже. Спать мешаешь.
Утром Гена, уходя на работу, постучал пальцем по дверце холодильника. Там под магнитом висел мой список: какая таблетка утром, какая в обед, какая на ночь, где половинка, где целая.
– Ты у нас по таблеткам главная, – сказал он. – Я в них путаюсь.
– А если меня не будет?
– А куда ты денешься, – сказал Гена и закрыл за собой дверь.
В обед я принесла свёкру суп. Он попробовал одну ложку и отодвинул тарелку на край тумбочки.
– Не тот суп.
– Куриный, Аркадий Семёнович. Вы куриный любите.
– Мать варила с перловкой. А это вода.
– Завтра сварю с перловкой.
– Завтра, – передразнил он. – Ты мне, Лида, не указывай, что есть и когда. Я своё отдал. Я тут в своём праве.
Я поправила ему плед на коленях.
– Что вы отдали?
– Квартиру. Дениске. Ещё в апреле дарственную подписал, у нотариуса, всё честь по чести. Римка с Генкой сказали: подпиши, пап, а мы тебя досмотрим. Вот и досматривайте. С перловкой.
Я села на табуретку у кровати.
– В апреле, – повторила я. – А к нотариусу вас кто возил?
– Генка и возил. На своей машине. Ты тогда кому-то свадебное шила, тебе не до нас было.
Свадебное я шила в апреле. Белое, со шлейфом, три примерки. Гена в те дни ужинал молча и рано ложился, и я думала, что он устаёт на объектах.
Значит, Гена знал всё с весны. Отец переехал к нам не потому, что ему стало тяжело одному. Его квартира с апреля принадлежит Денису, и Денису надо делать там ремонт. Денис с рулеткой мерил не дедовы стены, а свои. А Гена в сентябре мерил мою комнату так, будто решение пришло ему в голову только что.
Аркадий Семёнович снова взял ложку, зачерпнул и съел. Потом ещё раз.
– Вода, – сказал он с полным ртом. – Но горячая.
Гена пришёл в восьмом часу и сел ужинать.
– Ты в апреле возил отца к нотариусу, – сказала я.
Он дожевал, проглотил и только потом поднял на меня глаза.
– Возил. И что?
– Ты полгода знал, что он к нам переедет. А в сентябре пришёл с рулеткой, как будто тебе вот только что в голову пришло.
– А что мне было, полгода с тобой это обсуждать? Ты бы полгода ныла. Денис женится, им жить негде. Римма его одна поднимала.
– А мне где жить, Гена?
– Ты дома живёшь, – сказал он и потянулся за хлебом. – Чего тебе ещё надо?
– Мою комнату.
– Отцу нужнее. Ему девяностый год. А ты бы спасибо сказала, что тебе родного человека доверили.
– Доверили, – сказала я. – Ты мне его доверил вместе с Денисовым ремонтом. Меня ты спросить забыл.
– Опять начинается, – сказал Гена. – Римма права была. Тебе слово, ты десять.
Я сняла с холодильника свой список, разгладила его ладонью и прилепила обратно, ровно посередине дверцы.
– Хорошо, – сказала я. – Тогда так. С этой субботы по выходным меня дома нет. Суббота и воскресенье – твои. Твои и Риммины. Или Дениса: у него теперь квартира, пусть деду спасибо скажет делом.
– Это куда ты по выходным собралась?
– Шить. У Тамары заказ на всю семью.
– А отец?
– Отец твой, Гена. Список на холодильнике. Читать сверху вниз.
За стенкой ложка ударила по батарее. Три раза. Гена посмотрел на меня, я посмотрела на него и не встала. Он подождал. Потом бросил вилку на стол и пошёл сам.
– Не ты, – услышала я через стенку голос свёкра. – Лиду позови.
– Пап, я что, не человек? – сказал Гена.
Ответа я не разобрала.
В субботу я ушла из дома в восемь. Первый раз Гена позвонил в одиннадцать: где у отца овсянка. Я сказала, что в шкафу, на второй полке, и положила трубку. На Заводской нитка вошла в иголку с первого раза.
В конце октября Гена объявил, что отцову пенсию теперь будет получать Римма.
– Денису ремонт делать, – сказал он и пожал плечами. – Обои, ламинат, плитка. Сама понимаешь.
– Понимаю. А кормить отца на что?
– На твои. Ты ж зарабатываешь со своих подолов. С моих не выйдет, я на машину коплю, ты знаешь. Почти набрал, трогать не буду.
– Знаю, – сказала я.
Назавтра я купила творог, кефир, курицу на бульон, мягкий батон для свёкра и йогурт себе. Больше ничего. Вечером Гена открыл холодильник и долго стоял перед ним, как перед расписанием электричек.
– А мне?
– Я купила на отца и на себя, – сказала я. – Ты на машину копишь. Я тебе мешать не буду.
– Лида, ты в своём уме?
– В своём. Деньги мои, с подолов. Ты сам сказал.
Гена закрыл холодильник. Постоял. Потом взял телефон и ушёл звонить на балкон, к лыжам и к моему старому столу.
Римма перезвонила мне через десять минут.
– Ты что творишь? – начала она без «здравствуй». – Мужика голодом моришь, отца по выходным бросаешь. Мне Гена всё рассказал.
– Римма, а почему ты отца к себе не берёшь? У тебя трёшка.
– У меня Денис с невестой живут, с Катей, пока ремонт. Куда я его?
– У Дениса теперь своя квартира. Отцова.
– Это не твоё дело, – отрезала она. – Ты меня слушай. Стариков не бросают, Лида. Не бросают! Попробуй только уйти от Генки – я весь подъезд обзвоню. И всех твоих клиенток. Пусть знают, какая ты.
– Они знают, какая я, – сказала я. – Они у меня давно шьют.
Римма бросила трубку первой.
Я собиралась уйти просто: дождаться, когда Гена уедет на объект, утром позвонить Римме и попросить её посидеть с отцом до вечера. После этого звонка я поняла, что так не выйдет. Римма не приедет. Нарочно не приедет, чтобы потом рассказывать подъезду, как я бросила старика одного в пустой квартире. Значит, звонить ей нельзя. А уходить, не найдя, на кого его оставить, – тоже нельзя.
Агентство сиделок нашлось на втором этаже над аптекой. Девушка за стойкой записала всё в компьютер: возраст, ходунки, таблетки по списку, ложка по батарее.
– Ложку тоже писать? – спросила она.
– Пишите. Иначе ваша сиделка испугается.
– Дневная смена, с восьми утра до девяти вечера, – повторила девушка. – Сделаем. Оплата вперёд. Дату когда скажете?
– Скажу по телефону. На днях.
– А может, сразу на постоянку оформим? С проживанием. Сорок пять тысяч в месяц, всё включено, девочки у нас опытные.
– Сорок пять? – переспросила я. – Дорого.
– Дешевле только родственники, – сказала девушка без улыбки и развернула ко мне договор.
От агентства до нотариальной конторы на Садовой – две остановки. Я прошла их пешком. Нотариус, полная женщина в очках на цепочке, выслушала меня и кивнула.
– Соглашение о разделе имущества подписывают оба супруга, лично, с паспортами, – сказала она. – Проект можем подготовить заранее. Сумму компенсации определяете сами, по договорённости.
– Квартира останется мужу. Мне половину деньгами, – сказала я. – Такие трёшки у нас в доме продают за пять двести.
– Значит, два миллиона шестьсот, – сказала она и застучала по клавишам. – А муж согласится?
– Не знаю. Он пока не знает.
Нотариус посмотрела на меня поверх очков и ничего не сказала. Пока она печатала, я держала руку в кармане пальто, на Славкиных ключах. Из сумки с нитками я их давно переложила: так было спокойнее.
Вечером Гена сказал, не отрываясь от тарелки:
– В понедельник уезжаю в Рябиновку, котельную запускать. До среды. В среду вечером автобусом вернусь.
– Хорошо, – сказала я.
– Отец на тебе. Римма занята.
– Я поняла.
Я вымыла его тарелку, вытерла и поставила в шкаф. Потом ушла в ванную, открыла воду и позвонила в агентство.
– Среда, – сказала я девушке. – С восьми.
В воскресенье вечером Гена собирал сумку и между делом прилепил на холодильник расписание.
Римма прислала его утром, Гена распечатал. Таблица на неделю, по дням: давление, ногти, мытьё, аптека. В понедельник стояло «Лида», во вторник «Лида», в среду «Лида». В четверг Римма вписала себя: «Римма – давление, ногти».
Гена постоял перед таблицей, достал из ящика маркер, зачеркнул в четверге «Римма» и сверху написал «Лида».
– У Дениса плитку кладут, она не успевает, – сказал он. – А ты всё равно дома.
Маркер был синий, тот самый, которым я размечаю ткань. Гена бросил его обратно в ящик, к батарейкам и пробкам.
– И рубашку белую мне погладь к четвергу, – добавил он. – Совещание.
Я вынула маркер из ящика и положила в сумку с нитками. Он был мой.
– Хорошо, – сказала я.
Гена кивнул и пошёл досматривать футбол. Последнее, что он сказал мне в тот вечер, было: «Выключи на кухне свет».
В понедельник в шесть утра он уехал. В дверях поцеловал воздух у моей щеки и сказал: «Не скучай».
Во вторник я собирала вещи. Оказалось, что моего в этой квартире немного: ткани, нитки, выкройки, одежда, две кастрюли, которые я покупала себе сама. Сервиз нам дарила Генина мать, ковёр выбирала Римма, телевизор покупал Гена. Я ничего этого не взяла.
Свёкор весь день смотрел, как я хожу мимо его двери с коробками, и молчал. К вечеру не выдержал.
– Ты чего там таскаешь?
– Ткани на Заводскую, – сказала я. – Тамаре на заказ.
– Много шьёте, – сказал он. – А манекен зачем?
– На нём меряют.
– А меня кто мерить будет? – спросил Аркадий Семёнович. – Давление.
– Завтра померят, – сказала я. – Не волнуйтесь.
Вечером позвонила Тамара.
– Ну что? – спросила она. – Не передумала?
– Нет.
– А если Генка завтра на пороге в ноги упадёт?
– Не упадёт, Тома. Он не знает, куда падать. Он ни разу не смотрел, где у нас пол.
Тамара помолчала в трубку.
– Такси я тебе большое заказала, – сказала она. – Чтобы манекен влез. На половину девятого.
В среду в восемь утра позвонили в дверь. Сиделку звали Нина, лет сорока пяти, в серой куртке и с пакетом сменной обуви.
Я провела её по квартире. Показала список на холодильнике, суп в кастрюле, ходунки, тапки, ложку у батареи.
– Стучит – значит, зовёт, – объяснила я. – Это не со зла. Он так разговаривает.
Нина кивнула и записала что-то в блокнот.
Свёкор сидел на кровати и смотрел на нас из-под бровей.
– Это кто? – спросил он.
– Это Нина. Она с вами до вечера. Вечером Гена приедет.
– А ты?
– А я ухожу, Аркадий Семёнович.
– Куда?
– Совсем.
Он пожевал губами, посмотрел в коридор, на чемоданы.
– Суп-то какой?
– С перловкой, – сказала я. – Как вы просили.
– Ну, – сказал он и отвернулся к окну. К северу.
На кухонном столе я оставила письмо. Писала его ночью, три раза начинала, а вышло короче любого черновика:
«Гена. Я ушла. Квартира остаётся тебе, мою половину выплатишь деньгами – два миллиона шестьсот тысяч. Соглашение готово у нотариуса на Садовой, телефон ниже. Заявление на развод я подала через Госуслуги, тебе придёт уведомление, подтверди. Таблетки отца на холодильнике, сверху вниз. Нина до девяти вечера, оплачено. Лида».
Сверху я положила свои ключи от квартиры. Расписание с зачёркнутой Риммой оставила висеть, где висело.
Нина вышла за мной в коридор и придержала дверь, пока я выносила манекен.
– А если ваш муж спросит, куда вы уехали?
– Скажите, что не знаете, – сказала я. – Это правда.
Таксист пристегнул манекен на заднем сиденье ремнём, как пассажира. Римме я не позвонила. Гене не написала. Телефон лежал в сумке с нитками, рядом с синим маркером.
На Заводской было так тихо, что я слышала, как гудит чужой холодильник. Таксист занёс чемоданы в прихожую и уехал. Я заперла дверь на оба замка и стояла в прихожей, не снимая пальто, пока у меня не перестали дрожать колени. Потом сняла с шеи сантиметр и смерила кухонное окно: метр сорок на метр шестьдесят. Шторы будут в мелкий синий цветочек, решила я и засмеялась вслух, одна, в пустой квартире.
Первое сообщение от Гены пришло в среду в двадцать два сорок: «Ты где?» За ним ещё четыре таких же. Потом он позвонил одиннадцать раз подряд, и я выключила звук.
В четверг утром пришло голосовое.
– Прихожу, а там чужая тётка в тапках, – говорил Гена сиплым голосом. – И письмо на столе. Ты что, Лида, с ума сошла? Какая белая утром? Тут две белые.
В пятницу: «Он не ест. Я сварил с перловкой, как ты, а он говорит – не тот».
В субботу: «Стиральная машина пищит и не открывается. Там простыни вторые сутки».
В воскресенье: «Римма не приезжает. У них плитка».
В понедельник он прислал ещё одно голосовое. Я слушала его на кухне на Заводской, с ножницами в руке.
– Я звонил в твоё агентство, – говорил Гена. – Ты знала, сколько они берут за месяц? Это ж грабёж. Я столько не потяну. Лида, он ночью стучит, я встаю, а он мне: не ты. Позови Лиду. Слышишь? Не ты, говорит.
Я ответила один раз, в понедельник вечером: «Круглая белая утром. Продолговатая на ночь. Стиральную машину выключи из розетки на пять минут, потом включи». Больше ничего.
Римма тоже написала мне один раз: «Весь подъезд знает, какая ты». Я удалила сообщение и не ответила.
Заявление на развод Гена подтвердил на четвёртый день. Ещё через две недели от него пришло: «Кредит одобрили. Плюс машинные. Когда к нотариусу?»
К нотариусу на Садовой мы пришли третьего декабря.
Гена сидел в коридоре на банкетке, в куртке нараспашку. Похудел. Под свитером белела рубашка, и верхняя пуговица на ней была пришита чёрной ниткой: крупными стежками, через край, в четыре слоя, как пришивают к мешку.
– Привет, – сказал он и встал.
– Здравствуй, Гена.
Нотариус читала соглашение вслух, пункт за пунктом. Квартира переходит в собственность Геннадия Аркадьевича. Компенсация Лидии Михайловне, в полном объёме, до подписания. Гена слушал и смотрел в стол, на свои руки.
– Деньги я перевёл утром, – сказал он, когда она дочитала, и показал мне экран телефона. – Все машинные и кредит. На семь лет.
– Вижу, – сказала я.
Мы расписались, сначала я, потом он. Нотариус ушла снимать копии, и мы остались вдвоём в маленьком кабинете с фикусом на подоконнике.
– Лид, – сказал Гена. – Он тебя по ночам зовёт. Стучит ложкой и зовёт: Лида. Меня ни разу по имени не позвал. Ни разу, понимаешь?
Я молчала.
– Вернись. Я Римме скажу, пусть забирает его к себе. Комнату тебе освобожу. Машинку обратно поставим.
– Ты мог сказать ей это в сентябре, – сказала я. – Когда ходил по моей комнате с рулеткой.
– Я ж не знал, что это вот так. – Он потёр лицо ладонями. – Каждый день. Суп этот, простыни, таблетки, ложка по ночам. Я думал, ты дома просто сидишь.
– Ты не спрашивал.
– Ты ж меня любила, Лида.
– Любила, – сказала я. – Только любить – это не значит терпеть, когда об тебя вытирают ноги. Я это поздно поняла. А ты ещё позже.
Он посмотрел на свою пуговицу, будто только сейчас её увидел. Я поймала себя на том, что тянусь к его воротнику – перешить. И убрала руку в карман.
Вернулась нотариус, раздала нам по экземпляру. Гена сунул свой в карман куртки не складывая, и лист смялся углом.
– В январе отцу девяносто, – сказал он уже в дверях. – Римма стол собирает. У Дениса, в отцовой квартире. Придёшь?
– Не знаю, Гена, – сказала я.
На крыльце я остановилась и подождала, когда станет горько. Не стало. Шёл мелкий снег, и внутри было так, как бывает, когда распорешь тесный шов и ткань наконец ложится сама, без натяжки.
Через неделю в ЗАГСе нам выдали свидетельства о разводе. Гена сложил своё вчетверо и сунул во внутренний карман, к отцовым рецептам. Пуговица на нём была всё та же, на чёрной нитке.
Римма ко мне так и не пришла. Тамара говорит, Денис с Катей въехали в дедову квартиру к Новому году, и на окнах у них новые шторы, светлые.
Может, со стариком я и перегнула.
Вечером я дошила Тамаре пальто, сняла с шеи сантиметр и повесила на гвоздик у окна. Рулетки в этой квартире нет. Меряю я теперь сама.
Я никогда не буду любить твою мать — твёрдо сказала я мужу. Одна ночь раскрыла истинную натуру свекрови