Свекровь развернула список и разгладила его ладонью на ручке тележки. Два тетрадных листа, исписанных с обеих сторон ровным учительским почерком.
– Глеб просил помочь только с чайником и утюгом, – сказала я.
– Сын у меня мужчина, ему лишь бы покороче, – ответила Лидия Аркадьевна. – Пойдёмте, Ульяна. Чайники вон в том ряду.
Утюг, пылесос, микроволновка и фен уже лежали в тележке. Часы над кассами показывали без четверти два, а приехали мы к одиннадцати.
– Мы здесь третий час, – сказала я.
– Глеб сказал, суббота у вас свободная, – ответила свекровь и поставила аккуратную галочку напротив слова «блендер».
У витрины с чайниками она остановила консультанта, худого парня с бейджем «Артём».
– Мне без глупостей, молодой человек, – сказала она. – Никаких лампочек и никакой музыки. Чайник должен кипятить воду, а не концерты давать.
Артём принёс простой белый за тысячу девятьсот. Лидия Аркадьевна минут десять расспрашивала его про накипь, про гарантию и про то, в какой стране такие собирают. Под конец парень отвечал ей почти шёпотом.
В тележку она поставила другой. Стеклянный, с синей подсветкой, который, закипая, играл полонез Огинского.
Мультиварок свекровь взяла сразу две, одинаковых, серебристых.
– Зачем вам две? – спросила я.
– Одна Инночке, на дачу, – сказала Лидия Аркадьевна. – У дочери там старая, всё пригорает. А Инне сейчас не до магазинов.
Я катила тележку и прикидывала в уме итог. Глеб как-то говорил, что у мамы хорошая пенсия и вклад в банке, и я решила, что она копила на эту субботу с весны. Потом был тостер. Потом электрическая мясорубка, про которую свекровь сказала «раз уж мы здесь».
На кассе тележку разбирали минут пятнадцать. Коробки уезжали по ленте одна за другой, и за нами выстроилась очередь.
На табло загорелось: 58 740.
Лидия Аркадьевна отошла от терминала на шаг. Сложила обе руки на замочке сумки, прижала её к животу и стала разглядывать плакат над кассой, где улыбалась женщина рядом с холодильником. Так в поезде смотрят в окно, когда по вагону идёт контролёр.
– Оплачивать будете? – спросила кассирша, глядя на меня.
Я повернулась к свекрови.
– Лидия Аркадьевна.
– Да, Ульяна? – откликнулась она, не отрывая глаз от плаката.
И больше ничего. Мужчина за нами с коробкой роутера вздохнул так, что кассирша подняла голову. За ним стояла женщина с ребёнком на руках, ребёнок тянулся к стойке с батарейками.
Я достала карту и приложила её к терминалу. Он пискнул и попросил пин-код. Я набрала.
У машины свекровь следила, как я укладываю коробки в багажник.
– Пылесос на бок не кладите, – сказала она. – И Инночкину мультиварку поставьте отдельно, я её завтра на дачу передам.
Я закрыла багажник и повернулась к ней.
– Лидия Аркадьевна, а деньги вы мне когда вернёте?
Она посмотрела на меня так, будто я при ней вытерла руки о её скатерть.
– Мы разве чужие люди, Ульяна?
– Не чужие, – сказала я. – Поэтому и спрашиваю прямо, а не через Глеба.
Свекровь ничего не ответила. Села на переднее сиденье и пристегнулась. Я достала из кармана чек, длинный, почти в полметра, сфотографировала его в два приёма и отправила снимок мужу. Без единого слова.
До её дома мы доехали молча. У подъезда она сказала «благодарю вас» и сама взяла самый лёгкий пакет, с феном. Остальное я носила на четвёртый этаж в три захода.
Глеб позвонил в половине двенадцатого ночи.
– Уля, что у вас там с мамой случилось? – спросил он. – Она мне звонит и плачет.
– Я заплатила за её технику почти шестьдесят тысяч, – сказала я. – За пылесос, за мясорубку и за мультиварку для твоей сестры.
В трубке гудело. Глеб вторую неделю налаживал линию на заводе в Нижнекамске и звонил прямо из цеха, между сменами.
– Мама думала, ты сама хочешь, – сказал он. – Ну, как подарок. Ты ей за пять лет ничего не дарила, кроме цветов на Восьмое марта.
– Она стояла и смотрела на плакат с холодильником, Глеб.
– Растерялась она, – вздохнул Глеб. – Ей неловко было. А ты ей – «когда вернёте», а мне – чек, как в налоговую. Она говорит, ты её перед всем магазином воровкой выставила.
– Перед каким магазином? Мы на парковке стояли.
– Уль. Ну не начинай, а.
– Я ни в чём её не обвиняла, – сказала я. – Я спросила, когда она вернёт деньги. Это нормальный вопрос между взрослыми людьми.
– Между чужими, – сказал Глеб. – Ладно. Я с ней поговорю.
Утром от него пришло сообщение: «Мама отдаст с пенсии, частями. Только не дёргай её, пожалуйста, у неё давление».
Я написала «хорошо». На этом, как считал Глеб, всё уладилось.
Он вернулся в конце сентября, похудевший, с командировочной щетиной. Из сумки достал банку аджики и поставил на стол.
– От мамы, – сказал он. – Сама крутила.
Это было всё, что я получила от свекрови в счёт тех денег.
Пять лет мы со свекровью жили так, как живут хорошие соседи по лестничной клетке. Здоровались, поздравляли с праздниками, передавали через Глеба банки с вареньем. Она звала меня на «вы» и полным именем, я её по имени-отчеству, и нас обеих это устраивало.
Второго октября, в четверг вечером, у меня зазвонил телефон. На экране было написано «Лидия Аркадьевна». За пять лет она не звонила мне ни разу, все её просьбы приходили через сына.
– Добрый вечер, Ульяна, – сказала свекровь. – У меня стиральная машина потекла. Соседку снизу залила, та уже приходила ругаться. Глеб в субботу на смене. Вы не свозите меня в магазин?
Глеб сидел напротив, с вилкой над тарелкой, и смотрел на меня тем взглядом, которым смотрят на собаку, когда хотят, чтобы она села.
– Свожу, – сказала я. – Но платите вы. Своей картой. Я только за рулём.
В трубке помолчали.
– Разумеется, Ульяна, – сказала Лидия Аркадьевна. – Пенсия у меня завтра приходит, я не нищенка. И чеки потом Глебу не пересылайте, будьте добры. Я сама умею считать.
– А за прошлый раз? – спросила я.
– Я уже сказала Глебу. Частями.
Она попрощалась первой. Глеб положил вилку.
– Зачем ты про прошлый раз при ней? – спросил он. – Она к тебе со всей душой, сама позвонила. Первый раз в жизни, между прочим.
– Со всей душой она позвонила, потому что ты на смене, – сказала я. – А соседка снизу ругается.
– Уля, это моя мать.
– Я знаю, чья она мать. Я поэтому и еду.
Он ушёл в комнату и включил телевизор погромче. Я домыла посуду одна.
В субботу в половине одиннадцатого свекровь уже стояла у подъезда. С той же сумкой, прижатой к животу.
В ряду стиральных машин свекровь прошла мимо простых белых, даже не взглянув на них. Остановилась у серебристой, с круглым окошком и дисплеем на всю панель.
– Эта сушит, – сказала она консультанту. – Мне нужно, чтобы сушила. У меня спина, я на балкон с тазами больше не хожу.
На ценнике стояло: 54 990.
– Пятьдесят пять тысяч? – спросила я. – Лидия Аркадьевна, вот такая же, только без сушки, за двадцать восемь.
– Дешёвое покупают два раза, Ульяна, – ответила она. – Вы молодая, вам не понять.
Я не стала спорить. Платила не я.
Доставку оформили на вторник, с подъёмом на этаж. Кассирша распечатала бланк и развернула к нам терминал.
Лидия Аркадьевна достала из кошелька карту, вставила её и набрала пин-код. Терминал подумал и выдал на экране: «Неверный ПИН-код». Свекровь вынула карту и убрала её обратно в кошелёк, быстро, как убирают чужую вещь.
– Ну вот, – сказала она. – Заблокировали. Мне в среду звонили из банка, что-то про подозрительные операции. Я так и знала.
Руки на замочке сумки. Взгляд поверх кассы, в плакат.
– Ульяна, оплатите, – сказала она, не глядя на меня. – Дома отдам.
– На экране написано «неверный пин-код», – сказала я. – Это не блокировка. Попробуйте ещё раз, не торопитесь.
– Я не буду при людях тыкать в свою карту, – отчеканила она. – Оплатите, я вам говорю. Дома отдам.
– Нет, – сказала я.
Она повернулась ко мне всем корпусом. Потом к очереди. Голос у неё сделался тот самый, завучевский, которым когда-то выстраивали шестые классы на школьной линейке.
– Вы слышали? – спросила она у очереди. – Родная невестка! Жена моего единственного сына! Мать мужа без стиральной машины оставляет! Я его вырастила, выучила, а она мне копейку жалеет!
Женщина с упаковкой лампочек поджала губы. Мужчина в рабочей куртке сказал, ни к кому не обращаясь:
– Да оплатите вы уже, господи. Пожилой человек.
– Банкомат у входа, – сказала я свекрови. – Если нужны наличные, я подожду. Если нет, я в машине, жду десять минут и отвезу вас домой.
Я вышла. Села за руль и поставила таймер на телефоне.
Через девять минут к входу подъехало такси с шашечками. Лидия Аркадьевна вышла из магазина, села на заднее сиденье и уехала, ни разу не посмотрев в сторону моей машины.
Глеб позвонил, пока я стояла на светофоре. Я не взяла. Он позвонил ещё четыре раза.
Домой он пришёл после смены, в девятом часу, и разуваться не стал.
– Ты бросила мою мать посреди магазина, – сказал он. – Перед всеми. Её там чуть до приступа не довели.
– Я ждала её в машине. Она уехала на такси.
– Потому что ей было стыдно с тобой в одну машину садиться! – Глеб повысил голос. – Что тебе стоило, Уль? Заплатила бы, я бы тебе вечером перевёл, и не было бы этого цирка при людях.
Могла бы. Его деньги вечером – и ни очереди, ни крика, ни такси. Но стоять второй раз у терминала, пока свекровь изучает плакат с холодильником, я не хотела. Даже за его деньги. Даже ради тишины в доме.
– Карта у неё работала, Глеб, – сказала я. – Она набрала не тот пин-код.
– Да откуда ты знаешь, какой она набрала? Ты у неё за плечом стояла? – Глеб махнул рукой. – Своим не считают, Уля. Своим – не считают. Я не думал, что ты у меня такая чёрствая.
– А почему не считать должна одна я?
Он не ответил. Достал телефон, что-то набрал, повернул экран ко мне. Перевод с нашего накопительного счёта, того, что мы с весны собирали на Казань: пятьдесят пять тысяч, получатель Лидия Аркадьевна.
– Я маме стиралку оплатил, – сказал он. – В Казань не едем. Считай, это ты ей подарок сделала.
Три недели Глеб разговаривал со мной только по делу. Кто купит хлеб, когда передавать показания счётчиков, в какой сервис везти машину. По воскресеньям он ездил к матери один и возвращался к ночи. Отпуск в конце октября я просидела дома и перекрасила подоконники на лоджии.
В среду вечером позвонила Инна. С золовкой мы созванивались раза три в год, на дни рождения и на Новый год.
– Уль, привет. Ну вы как дети, честное слово, – сказала она без предисловий.
Где-то у неё за спиной щёлкнуло, и зазвучал полонез Огинского. Тоненький, пиликающий, я узнала его с первой ноты.
– У тебя чайник закипел, – сказала я.
– А, это мамин, – сказала Инна. – Она мне его отдала, говорит, шумный. Смешной, правда? Я гостям специально включаю.
– Инна, ты зачем звонишь?
– Мирить вас. – Она засмеялась. – Слушай, ну не прошла ты мамину проверку, бывает. Купи ей к Новому году что-нибудь хорошее, она и отойдёт.
– Какую проверку? – спросила я.
– Ну на щедрость, какую. Ты что, правда не поняла? Мама всех так проверяет. Стаса, когда мы только расписались, повезла за холодильником. Он заплатил и глазом не моргнул. Она его двенадцать лет в пример ставит: вот мужчина, для семьи ничего не жалеет. А ты в первый раз вроде прошла, а потом чек Глебу отправила. Это минус. А во второй вообще развернулась и ушла.
– У неё не работала карта.
– Да всё у неё работает, – фыркнула Инна. – Она мне в ту же субботу вечером с этой карты пять тысяч перевела, на дрова для дачи.
Полонез у неё за спиной доиграл и начался сначала.
– Спасибо, Инна, – сказала я. – Ты мне очень помогла.
Я пошла в комнату и пересказала Глебу разговор слово в слово. Он слушал, глядя в выключенный телевизор. Потом взял телефон и вышел на лоджию. Разговаривал с матерью минут двадцать, закрыв за собой дверь. Вернулся серый.
– В воскресенье мама зовёт на обед, – сказал он. – Всех. Сказала, по телефону такое обсуждать не будет.
В воскресенье в квартире свекрови пахло пловом. Инна привезла его прямо в чаше от мультиварки и поставила посреди стола на подставку. Из ванной доносилось ровное гудение: новая стиральная машина сушила полотенца.
Стас был на работе. За столом нас было четверо.
Лидия Аркадьевна дождалась, пока Инна разложит плов по тарелкам, и положила вилку.
– Да, Ульяна, я вас проверяла, – сказала она. – И извиняться за это не собираюсь. Я тридцать один год проработала в школе, из них девятнадцать завучем. Я людей вижу. Человек у кассы весь как на ладони. Стас не моргнул. А вы мне на парковке – «когда вернёте». А потом ещё и чеки фотографировать.
– Мам, – сказал Глеб. Не чтобы остановить, а так.
– Что «мам»? Я хочу знать, кто будет рядом с моим сыном, когда я слягу. Кто мне стакан воды подаст, а кто квитанцию выставит.
– Мам, ну всё, всё, – сказала Инна и подвинула к матери хлебницу. – Уль, скажи ей что-нибудь хорошее, и давайте уже есть. Остынет.
– Уль, – сказал Глеб. – Мама же объяснила. Ну проверила. У неё свои методы, она всю жизнь с детьми. Давай закроем это.
Я открыла сумку. Чек почти два месяца пролежал в бардачке, под аптечкой, а утром я забрала его с собой. Бумага слегка пожелтела по краям. Я развернула его и положила на скатерть рядом с чашей плова. Он свесился со стола почти до колен Инны.
– Здесь пятьдесят восемь тысяч семьсот сорок, – сказала я. – Вы Глебу обещали вернуть частями. Не надо ни частями, ни целиком. Оставьте себе.
Лидия Аркадьевна сложила руки на краю стола, как тогда на замочке сумки, и посмотрела поверх моей головы, на часы.
– Вот это разумно, Ульяна, – сказала она.
– Считайте, это я заплатила за то, чтобы больше никуда с вами не ездить, – сказала я. – Ни в магазин, ни на дачу, ни в поликлинику. Никуда.
– Уля, поликлиника-то при чём? – Глеб даже привстал. – Её по вторникам к кардиологу возить надо, а я работаю!
– Ты её сын, – сказала я. – Возьми отгул.
Свекровь ударила ладонью по столу. Крышка от мультиварочной чаши подпрыгнула и звякнула о тарелку.
– Глеб, ты слышишь? Ты слышишь, как она с матерью разговаривает? Я для неё чужая! Чужим – чек на стол!
– Своим не считают, Уля, – сказал Глеб тихо.
– Я и не считаю, – сказала я. – Я вам его отдала.
Я встала, сняла с вешалки куртку. Глеб остался сидеть.
– Я останусь, – сказал он мне в спину. – Маме плохо.
Инна молча подкладывала себе плова. Чек так и лежал между тарелками, никто его не трогал.
Я спустилась во двор, села в машину и долго не заводила мотор. В бардачке теперь лежали только аптечка и зарядка от телефона. Я опустила стекло, хотя был ноябрь, и вдохнула так глубоко, что закололо под рёбрами. Так, наверное, выходят из школы после последнего экзамена, когда точно знают, что больше туда не вернутся.
Прошло три месяца. Свекровь мне не звонит. На Новый год она поздравила Глеба и попросила передать мне привет, и он передал, глядя в сторону.
По вторникам Глеб отпрашивается с работы к одиннадцати и возит мать к кардиологу. Отгулы у него кончились в январе, теперь за каждый вторник он выходит в субботу. В Казань мы так и не съездили.
Инна выложила в новогоднюю ночь фотографию с дачи: стол, салаты, серебристая мультиварка и синий свет от чайника в углу кадра. Под фотографией свекровь поставила сердечко.
Четырнадцатого марта у Лидии Аркадьевны юбилей, семьдесят лет. Глеб уже заказал зал в кафе возле её дома и вчера за ужином спросил, пойду ли я. Я сказала, что ещё не решила.
На прошлой неделе я купила себе новый чайник. Простой, белый, за тысячу девятьсот. Закипает он молча.
– Либо берёшь племянников на лето, либо дачу отдадим другим! – Невестка неожиданно решила уйти