— Мам, я не поеду.
— Почему?
— Потому что я твою Свету в глаза не видел.
— Видел. Она к нам домой приходила, ты в четвёртом классе был.
— Тридцать лет назад. Сильный довод.
Тамара Ивановна держала трубку плечом, а сама перебирала вешалки в шкафу и уже понимала, что надеть нечего. Синий костюм — старый. Платье с поясом жмёт. Юбка нормальная, но к ней ничего нет.
— Кирилл, мне шестидесятый год. Одна я в такое место не пойду.
— В какое такое? Кафе как кафе.
— Там тридцать человек, я из них знаю двоих.
— А со мной будешь знать троих.
— С тобой я буду не одна, — сказала она. — Это разные вещи.
Он помолчал. Она услышала, как у него на том конце что-то звякнуло, наверное, ключи бросил.
— Во сколько?
— В четыре.
— В полчетвёртого буду у подъезда. Только я за рулём, так что не обижай там никого от моего имени.
— Никто тебя не заставит.
— Мам, ты давно на юбилеях была?
Она была давно. Последний раз — на свадьбе у этой самой Светы, а Свете тогда было двадцать четыре, и жених был хороший, спокойный, работал на железной дороге. Теперь Свете исполнялось сорок, и приглашение она передала не через кого-нибудь, а сама приехала в колледж, поднялась на третий этаж в мастерскую, постучала в дверь, за которой двадцать пять лет назад сидела сама.
— Тамара Ивановна, я не по телефону хотела.
— Чего это ты?
— По телефону вы откажетесь. А так вам неудобно будет.
— Вот же хитрая.
— Вы меня и научили, — сказала Света. — В субботу, кафе «Заречье», в четыре. И сына берите, мои все с половинками будут, а вы что, хуже?
Кирилл приехал в двадцать пять минут четвёртого, в рубашке. Рубашку Тамара Ивановна видела на нём второй раз в жизни, первый был на его собственной свадьбе, и от той свадьбы уже ничего не осталось, кроме фотографий в коробке и Лены, которая теперь жила в Подольске.
— Ремень пристегни, — сказал он.
— Я пристёгнута.
— Ты сумку пристегнула, а себя нет.
Кафе оказалось при гостинице, зал на тридцать человек, шары над столом, ведущий с микрофоном и колонкой. Тамара Ивановна сразу почувствовала себя не на своём месте: не тот возраст, не та компания, все Светины друзья, все моложе лет на пятнадцать.
— Тамара Ивановна! — Света шла к ним через весь зал. — Вы пришли.
— А куда бы я делась.
— Это Кирилл? Господи, я его помню вот такусеньким, он у вас под столом в мастерской сидел и колёсики от машинки по полу гонял.
— Я этого не помню, — вежливо сказал Кирилл.
— А я помню. Вас посадили вон туда, рядом с Ниной Петровной, она тоже наша, она в столовой работала.
Первый час шёл как везде. Ведущий кричал в микрофон, гости говорили про красоту, про молодость, про то, что сорок — это только начало. Кирилл ел салат и ковырял вилкой в тарелке с таким лицом, будто выполнял производственное задание. Тамара Ивановна наклонилась к нему:
— Потерпи, я долго не буду.
— Да я не тороплюсь.
Потом ведущий сказал:
— А сейчас слово детям нашей именинницы!
Встала дочь, Алина, двадцать один год, в зелёном платье. Рядом мялся сын, лет семнадцати, длинный, в пиджаке с чужого плеча.
— Мам, я не умею говорить речи, — начала Алина. — Я думала, что скажу, как ты нас вытащила, как ты на двух работах была, как ты нам квартиру сделала. Но это все и так знают.
— Знаем! — крикнули с дальнего конца.
— Я другое хочу сказать. Ты нас любила. Просто любила, каждый день, и мы это знали всегда. У меня подружки есть, у которых всё есть, и квартира, и машина, и они не знают. А мы знали. Вот и всё, мам.
Сын добавил одно слово, сел и уставился в тарелку. В зале захлопали, кто-то стал вытирать глаза салфеткой.
Кирилл поставил вилку.
Тамара Ивановна ничего не подумала в тот момент. Она только отметила, что девочка говорит хорошо и без бумажки, и что Света воспитала нормальных детей, хотя все двадцать пять лет назад в один голос говорили, что из этой Светки ничего не выйдет.
А потом Света встала сама.
— Ребят, я вас всех люблю, но я сейчас одну вещь скажу, и мне за неё не стыдно.
Ведущий услужливо протянул микрофон, она отмахнулась.
— Я в пятнадцать лет пришла в училище на швею. Не потому что хотела шить, а потому что больше некуда было. Мать болела, дома был отчим, при котором лучше было не появляться. Я в сентябре пришла, а в октябре уже думала бросать.
В зале стало тише.
— И вот сидит здесь женщина, Тамара Ивановна, мастер производственного обучения. Она меня кормила. Просто. Приносила в мастерскую банку супа, второе в контейнере, и говорила: садись, поешь, ты бледная. Я ей вру, что дома поела, а она ставит тарелку и отворачивается, чтоб мне не стыдно было.
Тамара Ивановна почувствовала, как у неё горит лицо, и очень ровно положила руки на скатерть.
— Она меня слушала. После смены, после шести, когда все ушли. Я ей всё рассказывала, что дома, что с матерью, что я боюсь идти. Она ни разу не сказала: сама виновата. Ни разу не сказала: терпи. Она просто слушала и иногда говорила: ну а ты что.
— Света, сядь, — тихо сказала Тамара Ивановна.
— Не сяду. Я двадцать пять лет это не говорила вслух.
Кто-то из гостей уже развернул стул.
— И самое главное. Она мне разрешала спать в мастерской. На раскройном столе. Кидала мне подкладку под голову, я на этом столе спала, наверное, раз тридцать за два года. Утром она приходила к семи, будила и говорила: вставай, убирай всё, чтоб никто не видел. Если бы узнали, её бы с работы выгнали. Она это знала и всё равно давала мне ключ.
Зал молчал.
— Так вот, — сказала Света, и голос у неё сел. — Я хочу поднять бокал за Тамару Ивановну. За то, что она меня не бросила, когда меня все бросили. Я своих детей вырастила так, как она мне показала. Больше мне не у кого было учиться.
Гости встали. Кто-то начал хлопать, потом захлопали все, и это было громко и долго. Тамара Ивановна тоже поднялась, потому что сидеть было уже неудобно, и сказала то единственное, что смогла:
— Светка, ты дура. Ешь давай.
Все засмеялись, и стало легче.
А Кирилл не встал.
Он сидел, держал салфетку и смотрел на мать снизу вверх, и у него было такое лицо, какого она у него не видела ни на его свадьбе, ни на его разводе, ни когда хоронили его отца.
Домой они ехали сорок минут.
— Хороший вечер получился, — сказала она на пятнадцатой минуте.
— Угу.
Ещё десять минут.
— Ты правда её кормила? — спросил он.
— Кормила.
— Каждый день?
— Не каждый. Через день. Когда как.
— Супом.
— Кирилл, ну что ты привязался.
— Я не привязался. Я спрашиваю. — Он даже не повернул голову, вёл ровно. — Ты ей ключ от мастерской давала.
— Давала.
— А ты мне ключ от квартиры в каком классе дала?
— В третьем. Ты его на шнурке носил.
— В четвёртом, — сказал он. — На шнурке.
Больше он ничего не сказал ни тогда, ни у подъезда, ни когда донёс до двери её сумку с тортом, который Света всучила ей с собой. Сказал «пока, мам» и уехал.
Тамара Ивановна разобрала сумку, убрала торт, села на табуретку в коридоре прямо в пальто и просидела так минут двадцать.
Она стала вспоминать, и ничего у неё не вспоминалось. Вот Света на раскройном столе — вспоминается. Вот девочка Оля с потока две тысячи четвёртого, у которой отец умер в январе, и она её возила на кладбище на автобусе, — вспоминается. Вот Ира, которая забеременела на втором курсе, и её никто не хотел брать, а Тамара Ивановна ходила к директору, — вспоминается.
А Кирилл — не вспоминается. Кирилл был дома. Кирилл всегда был дома, ел то, что оставлено на плите, делал уроки, ложился спать. Муж ушёл, когда сыну было девять, и с тех пор она работала на полторы ставки, брала частные заказы, шила соседям, шила на рынок, шила по ночам. Она считала, что тем и любит: что он одет, обут, что у него есть велосипед и зимние ботинки не с чужой ноги.
И ни одного разговора она не вспомнила. Ни одного вечера, когда бы села и слушала его, как слушала чужих девчонок в пустой мастерской в семь часов.
Она никому ничего не сказала. И извиняться не пошла.
В среду она позвонила ему сама.
— Ты сегодня после работы что делаешь?
— Ничего. А что?
— Приезжай поешь. Я гречку сделала и котлеты.
Пауза.
— Мам, тебе чего надо?
— Ничего не надо.
— Ты никогда просто так не звала. Ты звала, когда кран потёк или шкаф двигать.
— Кран не течёт. Шкаф стоит. Приезжай ешь.
Он приехал. Ел молча, настороженно, поглядывал на неё, как будто ждал, что сейчас начнётся.
— Ну и как на работе? — спросила она.
— Нормально.
— С начальником как?
— Мам.
— Что?
— Ты сейчас скажешь: а ты ему скажи, а ты не молчи, а ты себя поставь.
Тамара Ивановна открыла рот, чтобы сказать ровно это, и закрыла обратно.
— Не скажу, — сказала она. — Рассказывай.
Он посмотрел на неё внимательно.
— Ты точно мне мать? — спросил он вдруг.
Она вздрогнула:
— Почему ты так спрашиваешь?
— Ты никогда не спрашивала, как у меня дела. А сейчас спросила и молчишь. Не учишь.
— Да там ерунда. Нам новую линию поставили, немцы поставили, наладку сделали по-своему, а у нас сырьё другое. Я говорю мастеру: надо перенастраивать. Он говорит: не трогай, гарантия. И вот стоим.
— И долго стоите?
— Вторую неделю.
— Ужас какой, — сказала она. — Добавки положить?
— Положи.
Это был первый ужин. Дальше пошли вторые и третьи. Она звонила по средам, потом ещё по субботам, потом перестала спрашивать и просто говорила: приезжай, всё готово. Он приезжал не всегда, но приезжал. Она научилась не спрашивать про деньги и не спрашивать про Лену. Далось это ей примерно как левой рукой вдевать нитку в иглу.
А в ноябре она сказала то, чего от себя не ожидала.
— Кирилл. Научи меня машину водить.
Он поднял голову от тарелки.
— Кого научить?
— Меня.
— Мам, тебе пятьдесят девять.
— Через семь месяцев шестьдесят, так что надо поторапливаться.
— Зачем тебе?
— Затем, что я всю жизнь на автобусе. На дачу с двумя пересадками. И потому что ты в этом понимаешь, а я нет.
Он положил вилку.
— Ты серьёзно?
— Я записалась в автошколу. В понедельник первое занятие по теории.
— Ты уже записалась?
— Сорок восемь тысяч отдала, — сказала Тамара Ивановна. — Так что отступать поздно.
Кирилл засмеялся. Она давно не слышала, чтобы он смеялся у неё на кухне.
— И медсправку прошла?
— Прошла. Врач сказал: со зрением у вас для категории B всё в порядке, очки для дали впишем в справку, и езжайте на здоровье.
— Ну ты даёшь.
— Инструктор у меня есть, он по городу возит. А ты мне нужен для другого.
— Для чего?
— Чтобы я не боялась. С ним я двадцать минут думаю, что я дура. А с тобой я так думать не буду.
Кирилл почесал шею.
— У нас за проходной площадка. Асфальт, километра полтора кругом, по субботам там пусто. Начальник смены мужик нормальный, я договорюсь. Только это не дороги общего пользования, там я тебя учу, а по городу — с инструктором, иначе никак.
— Так инструктор мне то же самое сказал. Он сказал: на дорогах только со мной, а за забором у вас хоть круглые сутки.
— Ну вот и договорились.
В автошколе она оказалась старше преподавателя на двадцать лет и старше группы на сорок. Группа была из восемнадцатилетних, они сидели в наушниках, отвечали, не поднимая головы, и называли её «женщина».
— Женщина, вы моё место заняли.
— У вас тут фамилии написаны?
— Ну не написаны.
— Тогда садитесь рядом, я вам мешать не буду.
Преподаватель, Андрей Сергеевич, вёл теорию так, как Тамара Ивановна тридцать лет не разрешала вести своим практикантам: включал слайды и читал с них вслух.
— Андрей Сергеевич, можно вопрос не по теме?
— Можно.
— Вы им сейчас двадцать минут читали про очерёдность проезда, а они всё это время в телефонах. Вы не думали давать это через задачу?
В аудитории впервые за вечер стало тихо.
— Через какую задачу?
— Дайте им перекрёсток и скажите: у вас тут трамвай и кто-то без поворотника. Пусть спорят. Они запомнят на всю жизнь.
— Вы сами преподаёте?
— Тридцать лет. Швейное дело.
— Оно и видно, — сказал Андрей Сергеевич.
Больше он ей замечаний не делал, а на следующем занятии дал группе перекрёсток с трамваем, и они действительно спорили полчаса, и Тамара Ивановна сидела довольная, как будто это был её урок.
Кириллу она про это рассказала в субботу, в машине, и он выслушал, а потом сказал:
— Мам, ты понимаешь, что ты пришла учиться, а на второй день начала учить преподавателя?
— Я не учила. Я посоветовала.
— Ну да. Ты всю жизнь советуешь.
Первое занятие с ним прошло отлично, потому что они полтора часа сидели и трогали педали.
Второе занятие прошло хуже.
— Мам, отпускай сцепление плавно.
— Я плавно.
— Ты бросила.
— Я отпустила, как ты сказал.
— Я сказал плавно.
Машина дёрнулась и заглохла в шестой раз. Кирилл потёр лицо ладонью.
— Давай ещё раз. Смотри. Тут есть момент, когда машина как бы просыпается. Ты его должна почувствовать ногой.
— Кирилл, ты объясняешь не в том порядке.
— Чего?
— Не в том порядке. — Тамара Ивановна достала из сумки общую тетрадь в клетку. — Я записала. Ты начал с того, как отпускать, а не с того, зачем отпускать. Сначала общее, потом частное.
— Мам, ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно. Я тридцать лет объясняю. Первое: что мы делаем. Второе: зачем. Третье: как. Четвёртое: где ошибаются. Ты сразу прыгнул на третье.
— Ты тридцать лет объясняла, как строчку класть.
— Принцип один.
— Мам, принцип не один! У тебя машинка не заглохнет посреди перекрёстка!
— Не кричи на меня.
— Я не кричу.
Он вышел, обошёл машину и сел обратно.
— Хорошо. Что у тебя там в тетради.
— Вот. Я разбила на семь занятий. Первое — знакомство с органами управления. Второе — трогание с места на ровной площадке. Третье — то же с уклоном.
— На нашей площадке нет уклона.
— Значит, найдём уклон.
— Мам.
— Что?
— Или руль, или тетрадь.
Это он сказал на третьем занятии, спокойно, не повышая голоса, и Тамара Ивановна тетрадь убрала. Не сразу. Сначала она сказала, что методика — это не прихоть, а потом ещё десять минут говорила, что её конспекты забирала методист и ставила в пример на весь колледж, а потом убрала.
Ученица из неё выходила катастрофическая. Она переспрашивала, она спорила, она хотела понять всё до конца, прежде чем сделать хоть что-нибудь. Она просила формулировки. Она однажды остановила машину посреди площадки и сказала:
— Повтори, что ты сейчас сказал, только другими словами.
— Зачем?
— Затем, что если человек не понял с первого раза, повторять теми же словами бессмысленно. Я это точно знаю.
Кирилл повторил другими словами. Она поехала.
Ездили они по субботам, с десяти до двенадцати. Два часа в неделю, за забором, по кругу, потом задним ходом, потом змейкой между вёдрами, которые он таскал из своей бытовки.
И говорить приходилось. Потому что молчать в машине, когда ты за рулём, страшнее, чем говорить.
— Пап когда ушёл, ты плакала? — спросил он как-то в январе, между второй и третьей передачей.
— Плакала. Недели две.
— Я не видел.
— Я при тебе не плакала. Я в ванной.
— Логично, — сказал он. — Правее держи, ты к бордюру идёшь.
Через субботу, когда она в четвёртый раз промахнулась мимо разметки задним ходом:
— Мам, стой. Ты куда смотришь?
— В зеркало.
— В какое?
— В левое.
— А правое тебе зачем повесили, для красоты?
— Кирилл, я не успеваю в два сразу.
— Никто не успевает в два сразу. Ты смотришь по очереди. Левое, правое, назад, левое.
— Это надо проговаривать вслух, — сказала она. — Пока не станет автоматически. Я так девчонок учила закрытую петлю обмётывать. Они вслух считали.
— Ну так считай вслух.
И она считала вслух: левое, правое, назад. Он сидел рядом и не смеялся, и это было важнее всего остального.
— Я, когда маленький был, думал, ты всё умеешь, — сказал он вдруг. — Ты розетку чинила, ты кран меняла, ты мне ранец зашивала за десять минут.
— А теперь?
— А теперь ты не можешь задом заехать между двух вёдер.
— Спасибо, сынок.
— Я не в обиду. Мне так даже спокойнее.
Через две субботы:
— Мам, а ты почему замуж больше не вышла?
— Кто ж меня возьмёт с ребёнком и с машинкой.
— Серьёзно.
— Серьёзно — был один. Валера, инженер с завода железобетонных изделий. Года три ходил.
— Я его помню?
— Нет. Я его к нам не водила.
— Почему?
— Потому что ты бы привык, а потом бы он ушёл. — Она перестроилась и заглохла. — Тьфу ты.
— Сцепление. И что, ушёл?
— Ушёл. Но ты уже не привык.
Он ничего не сказал на это, только показал рукой, чтоб заводила.
Потом она узнала, что развод у него был не потому, что не сошлись характерами, как он сказал три года назад, а потому что у Лены не получалось с детьми, они лечились четыре года, и в конце концов она от него ушла сама, сказав, что он заслуживает нормальной семьи.
— И ты мне это не рассказал.
— А смысл.
— Кирилл.
— Мам, ты бы сказала: надо было её удержать. Или: надо было к другому врачу. Ты всегда говоришь, что надо было.
Тамара Ивановна держала руль двумя руками и молчала целую минуту.
— Я бы так и сказала, — согласилась она. — Наверное.
— Ну вот.
— А сейчас я говорю: это очень тяжело. Мне жаль.
Он посмотрел на неё вбок.
— Ты газ не отпускай, мы едем.
К марту она ездила по площадке уверенно, а по городу с инструктором — плохо. Перекрёстки её пугали. Она путалась в рядах, она не успевала считывать знаки, она один раз повернула из второго ряда и получила такую лекцию, что вышла из машины молча.
В апреле они возвращались с занятия, Кирилл вёз её домой на своей машине, потому что она попросила: сегодня не хочу за руль.
Стояли на перекрёстке у бывшего кинотеатра. Горел красный, сорок секунд, и он смотрел вперёд и сказал ровно, будто про цены в магазине:
— Я к тебе в мастерскую приходил.
— Когда?
— Класса с шестого. Раза три или четыре. Приеду на двойке, поднимусь на третий этаж, дверь приоткрыта, свет горит, вы там сидите, смеётесь. Я разворачивался и шёл домой.
Загорелся зелёный. Он тронулся.
Тамара Ивановна сидела и держала на коленях сумку. Внутри неё всё встало и остановилось.
— Почему не заходил? — спросила она.
— Не знаю.
— Кирилл.
— Ну не моё это было место, мам. Там у вас было своё.
— Ты бы зашёл, я бы тебя накормила.
— Знаю, — сказал он. — Потому и не заходил.
Она не стала говорить «прости». Она хотела, и слово уже было во рту, и она поняла, что если сейчас скажет, то он должен будет что-то ответить, и ответить ему будет нечего, и они оба сядут в эту яму вдвоём.
— Надо было заходить, — сказала она.
— Ага.
— Дурак ты.
— Весь в тебя, — сказал Кирилл. — Тебе к подъезду или у магазина высадить?
— У магазина.
Экзамен она не сдала.
Первый раз — теорию сдала с двумя ошибками, площадку сдала, а город нет: не уступила на выезде с прилегающей.
— Ну и ладно, — сказала она Кириллу. — Со второго сдам.
Со второго не сдала тоже. Перестроение.
— Мам, это нормально. У нас парни в двадцать лет с пятого сдают.
— Мне не двадцать. Мне в июне шестьдесят.
— И что?
— И то, что я тридцать лет принимала экзамены, а не сдавала. Я сижу там, как девка с потока, и меня отчитывают.
— Ты хоть понимаешь, как это звучит?
— Понимаю. Молчи.
Третий раз был в конце июня, через десять дней после юбилея. Юбилей отмечали дома, вшестером: Кирилл, Света с мужем, Нина Петровна из столовой и соседка Галина. Кирилл сидел во главе стола и разрезал курицу, и Света сказала ему через весь стол:
— Кирилл, а вы знаете, что ваша мама меня спать укладывала на раскройном столе?
— Знаю, — сказал он. — Я на юбилее у вас был.
— А то, что она мне на первую зарплату дала денег на пальто и не взяла обратно?
— Вот этого не знал.
— Света, — сказала Тамара Ивановна. — Ну зачем.
— Затем, — сказала Света.
Экзамен она сдала. Не с первого, не со второго — с третьего, в шестьдесят лет, и инспектор сказал ей на выходе только одно:
— Первые полгода не спешите. Реакция у вас хорошая, а опыта пока нет.
Она позвонила Кириллу из машины, прямо с площадки экзаменационного отделения.
— Сдала.
— Я знал.
— Ничего ты не знал.
— Знал, — сказал он. — Ты упрямая.
Машину выбирал он.
Тамара Ивановна хотела маленькую и красную. Кирилл сказал, что красная — это цвет, а не машина, и полез в маркетплейсы объявлений. Он смотрел четыре недели. Он ездил на осмотры один и брал с собой фонарь. Он забраковал семь штук: у одной он полез под днище и вылез оттуда с таким лицом, что продавец даже не стал торговаться, у другой нашёл перебитые номера на кузовной детали, у третьей сказал, что «машина нормальная, а хозяин врёт, а если хозяин врёт, значит, есть про что».
— Кирилл, я уже устала.
— Мам, ты тридцать лет учила девчонок ткань щупать. Ты по срезу определяла, натуральное или синтетика.
— Определяла.
— Ну вот и не мешай.
Он нашёл Гранту девятнадцатого года, один хозяин, женщина, город, семьдесят четыре тысячи пробега, семьсот десять тысяч по переводу через банк. Сторговал до шестисот восьмидесяти. Сам отогнал, сам поменял масло, сам поставил зимнюю резину в августе, потому что «потом очередь и дороже».
— Вот здесь у тебя щуп. Раз в две недели проверяешь.
— Записываю.
— Не записывай, а проверяй.
— Я записываю, чтобы проверять.
— Мам.
— Молчу.
Суббота у них осталась.
Занятий больше нет, экзамен сдан, машина стоит во дворе на виду у соседки Галины, которая честно доложила всему подъезду, что Тамара Ивановна в шестьдесят лет купила автомобиль. Но в субботу в десять он приезжает, и они куда-нибудь едут: на дачу, за саженцами, на рынок за сеткой, на кладбище к его отцу, один раз просто так, тридцать километров по трассе и обратно, потому что ей надо было привыкнуть к скорости.
Он садится на пассажирское и всю дорогу молчит про то, как она едет, если она едет нормально.
Тёплых слов между ними так и не сказано. Ни «я тебя люблю», ни «прости меня, сынок», ни «мам, я всё понимаю». Она пробовала один раз подойти к этому боком, в машине, на трассе, и он сказал: «Мам, знак», и всё закончилось.
И ещё одно она знает точно и уже не спорит.
Света звонит ей два раза в неделю. Просто так, рассказать, как дела, спросить, как правильно посадить рукав у дочкиного платья, пожаловаться на свекровь, посоветоваться, брать ли вторую работу. Света приезжает без повода, привозит творог с рынка, садится на кухне и говорит два часа подряд. Со Светой ей легко, как с родной, и это не изменится, потому что так сложилось двадцать пять лет назад, и переделывать поздно.
А с Кириллом трудно. С Кириллом надо думать, что сказать, и ещё больше думать, чего не говорить.
— Мам, в субботу как обычно?
— Как обычно. Во сколько?
— В десять. Поедем к дяде Толе за досками, у него сын забор разбирает.
— Хорошо. Я поесть соберу.
— Не надо, мы часа на два.
— Я всё равно соберу.
— Ну собери, — говорит Кирилл. — Только не гречку.
Свекровь решила, что трое внуков должны расти при ней в её квартире