– Опять ты со своей хлоркой, – сказала свекровь. – Дышать в доме нечем.
Она стояла в коридоре, навалившись на трость, и смотрела, как я протираю кнопку бачка и дверную ручку. Дверь в туалет была распахнута настежь. Открыла её не я.
– Таисия Павловна, вы опять не смыли, – сказала я.
– Смыла.
– Не смыли. Я из кухни слышу, когда бачок набирается. Он молчал.
Свекровь поджала губы и пошла мимо меня на кухню. Прямо из туалета, не заходя в ванную. Трость стучала по линолеуму ровно, как метроном.
– Руки, – сказала я ей в спину.
– Что руки?
– Помойте, пожалуйста. Мыло в мыльнице, вы сами просили кусковое.
Она развернулась всем корпусом, как разворачиваются люди, которым больно крутить шеей.
– Инга, ты мне скажи: я тебе кто, девочка из ясельной группы? Я тридцать лет на раздаче отстояла, в заводской столовой. У меня санитарная книжка была такая, что хоть на стенку вешай. Нас санстанция каждый квартал трясла, и ни одного замечания.
Я заглянула в ванную. Кусок «Детского» я положила в мыльницу в понедельник, потому что жидкое мыло свекровь назвала химией. Была пятница. На куске до сих пор читалось название, до последней буквы.
– Таисия Павловна, мыло сухое.
– А я водой. Вода всё смывает.
– Кран тоже не открывался.
– Ты что, под дверью стоишь и слушаешь? – Она стукнула тростью в пол. – Счётчик крутится, между прочим. Квартира Вадика, и за воду платит он, не ты. Мы в бараке жили на восемь семей, один кран во дворе, и все здоровые выросли.
Она дошла до кухонного стола, сняла крышку с хлебницы и взяла горбушку. Той самой рукой, которой минуту назад держалась за дверь туалета. Отломила половину, остаток сунула обратно.
Я вошла следом, закрыла ноутбук, достала из шкафа чистый пакет и переложила в него свой хлеб, вчерашний, подсушенный. Пакет завязала и убрала на верхнюю полку.
– Брезгуешь, – сказала свекровь с набитым ртом. – Так и запишем.
Вадим пришёл в восьмом часу. Разулся и первым делом зашёл в туалет, а дверь за собой оставил открытой. Бачок он спустил. До ванной не дошёл и сел за стол, к тарелке.
– Дверь закрой, – сказала я. – У нас кухня напротив.
– Мама говорит, так проветривается, – ответил муж.
– А руки?
– Да чистые они. – Он показал мне ладони, как показывают воспитательнице. – Я на складе весь день в перчатках. И мама права, от твоего мыла кожа сохнет.
– Раньше не сохла.
– Раньше ты над душой не стояла.
Свекровь на своём конце стола кивнула и подвинула к нему хлебницу.
– У меня болезнь Крона, а не каприз, – сказала я. – Мне нельзя подхватить кишечную инфекцию. Я на препарате, который давит иммунитет. Одной заразы хватит, чтобы я легла в больницу.
– Ты который год это говоришь, и всё живая. – Он жевал и на меня не смотрел. – Из мухи слона делаешь. Потерпи до лета. Нога у мамы окрепнет, и вернётся она на свой пятый этаж.
– В марте ты говорил «до мая».
– Ну значит, до лета. Без лифта она пока не поднимется, сама знаешь.
– И ещё, Вадик, – сказала свекровь. – Ночью бачок не дёргать, я так решила. Я от него просыпаюсь и до утра лежу. Утром разом смоете.
Я ждала, что муж засмеётся. Он вытер губы и сказал:
– Инга, ну правда. Маме спать надо. Подождёт твой бачок до утра.
Я вышла в коридор и вернулась с парой резиновых перчаток, новых, в упаковке. Положила их на подоконник у него за спиной.
– Это что? – спросил Вадим.
– Это ваше с мамой. С сегодняшнего дня я убираю туалет один раз, утром, для себя. Всё, что после, – вы сами. А бачок я буду спускать ночью, днём и когда понадобится.
– Ты серьёзно сейчас?
– Серьёзно.
Потом я открыла холодильник и освободила среднюю полку. Переставила туда свой синий ковшик с крышкой, контейнер с паровыми котлетами, кефир. Оторвала полоску малярного скотча, написала на ней «Инга» и приклеила к краю полки.
– Вадик, ты глянь, – сказала свекровь. – Подписала. Как в инфекционном бараке. Она меня за заразную держит, в доме у родного сына.
– Мам, не начинай.
– Я не начинаю, я заканчиваю. В воскресенье Жанна приедет, я ей всё расскажу, как меня тут держат. Пусть дочь послушает.
Вадим на перчатки даже не обернулся и потянулся за добавкой.
В воскресенье Жанна приехала к двум, с пакетом беляшей и стопкой пустых контейнеров. Младшая сестра Вадима живёт в двадцати минутах от нас, в доме с лифтом, и навещает мать раз в неделю, к обеду.
– Мамуль, я тебе с рынка горяченьких взяла, – сказала она с порога и прошла на кухню в уличных туфлях.
– Хоть кто-то мать покормит по-человечески, – ответила свекровь. – Садись, расскажу, как я тут живу.
Рассказывала она за столом, при всех, пока я разливала суп. Что я хожу за ней с тряпкой. Что подписала полку в холодильнике. Что слушаю под дверью, течёт вода или нет.
– Я с декабря у них, после операции, – сказала Таисия Павловна дочери. – И с декабря как прокажённая. Хлеб от меня прячет, Жанночка. Хлеб!
Жанна засмеялась и посмотрела на брата. Вадим тоже усмехнулся, в тарелку.
– Инга у нас стерильная, – сказал он. – Скоро в скафандре по квартире пойдёт.
– Я бухгалтер, Жанна, а не санитарка, – сказала я и поставила кастрюлю на подставку. – Веду три фирмы, работаю вот за этим столом. И каждые полчаса встаю протирать за твоей мамой. Забери её к себе на месяц. У тебя лифт и третья комната.
– Куда? – Жанна опустила ложку. – У меня Данька ЕГЭ сдаёт через месяц. Ему тишина нужна, а мама телевизор с шести утра включает.
– Тогда давайте наймём сиделку. Приходящую, с девяти до трёх. Она и проследит, и уберёт, и покормит. Я узнавала: тысяча восемьсот в день. Пополам с тобой.
– Дорого, – сразу сказал Вадим. – За такие деньги я сам маме напомню руки помыть.
– Ты не напоминаешь. Ты сам перестал.
– Подожди, Инга, – сказала Жанна. – Ты хочешь к родной матери чужую тётку приставить? Чтобы та её в ванную водила, как маленькую? Мама своими ногами ходит. Ей семьдесят восемь, она после наркоза. Старого человека не переделаешь.
– Руки мыть – это не переделка.
– Это унижение. И денег лишних у меня нет, у нас репетиторы.
– Всё, закрыли тему, – сказал Вадим и постучал ложкой по краю тарелки. – Никаких сиделок, Инга и так дома сидит.
Я села. Про сиделку я больше не заговаривала, ни в тот день, ни потом.
После супа Жанна открыла холодильник, как у себя дома, и вынула контейнер со средней полки. С той самой, где белела полоска с моим именем.
– Ой, паровые. Данька твои котлеты обожает, – сказала она и стала перекладывать их в свою посуду. – Я возьму штук восемь, ты же ещё накрутишь.
Свекровь тем временем резала батон, придерживая его ладонью, и раскладывала ломти по тарелкам. Теми же пальцами она только что ела беляш. В ванную перед обедом она не заходила, я следила.
– Жанна, положи назад, – сказала я.
– Что?
– Котлеты. Это моя еда на неделю. Мне другого нельзя, я индейку на пару делаю отдельно, в своей посуде.
– Тебе восьми котлет для племянника жалко?
– Не жалко. Мне их есть.
Я взяла её контейнер, переложила котлеты обратно и закрыла крышку. Золовка смотрела так, будто я вынула кусок у неё изо рта.
– Мам, ты видела? – спросила она. – Котлеты считает.
– А я тебе что говорю, – ответила свекровь. – Барыня.
Вадим молча доел хлеб, который нарезала ему мать.
Вечером, когда сестра уехала с пустыми контейнерами, муж закрыл дверь спальни и сел на кровать.
– Ты зачем при Жанке про деньги начала? – спросил он. – Она теперь думает, что мы с неё тянем.
– Я предложила пополам. Это и её мать.
– У неё сын поступает. А у нас с тобой никого, нам проще.
– Проще, – повторила я. – Я работаю и убираю за твоей мамой. Жанна привозит беляши.
– И про сиделку забудь. Мама услышала и полдня потом молчала. Ей обидно, что к ней хотят надзирателя приставить.
– Не надзирателя. Помощницу.
– Ей без разницы, как назвать. – Он смотрел на меня снизу вверх. – Инга, я с тобой по больницам ездил, когда тебе диагноз ставили. На стульях в коридоре ночевал. Я хоть раз сказал, что мне тяжело? Теперь болеет моя мать. Потерпи и ты.
– Я терплю с декабря.
– Вот и ещё потерпи. До лета.
Возразить на стулья мне было нечем. Он на них правда ночевал.
В понедельник Таисия Павловна слегла с животом. Два дня она ходила из комнаты в туалет и обратно, и дверь за ней каждый раз оставалась открытой.
– Беляш вчерашний, – определил Вадим. – Жанка на рынке брала. Пройдёт.
– Перчатки на подоконнике, – напомнила я.
Он убрал один раз, в понедельник вечером, и то наполовину. Во вторник я не выдержала и вымыла всё сама, с хлоркой. Иначе мне некуда было бы зайти.
В ночь на четверг скрутило уже меня. Не так, как свекровь, а так, что к трём часам я не могла разогнуться.
– Вадим. Вызывай скорую.
– Может, до утра дотерпишь? Маму разбудим.
– Вызывай.
Фельдшер спросил про хронические болезни. Вадим замялся, и я ответила сама: болезнь Крона, одиннадцать лет, на поддерживающей терапии. Фельдшер перестал писать и велел собираться.
Когда меня выводили, в коридоре показалась свекровь в ночной рубашке.
– Дверь прикройте, дует, – сказала она. – И не топайте.
Первые четыре дня я помню плохо: капельницы, потолок, чья-то рука с градусником. На пятый в палату зашла заведующая отделением, Раиса Ахметовна.
– Инга Сергеевна, посев пришёл, – сказала она и присела на край свободной койки. – Кишечная инфекция. На вашей терапии она и дала обострение. Дома перед этим кто-нибудь болел?
– Свекровь. Два дня, с понедельника.
– Санузел общий?
– Общий. Она за собой не смывает и рук не моет. Убирала за ней я.
Заведующая посмотрела на меня поверх очков.
– Сколько ей?
– Семьдесят восемь.
– Тогда слушайте. Мы вас поднимем, недели за две. Но возвращаться в те же условия вам нельзя. Второй такой раз может кончиться операцией, и это я ещё мягко говорю. Или дома порядок, или вы живёте в другом месте. Мужу передайте дословно.
– Он пока не приходил.
– За пять дней? – спросила она и встала. – Тогда позвоните ему.
Я набрала номер раньше, чем она дошла до двери.
– Инга, я на работе, – сказал муж. – Что-то срочное?
– Врач говорит, это инфекция. Кишечная. И что домой в те же условия мне нельзя.
– Врачи всегда пугают, им так положено. Ты под присмотром лежишь, тебя кормят, капают. А мама дома одна целый день, я с работы к ней бегом.
– Ко мне ты когда придёшь?
– В выходные постараюсь. Тут ехать через весь город, а она суп себе не разогреет.
– Она его тридцать лет другим разогревала.
– Не начинай. Что тебе привезти?
– Зарядку, халат и тапочки. Я в чём была, в том и лежу, а телефон заряжаю у соседки.
– Напиши сообщением, я забуду, – сказал он и отключился.
Я написала. Сообщение он прочитал через четыре часа.
Мама приехала после обеда, электричкой из Сосновки. Ей семьдесят четыре, у неё сумка на колёсиках, а в сумке термос с бульоном и печёные яблоки в фольге.
Прежде чем расстегнуть молнию, она подошла к раковине в углу палаты и вымыла руки. С мылом, до локтей, как перед тестом. Я смотрела на это дольше, чем следовало. Когда я в последний раз видела, чтобы кто-то мыл руки сам, без моей просьбы?
– Вадим был? – спросила мама.
– Нет.
– А что говорит?
– Что мать одну оставить не может. Она без него суп не разогреет.
– А ты, значит, разогреешь. Под капельницей. – Мама налила бульон в крышку термоса. – Инга, я тебя не учу. Но ты скажи ему прямо: или твоя мать едет к Жанне, или я еду к своей. Одно из двух. Пусть выбирает.
– Не скажу.
– Почему?
– Потому что он выберет, мам. – Я взяла у неё крышку. – И я знаю кого. А пока не спросила, вроде как и не выбрал.
Мама ничего не ответила. Достала из сумки яблоко и положила мне на тумбочку.
Муж появился на десятый день, в субботу. Принёс литровую банку, замотанную в полотенце.
– Мама тебе бульон сварила, – сказал он. – Куриный. Полдня у плиты стояла, с её-то ногой.
– Я просила зарядку, халат и тапочки.
– Забыл. Инга, я кручусь один: работа, мать, магазин. Завтра привезу.
– Сядь. – Я подождала, пока он опустится на стул. – Посев показал инфекцию. Ту самую, что была у твоей мамы, только ей досталось легче. Вадим, отвези её домой. На месяц, пока я не встану на ноги. Жанна будет к ней заезжать, как сейчас к нам.
– Куда домой?
– К ней. На пятый этаж. Она уже с тростью ходит, поднимется с передышками.
Он потёр колени ладонями и посмотрел в окно.
– Там люди живут, Инга.
– Какие люди?
– Квартиранты. Жанна сдала, ещё в феврале. Семья с ребёнком, договорились на год.
– В феврале, – повторила я. – А мне ты в марте говорил «до мая». А в апреле «до лета».
– Я думал, ты привыкнешь. Ну куда ей одной на такую верхотуру, сама подумай. Она у нас насовсем. Мы с Жанкой так решили.
– А деньги за квартиру кто получает?
– Жанна. У неё репетиторы, поступление. Маме они ни к чему, она у нас на всём готовом.
На всём готовом. А готовил это «всё» кто? И сиделка при этом была «дорого».
Я взяла банку с тумбочки и вложила ему обратно в руки, вместе с полотенцем.
– Забери.
– Ты чего? Мама старалась.
– Я из её рук больше ничего не ем. Ни здесь, ни дома. Так ей и передай.
– Ты хоть понимаешь, как она обидится? – спросил он.
– Понимаю. Выписывают меня в пятницу. Заберёт меня мама.
Он посидел ещё минуту с банкой на коленях, как с посылкой, которую не приняли. Потом ушёл. Зарядку на другой день так и не привёз.
В пятницу мама довезла меня на такси до подъезда и поднялась со мной на третий этаж. В квартиру заходить не стала.
– Электричка у меня в четыре, – сказала она. – Звони, если что. В любое время.
Дверь в туалет стояла открытой. Это я увидела раньше, чем сняла туфли.
В ванной с раковины исчез мой дозатор с жидким мылом, а в мыльнице лежал тот же кусок. Я взяла его в руку. Сухой, лёгкий, название читается до последней буквы. Пока меня не было, он не похудел ни на грамм.
На кухне свекровь варила кашу в моём синем ковшике. Средняя полка в холодильнике была заставлена её банками, а полоска скотча с моим именем валялась под раковиной.
– Явилась, – сказала Таисия Павловна, не оборачиваясь. – А я думала, ты к матери поедешь, раз тут тебе всё заразное.
– Где моё мыло?
– Под ванной. У меня от него руки чешутся.
– Вы им не мылись. Вы и своим не мылись.
Она бросила ложку в кашу, опустилась на табуретку и заплакала. Сразу, без разгона, в голос.
– Вадик! Вадик, иди сюда, она с порога начала! Я ей бульон варила, а она его назад прислала, как собаке! Я вам мешаю, я знаю. Отвезите меня домой, я там лягу и помру, и никому хлопот не будет!
– У вас дома с февраля квартиранты, – сказала я. – Везти вас некуда, и вы это знаете.
– А ты чужие деньги не считай! Это Жанночке, на репетиторов!
Муж вышел из комнаты в домашнем, с пультом в руке. С работы он отпросился, но встречать меня не поехал.
– Инга, ты пяти минут дома не пробыла, – сказал он. – Мама две ночи не спала после твоей банки. У неё давление.
– А я две недели лежала под капельницами.
– И что, мама виновата? Где написано, что от неё? Может, ты в магазине подхватила. Она руки моет, я сам видел.
Я сходила в ванную, принесла мыльницу и поставила перед ним на стол.
– Потрогай. Этот кусок я положила за десять дней до скорой. Буквы видишь? Им никто ни разу не намылился. Ни она, ни ты.
На мыло он не посмотрел. Смотрел он на мать.
– Таисия Павловна, – сказала я свекрови. – Я из-за ваших рук чуть на операционный стол не легла. Не из-за магазина. Из-за вас.
Плач оборвался. Свекровь схватилась за грудь и стала ловить ртом воздух.
– Ты что несёшь? – Вадим кинулся к шкафчику за каплями. – Она старый человек! Извинись сейчас же.
– Нет, – ответила я и унесла мыльницу на место.
Жанна позвонила через час. Я раскладывала на кухне таблетки по ячейкам: утро, день, вечер.
– Ты что творишь? – спросила золовка вместо «здравствуй». – Мама мне рыдает в трубку. Ты ей сказала, что она тебя чуть не убила?
– Я сказала, что лежала из-за её рук.
– Инга, она после наркоза чайник на плите забывает! Старого человека не переделаешь, я тебе говорила. Его жалеть надо, а не носом тыкать.
– Я пять месяцев жалела.
– Плохо, значит, жалела. Ты же дома сидишь целый день. Тебе трудно лишний раз за ней протереть? Молча, без лекций?
– Приезжай и протри.
– У меня Данька, у него ЕГЭ через неделю! Я и так к вам каждое воскресенье езжу, через весь район.
– Я тебя услышала, Жанна.
– Извинись перед матерью. Вадик из-за тебя между двух огней.
Про квартиру её матери и про то, кому платят квартиранты, я не сказала ей ни слова. Она мне тоже. Я нажала отбой и защёлкнула крышку на ячейке «пятница, вечер».
Вечером Вадим пришёл в спальню мириться. Сел на край кровати, зажал ладони между колен.
– Давай так, – сказал он. – Я сам буду за ней следить. Смывать, дверь закрывать. Мыло твоё верну на место. Ну что ты хочешь, чтобы я мать на улицу выставил?
– Я хочу есть свою еду из своей посуды. И чтобы её никто не трогал.
– Никто не тронет. Я маме скажу.
– Ты пять месяцев обещаешь сказать.
– Теперь по-другому скажу. – Он помолчал. – Только и ты её не дёргай. Она тебя уже боится.
Больничная сумка стояла у шкафа, там, где я опустила её днём. Я подняла её и убрала на нижнюю полку, под пальто, не расстёгивая.
– Разбирать не будешь? – спросил муж.
– Потом.
Он кивнул и пошёл к матери, смотреть с ней сериал. Дверь в туалет по дороге прикрыл. В первый раз с декабря.
Обещания хватило на шесть дней.
В субботу Вадим и правда ходил за матерью по пятам. Смывал, закрывал дверь, дважды сказал «мам, руки».
– Ты мне ещё слюнявчик повяжи, – ответила Таисия Павловна на второй раз. – Отец твой со стыда бы сгорел. Сын мать в уборную провожает, потому что жена велела.
– Мам, я обещал.
– Обещал он. Подкаблучник.
В воскресенье он напомнил один раз. В понедельник промолчал. Во вторник дверь в туалет опять стояла нараспашку, и закрывала её я.
В среду вечером муж сам вышел оттуда и сразу открыл холодильник. Кран в ванной молчал.
– Ты руки помыл? – спросила я из спальни.
– Инга, не начинай. Я на минуту заходил.
– Ты в пятницу обещал.
– Я и делал! Ты слышала, что она мне говорит? Я между вами как между жерновами. Одна плачет, другая сумку не разбирает.
– Сумку ты заметил, – сказала я.
– Заметил. Разбери уже, не в гостинице живёшь.
Я не разобрала.
В четверг он ушёл на работу к восьми. Я до полудня закрывала зарплатную ведомость, а потом поставила на плиту синий ковшик: шесть тефтелей из индейки, на пару, без соли. Обед и ужин.
Свекровь прошла по коридору в туалет. За полгода я научилась слышать всё: стук трости, скрип двери, тишину. Бачок не зашумел. Кран не открылся. Трость застучала в мою сторону.
Таисия Павловна подошла к плите и сняла с ковшика крышку.
– Вы руки мыли? – спросила я.
– Мыла, не мыла. Заладила. – Она вытерла пальцы о халат. – Я этими руками тридцать лет людей кормила, и никто не помер. И ты не помрёшь.
Двумя пальцами она вынула тефтелю, откусила половину и пожевала.
– Несолёное. Как ты это ешь?
Вторую половину она положила обратно. К остальным пяти.
Я выключила конфорку.
– Вадим вас просил мою еду не трогать?
– Просил. Так я не трогаю, я пробую. Хозяйка должна знать, что у неё в доме варится.
– Понятно, – сказала я.
Я сняла ковшик с плиты и вытряхнула тефтели в мусорное ведро, все, вместе с огрызком. Ковшик вымыла, вытерла и понесла в спальню.
Больничная сумка стояла там же, под пальто, застёгнутая. В ней с прошлой пятницы лежали выписка, таблетки на месяц и смена белья. Что тут было собирать? Я добавила паспорт, папку с документами, ноутбук с зарядкой и ковшик. Ушло на это минут десять.
– Ты куда собралась? – Свекровь стояла в дверях спальни. – В больницу опять?
– К маме.
– Надолго?
– Насовсем.
– Из-за котлеты? – Она хохотнула. – Ну барыня. А Вадику обед кто подаст?
– Суп в холодильнике, на верхней полке. Тефтели вы уже пробовали.
– Ты мне не дерзи. Я ему сейчас позвоню, он тебя живо развернёт.
– Звоните.
Я прошла мимо неё в ванную, сняла с кольца два ключа и положила в мыльницу, на сухой кусок с целыми буквами. Потом вызвала такси до вокзала.
Свекровь шла за мной до самой двери и говорила, что так семьи не бросают, что она сыну всю жизнь отдала и что я ещё приползу. Я обулась, подняла сумку и сказала ей:
– Таисия Павловна, плиту я выключила. Дверь в туалет закройте сами.
И вышла.
Вадим позвонил в половине восьмого. Я сидела у мамы на кухне в Сосновке, перед тарелкой гречки.
– Мама сказала, ты ушла с сумкой, – начал он. – И ключи в мыльнице. Это что за цирк?
– Это не цирк. Я ушла.
– Из-за тефтели? Инга, тебе пятьдесят скоро. Она откусила кусок котлеты!
– И положила обратно. После туалета, не помыв рук. Через неделю после моей выписки.
– Я с ней поговорю.
– Ты говорил.
– Ещё поговорю! Возвращайся, сядем втроём, обсудим. Ты мне даже в глаза не сказала. Шестнадцать лет прожили, а ты сбежала, пока я на работе.
– Да, – сказала я. – Сбежала. Я подаю на развод, Вадим.
В трубке стало тихо.
– Ты из-за куска мыла семью рушишь? – спросил он наконец, другим голосом, ниже. – Я тебя одиннадцать лет назад из больницы на руках выносил. По врачам возил, на стульях спал. Я тебя с твоей болячкой не бросил. А ты мою мать бросила, старуху, одну в квартире.
– Выносил. Я помню.
– И что?
– И ничего. Второй раз выносить будет некого.
– А с мамой кто днём останется? Я же работаю!
– Не я, – ответила я и отключила телефон.
Мама ушла закрывать теплицу, и я осталась на кухне одна. Встала, подошла к умывальнику и намылила руки. Смыла, намылила ещё раз. Пальцы не слушались, пена падала мимо раковины. За стеной никто не стучал тростью, и я впервые с декабря ни к чему не прислушивалась.
С того четверга прошло три недели. На развод я подала через мирового судью, слушание будет десятого июля. Вадим ответил одним сообщением: согласия не даст, попросит у судьи время помириться.
Второе сообщение пришло в воскресенье: «Мама спрашивает, куда ты дела синий ковшик. Она днём одна, а греть не в чем. Жанна говорит, могла бы и оставить». За зимними вещами он велел приезжать, когда сам будет дома.
Сказать ему, наверное, надо было в глаза, а не в трубку. Ковшик стоит у мамы на плите.
У неё над умывальником лежит кусок хозяйственного мыла. За три недели он стал вдвое тоньше.
Если зацепил рассказ, ваша подписка на канал поможет в продвижении. Заранее спасибо.
– Можно взять кредит под залог твоей квартиры, – предложил Леша