Мать мерила подоконник в комнате моей дочери. Пядями: большой палец, мизинец, снова большой.
– Шесть пядей, – сказала она. – И окно на юг. Глеб, ты хоть понимаешь, какой свет тут пропадает?
– Мам, такси через сорок минут, – сказал я. – Пойдём, покажу, где у Кекса корм.
Она не пошла. Провела ладонью по стене, по рыжим лисам на сером, и поскребла одну лису ногтем.
– Это флизелиновые обои, баба Римма, они моются, – сказала Тася с порога. – Мы с мамой выбирали. Четыре двести за рулон, мне разрешили.
– Сколько? – Мать обернулась ко мне. – Четыре тысячи за бумажку на стену? Я в хозяйственном в десять раз дешевле видела, и ничем не хуже.
– Это на много лет, – сказал я.
– На много лет, – повторила она и оглядела кровать, письменный стол, полку с книгами. – А Гошу вы куда дели?
– У Гоши своя комната, через стенку, – сказала Тася. – Хочешь, покажу?
– В шесть лет своя комната. – Мать покачала головой. – Девчонке целая комната жирно, а тут ещё и малому отдельную. Второй месяц живёте, а уже баре.
Тася перестала качаться на пятках. Посмотрела на меня, потом на своих лис и ушла в прихожую, к чемоданам.
– Мам, зачем ты так? – спросил я.
– А что я сказала? Правду сказала. – Она вышла следом за внучкой и тут же вернулась с клетчатой сумкой. – Я тебе другое скажу. У меня дома север, перцы тянутся, как нитки. А здесь им курорт.
Из сумки мать вынула поддон: два десятка стаканчиков, в каждом росток с двумя листьями. Примерилась и поставила на Тасин стол. Прямо на альбом для рисования.
– На пробу привезла, – сказала она. – Неделю постоят, пока вас нет. Тебе что, жалко?
Я поднял поддон. На обложке альбома остался мокрый квадрат.
– Рассада едет домой, – сказал я и убрал поддон обратно в сумку. – Сюда ты приходишь кормить кота, утром и вечером. Цветы на кухне, лейка под раковиной. В комнаты заходить незачем.
– Ишь, хозяин, – сказала мать. – Родной матери подоконник пожалел.
– Не подоконник. Это Тасина комната.
– Комната, комната. – Она дёрнула молнию на сумке. – Езжайте уже в свой Калининград. Присмотрю я за вашими хоромами.
В прихожей моя жена Яна застёгивала Гоше куртку и на свекровь не смотрела. Запасные ключи висели на крючке возле двери. Я потянулся их снять, но мать успела первой: сняла сама, взвесила на ладони и опустила в карман пальто.
– Чтоб не забыть, – сказала она.
В среду вечером Тася попросила набрать бабушку по видео: хотела посмотреть на кота. Мы сидели в гостинице вчетвером на одной кровати, на батарее сохли кроссовки, мокрые после моря.
Мать ответила не сразу. На экране качнулась наша кухня, потом появился Кекс мордой в миске.
– Ест хорошо, – сказала мать. – Толстый стал, как подушка. Всё тут в порядке, отдыхайте.
– Баб, а покажи мою комнату, – попросила Тася. – Там кактус на подоконнике. Он не засох?
– Что ему сделается, кактусу. – Камера уехала в потолок. – Не пойду, Тасенька. В коридоре связь пропадает.
За кадром зашуршало, длинно, с треском, будто от стены отдирали что-то большое. Мужской голос сказал: «Мам, снизу тяни».
– Кто у тебя там? – спросил я.
– Стас заехал. Брат твой, если ты забыл. Полку поможет повесить.
– Какую полку? В нашей квартире?
– Глеб, не выдумывай. Кота проведать заехал.
– Мам, покажи Тасину комнату, – сказал я.
– Батарейка садится.
– Покажи. Я просил туда не заходить.
Экран погас. Я набрал снова, потом ещё дважды: абонент был недоступен. Стас сбросил после первого гудка. Через минуту от матери пришло сообщение: «Не командуй. Отдыхайте».
Яна прочитала через моё плечо.
– Зря ты ей ключи дал, – сказала жена.
– Она сама взяла.
– А ты стоял и смотрел.
– Что я должен был сделать? Из кармана у матери вытащить?
– Попросить соседку. Кот бы не возражал.
Ответить было нечем. До самолёта оставалось три дня. Тася купила бабушке на променаде янтарного кота на магните и про кактус больше не спрашивала.
Клеем пахло уже на площадке. Клеем и сырой землёй, как в теплице.
Я открыл дверь своим ключом. В прихожей горел свет, под вешалкой стояли материны тапки, а на плечиках висели два её пальто: осеннее и зимнее.
– Глебушка, вы уже? – Мать вышла из коридора нам навстречу. – А я тут пальцем ничего не тронула. Только Кекса кормила.
В руке она держала кисть. С кисти на ламинат капал клей.
Тася разуваться не стала. Прошла мимо бабушки к своей двери, толкнула её и остановилась.
– Пап, – позвала она. – А лисы где?
Лис не было. По всем стенам шли розовые пионы, каждый с кулак. У окна стоял трельяж, на Тасином столе – железный стеллаж в три яруса с лампами, под лампами зеленели стаканчики. Из-под кровати рядами блестели пустые трёхлитровые банки, а сама кровать была застелена материным покрывалом.
– Баб, а банки чьи? – спросил Гоша.
– Бабушкины, – сказала мать. – Не трогай, побьёшь.
– Римма Васильевна, где вещи ребёнка? – спросила Яна.
– Всё цело, всё у Гоши в комнате, в мешках. Я аккуратно собрала, – ответила мать и вытерла кисть о тряпку. – Яна, не делай такое лицо. Лисы ваши рыжие в глазах рябили, я с ними три ночи заснуть не могла. А пионы спокойные. И бумага дышит, не то что флизелин. Рассаде в самый раз.
– Вы здесь спали? – спросила Яна.
– А где мне спать, на коврике? Мне поливать два раза в день. И кот ваш вредитель: три перца объел, пришлось дверь от него закрывать.
Гоша сбегал к себе и вернулся.
– Пап, у меня дверь до конца не открывается, – сказал он. – Там мешки.
– Дети, на кухню. Мыть руки, – сказала Яна и взяла сына за руку, а Тасю за плечо.
Тася пошла, оглядываясь. Её кактус стоял в коридоре на полу, у самого плинтуса.
Я закрыл дверь, и мы с матерью остались среди пионов вдвоём.
– Кто клеил? – спросил я.
– Стас помог. Мы за два дня управились: в среду содрали, в четверг поклеили. Сегодня я только стык у двери подмазала. Обои на свои купила, с тебя ни копейки не взяла.
– Стас знал, что я не разрешал?
– А кого спрашивать, вы на море. Да никто у неё комнату не отнимает! На недельку, пока рассада окрепнет. Дети и в одной поживут, им вдвоём веселее.
Над столом в стену был вбит гвоздь, на гвозде висел перекидной календарь с котятами. Я перелистнул. На сентябрь её рукой было вписано «закатки», на ноябрь – «балкон утеплить, сказать Глебу».
– На недельку, – повторил я.
– Что ты цепляешься к словам? Ты с дороги, злой. Иди поешь, я суп сварила.
– Завтра к вечеру твоих вещей здесь быть не должно, – сказал я. – Ни банок, ни трельяжа, ни рассады. Обои сниму сам.
– Сниму! Ты их клеил, чтобы снимать? – Мать упёрла руки в бока. – Я в эту квартиру, между прочим, триста тысяч вложила. Кухня ваша на мои деньги стоит. А мне угла нельзя?
– За кухню спасибо. Комната Тасина.
– Заладил. Тасина, Тасина. Она ребёнок, ей где постелили, там и дом.
Стол под стеллажом был новый, я сам его собирал в феврале. Я приподнял крайний поддон: посмотреть, не протекло ли. Под поддоном лежал обрезок серых обоев. Лисой вниз.
Я сдёрнул с кровати покрывало вместе с её подушкой и тонометром и понёс в гостиную.
– Ты что делаешь? – Мать шла за мной по коридору.
– Стелю тебе на диване, – сказал я. – Сегодня спишь здесь. Завтра едешь домой.
– Домой, – повторила она и усмехнулась. – Ну-ну. Утром поговорим.
В свою комнату Тася не пошла. Яна постелила ей у Гоши на полу, на матрасе от старой раскладушки.
Я заглянул к ним, когда сын уже спал.
– Завтра бабушка всё увезёт, – сказал я. – А лис мы купим новых.
– Пап, не надо. Пусть она поживёт. Я у Гоши могу.
– Это твоя комната.
– Она же бабушка. – Тася натянула одеяло до подбородка. – Она сказала, я большая и должна уступать. Ей рассаду поливать два раза в день, а из дома ездить далеко.
– Когда она это сказала? – спросил я.
– Ещё до поездки. Ты за чемоданом в кладовку ходил.
Выходит, поддон с перцами был не на пробу. Пробовала она не подоконник, а нас: сначала внучку, потом меня.
– Бабушка, да, – сказал я. – А комната всё равно твоя.
– Ты на неё кричал.
– Я не кричал.
– Ты говорил, как будто кричишь.
Она отвернулась к стене. В кулаке у неё был зажат янтарный кот: бабушке она его так и не отдала.
В половине восьмого утра в дверь позвонили. Мать открыла раньше, чем я вышел из спальни.
***
На пороге стоял мой брат Стас. Одной рукой он прижимал к животу телевизор в покрывале, под мышкой другой держал скатанную перину.
– Здорово, Глебыч. С приездом, – сказал он. – Принимай, это последнее.
– Чьё последнее? – спросил я.
– Материно. Телевизор и перина. Остальное мы в пятницу перевезли, на рабочей «Газели».
– Стасик, заноси, чего на пороге встал, – сказала мать у меня за плечом.
Я не отошёл.
– Погоди. Что значит «заноси»? Она сегодня едет домой.
– Куда домой? – Стас хмыкнул. – Мы с Кристиной в четверг к ней въехали. От съёмной отказались, ключи хозяйке сдали. Кристина там уже свои шторы повесила. – Он посмотрел на мать. – Мам, ты что, не сказала?
– Не успела, – ответила мать. – Они вечером прилетели, уставшие.
Вот что значило её вчерашнее «ну-ну». Никакой недельки не было.
– То есть ты переехала, – сказал я матери. – Насовсем. В Тасину комнату. А свою квартиру отдала Стасу.
– А что такого? – сказала она. – У Стаса с Кристиной ни кола ни двора, за съёмную ползарплаты отдавали. У меня одна комната. Втроём там как?
– Ты могла спросить, – сказал я.
– Глебыч, не жмись, – сказал Стас. – У тебя четыре комнаты. А мать одна.
Он качнулся вперёд вместе с телевизором. Я выставил руку и упёрся ладонью в покрывало.
– Телевизор едет обратно, – сказал я. – И перина.
– Ты серьёзно?
– Обратно, Стас.
Брат постоял, перехватил телевизор поудобнее. Перину он прислонил к стене на площадке и нажал кнопку лифта.
– Сами разбирайтесь, – сказал он. – Мне машину сдавать.
Лифт уехал. Перина осталась у нашей двери, телевизор Стас увёз с собой.
На кухне Яна стояла над разделочной доской. Нож лежал рядом с сыром, сыр был не тронут: она всё слышала.
– Римма Васильевна, а нас вы спросить не хотели? – сказала она.
– Мать не спрашивает, – ответила мать и села к окну, на табуретку. – Мать решает, как лучше всем. Младшему тесно, старшему просторно. О чём тут спрашивать?
– Ты не спросила, потому что знала ответ, – сказал я.
– Знала. Ты бы упёрся, жена бы тебя накрутила, и Стас ещё год платил бы чужой тётке. – Она разгладила ладонью скатерть. – Значит, так. Дети поживут в одной комнате, вопрос решённый. Не баре. Вы со Стасом в одной выросли и людьми стали. А Тася девочка покладистая, она согласна.
– Тасе десять лет, – сказала Яна. – Она вам на что угодно согласится.
– Яна, я с сыном разговариваю.
Мать повернулась ко мне. Глаза у неё были сухие и ясные, как у человека, который давно всё посчитал.
– Я всю жизнь своё место кому-то уступала, – сказала она. – Свекрови, мужу, вам двоим. Теперь мне уступите. Я к внукам хочу, Глеб. Суп сварю, из школы встречу. Вам же легче будет.
– Суп и школа, – сказал я. – И календарь твой до ноября. А Тася на полу у брата, потому что покладистая. Мам, сегодня до пяти вечера твои вещи отсюда уезжают. К тебе домой, на дачу, решай сама. Ключи оставишь на тумбочке.
– А если не уедут?
– Вынесу сам.
– Вынесешь, – сказала мать. – Мать родную. Ну, посмотрим.
Она встала, достала из сушилки чашку в горошек и налила себе чаю. Чашку эту я видел впервые: она привезла её с собой.
Тасю я нашёл у Гоши. Она сидела на полу между мешками и раскладывала вещи на две кучки: что помялось и что нет. Одеяло с китами лежало на самом дне, под кроссовками.
– Давай помогу, – сказал я.
– Я сама. – Она разгладила на колене футболку. – Пап, а бабушка теперь где будет жить?
– У себя дома.
– У неё дома дядя Стас с тётей Кристиной. Ей там негде.
– Откуда ты знаешь? – спросил я.
– Она сказала. Ещё до поездки. – Тася на меня не смотрела. – Сказала, это секрет, сюрприз для всех. Что ты сначала поругаешься, а потом привыкнешь. Ты всегда привыкаешь.
– Так и сказала?
– Да. Со шторами ты тоже ругался, когда она их у нас поменяла. И с антресолью. – Она свернула футболку вчетверо. – Пап, я не знала, что лис снимут. Я думала, она просто рядом поживёт. Я бы тебе сказала.
– Ты не виновата.
– А кто виноват?
Отвечать пришлось бы про шторы. Я вышел в коридор, поднял с пола кактус и отнёс в Тасину комнату. Сдвинул поддон с перцами и поставил кактус на подоконник, на прежнее место.
К одиннадцати мать слегла. Не на диване в гостиной, а в Тасиной комнате, на голом матрасе, лицом к пионам. На руке у неё была манжета тонометра.
– Глеб, – позвала она. – Подойди.
Я подошёл. Тонометр пискнул и замолчал.
– Давление, – сказала мать. – С утра не было, а теперь вот. Доволен?
– Таблетки где?
– В трельяже, в левом ящике.
Я принёс таблетку и стакан воды. Она выпила, не поднимая головы, и взяла меня за запястье.
– Глебушка, мне туда нельзя. Кристина сказала, две хозяйки на одной кухне не живут. Я там теперь гостья. В своей квартире, понимаешь? Мне шестьдесят четыре года. Куда ты меня, на лестницу?
– К себе домой. Квартира твоя, мам, не Стаса.
– Стас молодой, им жить надо. Я что, родного сына выгоню?
– А родную внучку из комнаты можно.
– Не сравнивай. Тася у отца с матерью, в тепле, в четырёх комнатах. А у Стаса, кроме меня, никого. – Она притянула меня ближе. – Ты старший, Глеб. С тебя всегда спрос больше был. Отец бы видел, как ты мать по часам выселяешь.
Пальцы у неё были сухие и сильные. Вчера они держали кисть. Я стоял и не мог решить, кого мне сейчас жальче: её или девочку за стеной, которая спала на полу и ни разу не пожаловалась.
– Полежи час, – сказал я и высвободил руку. – К пяти твоих вещей здесь не будет.
Мать села. Быстро, без единого оха.
– Тогда слушай. Ключи не отдам. Я остаюсь в детской, а Тася пойдёт к брату. Попробуй выстави родную мать: соседи посмотрят, какой ты сын.
– Мам.
– Всё, я сказала. Мне перцы пикировать, а грунт кончился.
После обеда она уехала в садовый центр: в пальто, с клетчатой сумкой и с нашими ключами в кармане. Тонометр остался лежать на матрасе.
Я набрал Стаса. Он взял с пятого гудка.
– Приезжай к пяти с машиной, – сказал я. – Заберёшь материны вещи.
– Глебыч, машину я сдал. И вообще я в это не лезу, это ваши с ней дела.
– Вещи поедут в её квартиру. Ты там живёшь.
– Слушай, чего ты завёлся? Мать сама предложила. Нам с Кристиной на первый взнос копить, мы только жить начали. А у тебя всё есть. Я тебе, между прочим, два дня комнату клеил. Бесплатно.
– Я не просил, – сказал я.
– Ну вот, уже и не просил. Потерпи до мая, там она на дачу съедет.
– До мая.
– Ну до июня. Мать одна, Глеб. Другой не будет.
В трубке что-то сказала женщина. Стас прикрыл микрофон, но я расслышал: «Спроси, перину они оставят или привезут».
Я нажал отбой.
Яна в гостиной собирала с дивана материно бельё. Сворачивала ровно, уголок к уголку, как чужое.
– Не приедет? – спросила она.
– Нет. Машину он сдал.
– Тогда вызови грузовое и отвези ей сам. Занеси в квартиру, поставь, как стояло. По-людски, Глеб. Это час времени.
Я мог. Деньги на грузовое были, и час был. Но мать завозила всё это тайком, с братом, пока я водил детей смотреть на море. Я хотел, чтобы обратно она везла сама. Чтобы каждую банку запомнила.
– Нет, – сказал я. – Сама привезла, сама и увезёт. И больше ноги её здесь не будет.
– А деньги? – спросила Яна.
– Какие деньги?
– Триста тысяч. Она их теперь всему подъезду предъявит. Я тебе в декабре говорила: не бери. Мы не просили, она сама принесла конверт. На кухню, сказала, чтоб у внуков было не хуже, чем у людей. Ты взял.
– Взял. Нам на гарнитур не хватало.
– Нам не хватало. А она считает, что за эти деньги купила себе комнату. – Яна опустила стопку белья на подлокотник. – И шторы ты ей простил. В старой квартире: пришли с работы, а на кухне висят чужие. Ты сказал: ерунда, тряпки. Вот она и решила, что комнату ты простишь тоже.
– Знаю.
– Я не про неё говорю. Я про тебя.
Спорить я не стал. Достал из кладовки отвёртку, открыл входную дверь, выкрутил винт в торце, провернул ключ на четверть оборота и вытянул личинку замка.
– Пап, ты что делаешь? – Тася стояла в коридоре босиком.
– Замок меняю.
– От бабушки?
– Да.
Она постояла ещё немного, ушла к Гоше и закрыла за собой дверь.
В хозяйственном через дорогу мне подобрали личинку той же длины, с пятью ключами. Через двадцать минут новый замок стоял в двери. Старые ключи к нему не подходили. Матери я об этом не написал.
Выносить я начал в три. Сначала рассаду, пять поддонов.
– Пап, этот не надо. – Тася сняла с последнего поддона один стаканчик. – Этот мой. Баба Римма мне его подарила.
– Когда?
– Сегодня утром. Сказала, вырастет перец, будет мой.
Отнимать я не стал. Она унесла стаканчик к Гоше и прикрыла дверь, чтобы Кекс не добрался.
Поддоны я пристроил на площадке под окном, где батарея и свет. Яна вышла следом со стопкой газет.
– От лифта дует, – сказала она и накрыла перцы. Сказала не мне.
Потом пошли стеллаж с лампами, семь коробок, швейная машинка, ковёр в рулоне, зимнее пальто, тапки. Банок оказалось сорок шесть. Я носил их по две в каждой руке, за горлышки, и они звенели на весь этаж.
– Гоша, не лезь под ноги, – сказала Яна.
– Я считаю, – ответил Гоша. – Пап, а зачем бабе столько пустых?
– Под закатки. На осень.
– А осенью она опять приедет?
Я понёс следующие банки и сделал вид, что не расслышал.
Трельяж я вынес последним. Он не тяжёлый, но створки у него расходятся, и в трёх зеркалах я увидел себя с трёх сторон: взрослый мужик выносит из дома материно зеркало.
– Глеб, – сказала Яна из прихожей. – Может, хоть рассаду оставим до её прихода? Живое всё-таки.
– Там батарея.
– Я не про батарею.
– Я понял, про что ты. Нет.
Чашку в горошек я поставил на верхнюю коробку. Календарь снял с гвоздя и сунул между створками трельяжа. Без десяти пять я закрыл дверь на новый замок.
В пять на этаже загудел лифт. Я стоял в прихожей и слушал.
Сначала было тихо. Потом ключ вошёл в скважину и не повернулся. Вышел, вошёл снова.
– Глеб! – крикнула мать. – Открой! Что у тебя с замком?
Я открыл. Она стояла между банками и стеллажом и прижимала к груди мешок грунта.
– Замок новый, – сказал я. – Старые ключи к нему не подходят. Вещи твои все здесь, ничего не разбито.
Мать оглядела поддоны под газетами, трельяж, перину у стены. Мешок она опустила на пол.
– Ты что же, пока я за землёй ходила? – спросила она. – В спину?
– Я утром сказал: до пяти.
– Сказал он. – Она повернулась к лифту, к соседским дверям. – Ты мать на лестницу выставил! Люди добрые! Родной сын!
Из лифта вышел сосед из квартиры напротив, с таксой на поводке. Он боком прошёл между банками, такса обнюхала перину.
– Вот, полюбуйтесь, – сказала ему мать. – Вырастила.
Сосед кивнул неизвестно кому и скрылся за своей дверью.
Мать присела на край коробки. Внутри звякнуло стекло.
– Я вас двоих на ноги поставила, – сказала она уже тише. – Триста тысяч тебе отдала, последние, с книжки. А ты меня как кошку.
– Деньги я верну. Частями, с каждой зарплаты.
– Не нужны мне твои части! Мне жить негде!
– У тебя есть квартира, мам. Твоя, – сказал я.
– Там Стас.
– Это ты решила, не я.
Дверь за моей спиной открылась. Тася протиснулась мимо меня с табуреткой, поставила её возле бабушки, сходила ещё раз и принесла стакан воды.
– Баб, пересядь, – сказала она. – На коробке неудобно.
– Вот. – Мать пересела, взяла стакан и посмотрела на меня. – Ребёнок понимает. Запомни, Тасенька, как твой отец с бабушкой обошёлся. Вырастешь, и ты его так же.
Я собирался сказать: больше не приходи. Тася стояла рядом и держала табуретку за ножку, чтобы не шаталась. Я сказал другое.
– Приезжать будешь раз в месяц, в последнее воскресенье. По звонку. Без ключей, без сумок и без ночёвок. В Тасину комнату – если Тася сама позовёт.
– Условия он мне ставит. Матери.
– Да. Других не будет. Тася, иди домой.
Тася не пошла. Она села на корточки возле поддонов и стала поправлять газеты.
Стасу мать позвонила сама. Он приехал через сорок минут. На «Газели».
– Ну ты и зверь, Глебыч, – сказал брат, проходя мимо с трельяжем.
Я придержал ему дверь лифта.
– Перину тоже грузить? – спросил он у матери.
– Всё грузи. Нашего здесь ничего не останется, – ответила она.
Возили в три захода. Мать командовала: поддоны не наклонять, банки вниз, машинку сверху. Газеты она подняла, пересчитала стаканчики и ничего не сказала. Может, не заметила.
В лифт она вошла последней, с чашкой в горошек в руке.
– Баб, подожди. – Тася вытащила из кармана янтарного кота. – Это тебе. Из Калининграда.
Мать взяла кота, повертела и опустила в карман пальто. Туда, где лежали старые ключи.
– Спасибо, Тасенька, – сказала она. – Хоть кто-то в этом доме человек.
На меня она не посмотрела. Двери закрылись.
Я вернулся в Тасину комнату и сел на голый матрас. Пионы шли по стенам ровно, стык в стык: клеить мать умела всегда. Над столом осталась дырка от гвоздя, пахло землёй. Комната была свободна. За стеной моя дочь расстилала на полу матрас от раскладушки.
Прошёл месяц. Пионы я снял в первые же выходные, под ними оказалась голая стена в старом клею. Тех лис в магазине уже не было: партия кончилась. Тася выбрала серые, без рисунка. Сказала, ей всё равно.
Мать приезжала один раз, в последнее воскресенье апреля. Позвонила снизу, поднялась без сумки. Час просидела на кухне в плаще, к чаю не притронулась, к Тасе не заглянула. Мои переводы она принимает и не отвечает.
Стас с Кристиной так и живут в её комнате. Мать спит на кухне, на угловом диване, там же у неё рассада, на подоконнике в два яруса. Родне она рассказывает, что старший сын выставил её на лестницу вместе с перцами.
В мае Тасе одиннадцать. Она спросила, можно ли позвать бабу Римму на день рождения с ночёвкой. Я пока не ответил.
Может, и перегнул. На Тасином подоконнике стоит стаканчик с перцем. Подоконник она перемерила пядями, как бабушка: у неё вышло девять. Поливаю перец я, по утрам, пока дочь в школе.
Если зацепил рассказ, ваша подписка на канал поможет в продвижении. Заранее спасибо.
Проснувшись ночью, Инна поняла, что мужа дома нет. А потом нашла его в очень интересном месте