Мать начала выпроваживать Вику из квартиры на девятый день.
— Езжай, Вика, хватит тут половицы топтать, — Людмила Егоровна стояла у кухонного стола и заворачивала пирожки в фольгу. — Я уже до кухни без твоей руки дохожу, уколы мне медсестра из поликлиники ставит, за хлебом соседка сбегает. А у тебя ребёнок дома брошенный.
— Не брошенный он, мам, а с родной бабушкой, — Вика стаскивала с балкона высохшие колготки. — Нина Аркадьевна его с рождения на руках таскала. Петька у неё как дома.
— Родная бабушка, говоришь. Я тебе три вечера подряд твержу: позвони ей нормально, поговори. И что? Два слова через зубы — и трубку кладёт. Нормальная бабка внуком хвастается, рассказывает, что он ел да какое кино смотрел. А эта будто повинность отбывает.
— Она после смерти Петра Сергеевича вообще неразговорчивая стала, ты же знаешь. Я привыкла.
— Привыкла, — мать прижала фольгу ногтем. — Я вот что скажу: когда у человека в телефоне одно «всё нормально», у него дома обычно ненормально. Костя твой когда с вахты приедет?
— Через две недели, если не задержат. У них монтаж до середины месяца, потом неделя на сдачу объекта. Нижневартовск, мороз под сорок, вагончики. Зато деньги живые, кредит за машину мы к лету закроем.
— Деньги живые, а мужик мёртвый от такой работы, — вздохнула Людмила Егоровна и сунула дочери пакет. — Билет на вечер возьми, утром уже в Перми будешь. И первым делом — к Нине, забирай Петьку домой. Каникулы у него до пятнадцатого, успеешь ещё блинов напечь.
— Я и так собиралась. Мам, ты точно одна справишься?
— Я воспаление лёгких перележала, а не ногу потеряла. Езжай.
В Перми Вика сошла с поезда в половине девятого утра. Январь стоял сухой и злой, над вокзальной площадью висел морозный пар, таксисты топтались у машин и хлопали рукавицами.
Вике не терпелось вернуть сына домой — в его комнату, к его хомяку и конструктору.
Сначала она поехала по магазинам.
Холодильник дома стоял пустой, в морозилке лежали одни пельмени, и Вика набрала всего с запасом: курицу, фарш, сметану, печенье, которое Петька ел горстями.
Телефон сел ещё в первом гипермаркете, пока она сверяла список.
Вика решила управиться за один раз, чтобы потом не отвлекаться от сына. Пока таскала пакеты, выгружала их дома и раскладывала продукты по полкам, прошло больше двух часов.
Предупредить свекровь она так и не успела. Заявится без звонка — тем и обрадует.
Дверь открылась сразу, без «кто там». В прихожей пахло так, что Вика невольно отступила на полшага: перегар, табак, несвежая капуста.
Нина Аркадьевна стояла в растянутой кофте, держась за стену.
— О-о, явилась, — протянула свекровь. — Проходи, коли пришла.
На кухне за столом сидел сосед с первого этажа, Валерка, в майке и спортивных штанах.
Стол был засыпан шелухой от семечек, посреди стояла початая бутылка, рядом — два стакана и блюдце с нарезанным салом.
— Нина Аркадьевна, что это? — Вика так и осталась в пуховике. — Еще только полдень.
— Полдень, — свекровь шумно опустилась на табурет и сгребла ладонью шелуху. — Мне, Викуля, часы не указ. Я на пенсии, я своё отработала. Тридцать два года в школьной столовой у плиты, с пяти утра котлы. Теперь имею право культурно отдохнуть.
— Нина Аркадьевна культурная женщина, — вставил Валерка. — Мы без шума, музыку не включали.
— Где Петя? — Вика обвела кухню взглядом, потом шагнула в комнату.
Диван стоял разложенным, постель не убрана, на покрывале валялась мужская куртка. Детских вещей не было нигде: ни рюкзака, ни кроссовок в прихожей, ни зарядки от планшета.
— Я спрашиваю: где мой сын?
— Да не кричи ты в чужом доме, — свекровь щёлкнула семечкой. — Жив твой сын, цел, не съели.
— Я пока не кричу. Я хочу знать, где девятилетний ребёнок, которого я вам на руки отдала.
— А я, может, не хочу тебе докладывать, — Нина Аркадьевна подняла на неё мутные глаза. — Ты мне кто? Ты мне невестка, и то по бумажке. Сына моего обженила, квартиру с ним взяла, на вахту его загнала. И ребёнка этого ты, милая, нагуляла, а Костька по доброте своей записал на себя. Весь город знает, одна я молчу.
В глазах у Вики потемнело. Она смотрела на женщину, которая восемь лет вязала Петьке носки в полоску.
На каждый его день рождения она ставила на стол торт с тремя слоями крема и плакала, потому что внук похож на деда.
— Вы сами-то слышите, что говорите? — Вика с трудом заставила себя не повышать голос. — Петю Петром назвали в честь вашего мужа. Вы же за столом тогда сказали: наша кровь, Самохинская порода. Это вы сказали, не я.
— Я много чего говорила по молодости, — буркнула свекровь.
— Какая молодость, вам шестьдесят четыре. Валерий, вы идите домой, пожалуйста. У нас семейный разговор.
Сосед поднялся, забрал из комнаты куртку и ушёл, не прощаясь. Вика закрыла за ним дверь и вернулась на кухню.
— Нина Аркадьевна, последний раз спрашиваю по-человечески. Куда вы дели моего ребёнка?
— В деревню отправила, — свекровь махнула рукой куда-то за окно. — К Тоне, к Антонине, подруге моей. Култаево, второй дом от магазина. Чего ты вытаращилась? Воздух там свежий, корова, девчонка-внучка — ему ровесница. Ребёнку польза, а мне покой. Он тут ныл с утра до ночи: бабушка, пойдём на горку, бабушка, покажи, как пельмени лепить. У меня голова от него трещала.
— Он вам мешал, — выговорила Вика. — Внук вам мешал отдыхать.
— Мешал, — спокойно подтвердила Нина Аркадьевна и снова налила себе в стакан. — Я два года как одна. Пётр мой лёг вечером на диван и не встал, а я с тех пор в четырёх стенах с телевизором. Никому я не нужна, Викуля. Ни сыну, который по вахтам шатается, ни тебе. Так хоть Валерка придёт, посидит, поговорит.
— Вы когда с ней связывались? Когда вы Петю отдали?
— Дня четыре назад, может, пять. Она сама позвонила, узнала, что мальчишка у меня до пятнадцатого, и предложила. Я и обрадовалась.
Вика ничего не ответила. Она вышла на лестницу, спустилась во двор и вызвала такси. В машине попросила у водителя зарядку для телефона.
— Култаево, второй дом от магазина, — сказала она водителю. — Побыстрее, если можно.
— Быстрее не получится, трасса скользкая, — отозвался тот, немолодой и спокойный. — Минут тридцать пять. Вы, девушка, дышите. У вас лицо такое, будто вы от кого-то убегаете.
— Нет. Я за сыном еду.
Дорога тянулась белая, с сизыми елями по обе стороны. Вика смотрела в окно и всё никак не могла сложить одно с другим. Нина Аркадьевна тридцать два года проработала в столовой при школе на Гайве, варила суп на четыреста детей и ни разу не брала бюллетень. В доме у неё всегда пахло выпечкой, на подоконнике стояла герань в трёх горшках, а Пётр Сергеевич чинил соседям утюги и мясорубки. Когда он умер от обширного инфаркта, свекровь полгода носила чёрный платок, не включала телевизор и каждое воскресенье ездила на Северное кладбище с тряпкой и ведром. Костя тогда возил её, уговаривал пожить у них, предлагал сдать её квартиру. Нина Аркадьевна отказалась: мол, у вас своя жизнь, у меня своя. Её телефонные «всё нормально» никто не проверял. Вика работала в аптеке в две смены, Костя мотался по вахтам, Петька ходил в школу и на хоккей.
У второго дома от магазина Вика расплатилась, вышла и вдохнула морозный воздух так глубоко, что заломило зубы. Во дворе, за невысоким штакетником, двое катали снежный ком — уже выше колена, облепленный жёлтой травой. Её Петька в своей синей куртке толкал этот ком плечом, а девочка в розовой шапке командовала, куда рулить.
— Петь! — позвала Вика.
Сын выпрямился, секунду смотрел на неё, не веря своим глазам, потом бросил ком и побежал к калитке, увязая в снегу.
— Мам! Ты же пятнадцатого! Мам, у них корова, её Зорька зовут, и телёнок! Меня дядя Саша доить учил, у меня не получается, у меня руки неправильные! А ещё мы с Дашкой снеговика делаем, он будет мне по шею!
— Подожди, подожди, — Вика присела и обхватила его, холодного и мокрого. — Как ты здесь оказался? Почему мне не позвонил?
— Бабушка Нина сказала, что тебе нельзя говорить, потому что ты в поезде расстроишься. А тётя Тоня мне сказала, что можно, только мой телефон у бабушки остался, она его в тумбочку убрала. Я у Дашки на планшете играл.
Из дома вышла женщина лет шестидесяти, в телогрейке поверх халата; из-под платка выбивалась седая прядь.
— Вы, стало быть, Виктория, — сказала она, подходя. — Антонина Власовна. Не серчайте на меня, Христа ради.
— Я мать Пети, — Вика поднялась и отряхнула колени. — Я только что от Нины Аркадьевны. Я всё видела.
Антонина Власовна долго смотрела на неё с сочувствием, потом взяла за рукав.
— Пойдёмте в дом, чаю налью, вы с лица белая. Петька, вы с Дашкой катайте, не лезьте на поленницу.
На кухне было жарко, на печке стоял чугунок. Хозяйка поставила перед Викой кружку и села напротив.
— Это я затеяла, не она. Нину я с двадцати лет знаю, мы с ней в поварском училище за одной партой сидели. Позвонила после Нового года поздравить. Слышу — говорит как-то не так, а на третьей минуте рассказывает мне про этого Валерку, хвалится, что не одна вечерами. Я спрашиваю: «Нина, ты чего?» А она: «Тоня, у меня внук до пятнадцатого, я с ним с ума сойду». Тут меня и кольнуло.
— И вы предложили забрать его.
— Предложила, — Антонина Власовна поправила на столе клеёнку. — Говорю: отправляй мальчишку ко мне, у меня внучка такая же, Дашка, ей скучно одной до школы. Вам, Виктория, я звонить не стала, и совесть меня за это не гложет. Нина мне подруга сорок лет. Опозорить её перед невесткой — последнее дело, после такого обратно уже не сошьёшь. Я думала, вы приедете пятнадцатого, я привезу вам мальчика чистого, румяного, с банкой молока — и всё.
— Он у вас пять дней. Не плакал?
— В первый вечер носом хлюпал, спрашивал, почему бабушка его отослала. Я сказала: бабушка заболела, а в деревне веселее. Он поверил и успокоился. Ел хорошо, спал на печи, с моим дядей Сашей в хлев ходил. Мужик он у меня молчаливый, а с твоим Петей разговорился, трактор ему показывал.
— Спасибо вам, — Вика накрыла её руку ладонью. — Не знаю, что я нашла бы сейчас в той квартире, если бы вы его не забрали. Там диван разложен, а на нём чужая куртка.
— Вот и я о том, — Антонина Власовна поджала губы. — Нина хоронит себя заодно с Петром. В одиночку ей этого не вытянуть, нужна родня, и не по телефону, а рядом. Вы мужу-то скажете?
— Скажу. Сегодня же.
— Только не в упрёк ей, а в помощь. Он сын, ему решать.
Домой они вернулись к пяти. Вика наполнила ванну, отправила Петьку мыться, сварила макароны с сосисками и только после девяти, когда сын уснул, прижав к себе банку с хомяком, набрала мужа. Костя ответил сразу, в трубке гудел ветер.
— Вик, ты чего не спишь? Доехала нормально? Как твоя мама?
— Мама поправляется, сама меня и выпроводила. Костя, я забрала Петю из деревни. Из Култаева, от Антонины Власовны.
— Из какой деревни? — переспросил он. — Он же у матери.
— Был у матери. Твоя мать отдала его подруге, чтобы он ей не мешал пить. Прихожу к ней: день на дворе, она пьяная, на столе бутылка, по всей кухне семечки, сосед Валерка в майке. Она заявила, что я Петьку нагуляла, а сама имеет право культурно отдохнуть.
Костя долго молчал. Было слышно его дыхание и лязг железа за спиной.
— Я знал, — сказал он наконец. — Не так, но знал. В ноябре приезжал, а у неё в кладовке пустые бутылки стоят, штук шесть. Я спросил, она говорит: соседи заходили, помянули отца. Я поверил, потому что поверить легче.
— Костя, ей шестьдесят четыре, а она уже утром наливает. Она внука из дома выставила. Я теперь её на порог не пущу, и ты меня не уговоришь.
— Я и уговаривать не буду, ты что. Петьку к ней больше ни на час. — Он помолчал. — Сдам объект, семнадцатого буду дома. Придётся устроить её в лечебницу, Вик. В нормальную наркологию, по-человечески, с договором, а не в какой-нибудь подвал. Сама она не справится, это уже видно. Будет кричать, что я её сдаю, обзовёт предателем — пусть. Уж лучше год слушать её ругань, чем через год поехать к ней на Северное с тряпкой и ведром, как она ходила к отцу.
— Я поеду с тобой, помогу её уговорить.
— Нет, — твёрдо сказал Костя. — Я сам. Ты и так наслушалась. Твоё дело — ребёнок. Как он вообще?
— Спит. Весь вечер рассказывал мне про корову Зорьку, просится летом обратно. Говорит, у него руки неправильные и доить он не умеет.
— Руки у него нормальные, — Костя коротко усмехнулся. — Вик, спасибо, что поехала и нашла. Я бы тут с ума сошёл.
— Я мать. Куда бы я ещё поехала.
За окном над Пермью мёрз январь. На кухне остывала третья чашка чая. Вика вымыла посуду, выключила свет и пошла в комнату поправить сыну одеяло.
Муж с его мамой год обманывали меня. Жуткая тайна свекрови.