– Тая, ноги подбери, мне не пройти, – сказала свекровь и включила в прихожей свет.
Лампочка у нас висела прямо над подушкой. Глаза мне открывать не пришлось: свет прошёл сквозь веки.
– Римма Аркадьевна, без десяти шесть, – сказала я. – Мне вставать в семь.
– А мне в туалет сейчас. Я через ваш аэродром каждое утро боком хожу.
Аэродромом она называла наш диван. В разложенном виде он съедал прихожую от стены до обувной полки, оставалась щель в полторы ступни. Спали мы головой под вешалкой, ногами к входной двери.
Муж рядом натянул одеяло на макушку.
– Вадик, вставайте оба, – сказала ему мать. – Постель убрать, диван сложить. Люди ходят, а тут простыни на проходе. Мама сейчас с палочкой пойдёт и запнётся.
– Мам, ну рано же, – сказал Вадим из-под одеяла.
– Кому рано, а кому давление мерить. Тая, я к кому обращаюсь?
Я села. С вешалки мне на плечо съехал рукав её пальто.
– И наволочку смени, серая уже, – добавила свекровь. – Раз в коридоре спите, так хоть бельё кипяти. С ботинок же всё на подушку летит.
– В коридор нас положили вы, – сказала я.
– Я положила? Я о матери думала. Старому человеку нужна комната, а не проходной двор. А вы молодые, вам где упал, там и сон.
Из большой комнаты подала голос баба Клава, бабушка мужа:
– Римма, не шуми. Дай девке доспать.
– Мама, лежи, без тебя разберёмся, – ответила свекровь.
Я встала на диване на колени, дотянулась до выключателя и погасила свет.
– До семи здесь спальня, – сказала я в темноте. – В семь сложу.
– Спальня, – повторила свекровь. – В коридоре у неё спальня.
– Спальня у вас, Римма Аркадьевна. Наша бывшая, с дверью. И ещё целая квартира на Гагарина.
– Ты мою квартиру не трогай. Там трубы меняют, там жить нельзя.
Трубы у неё меняли третий год, и третий год она жила у нас. В квартире, которую баба Клава подарила Вадиму ещё до нашей свадьбы.
– Вадик, ты слышишь, как она со мной разговаривает? – спросила свекровь.
– Тай, ну встань, чего ты, – сказал муж. – Тебе всё равно на смену.
Я легла обратно и подтянула колени к животу. Ровно настолько, чтобы прошёл один человек.
Свекровь постояла надо мной, потом протиснулась вдоль полки. В туалете щёлкнул шпингалет.
– Спальня у неё, – сказала она уже из-за двери. – Ничего. Будет вам скоро спальня.
Следом из комнаты вышла баба Клава. Палочку она ставила в щель осторожно, на ощупь, и свет зажигать не стала.
– Спи, спи, – шепнула она и погладила меня по ноге через одеяло. – Я мимо.
В одиннадцать я стояла за кассой в аптеке на Чапаева и отсчитывала сдачу женщине в берете. В кармане халата зажужжал телефон. Звонила баба Клава.
– Тая, ты? – спросила она, хотя сама набрала мой номер. – Кефир кончился. Возьми однопроцентный, только не как в прошлый раз, тот кислый.
– Возьму, баб Клав. Вы белую таблетку после завтрака выпили?
– Выпила, выпила. Ну всё, работай.
Отбой баба Клава не нажимала никогда. Она клала телефон на подоконник экраном вниз и считала, что разговор окончен. Обычно я слушала, как она шаркает к креслу, и сбрасывала сама.
В этот раз шарканье стихло, и в трубке заговорила свекровь. Не со мной.
– Эля, в субботу и приезжайте, чего тянуть, – сказала Римма Аркадьевна где-то в глубине комнаты. – Что значит неудобно? Родня. Детей в большую комнату, там диван, и раскладушка встанет.
Женщина в берете постучала ногтем по блюдцу для мелочи.
– Девушка, сдачу-то дадите? – спросила она.
Я высыпала ей монеты, не считая, и прижала телефон плечом.
– Тайка? – Свекровь засмеялась. – Тайка подвинется. Она у нас привычная. Вадику я вечером сама скажу, ты ему не звони.
– Римма, кто приедет-то? – спросила рядом баба Клава.
– Никто, мама. Сиди.
– Вы мне десять рублей лишних дали, – сказала женщина в берете и показала ладонь.
– Оставьте себе, – ответила я.
Отбой я нажала сама и тут же набрала мужа. Гудки шли долго, потом включился автоответчик: в сезон Вадим на работе трубку не берёт.
Эля приходилась ему двоюродной сестрой, племянницей его покойному отцу. Детей у неё было двое, а до субботы оставалось три дня.
Вечером я поставила кефир в холодильник и не стала ждать, когда мне сообщат.
– Римма Аркадьевна, кто приезжает в субботу? – спросила я.
Свекровь резала батон и ножа не остановила.
– Мама, ты разболтала?
– Я? – Баба Клава подняла голову от тарелки. – Я сама ничего не знаю. Мне сказали: сиди.
– Неважно, откуда, – сказала я. – Кто?
– Эля с ребятами. Хозяйка у неё квартиру продаёт, дала десять дней на сборы. Не на вокзале же им жить.
– А жить они где будут? – спросила я.
– Здесь. Где ещё.
Хлопнула входная дверь. Вадим вошёл на кухню прямо в рабочей куртке, от него пахло резиной: в конце октября у них на шиномонтаже очередь стояла до угла.
– Вот и Вадик, – сказала свекровь. – Сынок, Эля с детьми в субботу приедет. Родня поживёт у вас, ничего с вами не сделается.
– У нас? – Он посмотрел на меня, потом на мать. – Мам, а куда?
– Я всё продумала. Эля с ребятами в большую комнату. Маму в прихожую, на ваш диванчик, она маленькая, ей хватит. А вы на кухню. Матрас надувной Эля привезёт.
– На пол? – спросил Вадим.
– На матрас. Потеснитесь, не баре. Разговор окончен.
– А меня спросить? – сказала я.
– А тебя чего спрашивать. Ты скажешь «нет», а дети на улице.
Баба Клава отодвинула кефир.
– Мне не привыкать, – сказала она. – Я в молодости три зимы на сундуке спала. Подвинусь.
– Вот, – сказала свекровь. – Человеку восемьдесят семь, а не капризничает.
– Вадим, – сказала я. – Скажи что-нибудь.
Он расстегнул куртку до половины и застегнул обратно.
– Тай, ну на две недели. Найдёт она съём и уедет. Это же дети. Куда их?
На холодильнике у нас висел аптечный календарь с ручкой на верёвочке. Я откинула октябрь и обвела пятнадцатое ноября. Потом обвела ещё раз, чтобы продавилось до декабря.
– Две недели, – сказала я. – С первого по пятнадцатое. Шестнадцатого Элины сумки стоят на площадке. Я не шучу, Римма Аркадьевна.
Свекровь наконец положила нож.
– Ты тут сроки не ставь, – сказала она. – Квартира моего сына. Ему её бабушка подарила, ещё до тебя. А ты здесь прописана – и скажи спасибо.
– А я ему кто?
– Жена. Сегодня жена, завтра нет.
– Мам, ну зачем ты так, – сказал Вадим.
– А что я такого сказала? Правду.
– Римма, прикуси язык, – сказала баба Клава.
Я обвела пятнадцатое в третий раз. Ручка прорвала бумагу.
В субботу Эля приехала на «Газели». На две недели она привезла телевизор, мультиварку, два самоката и фикус в ведре.
– Ой, тесненько у вас, – сказала она с порога. – Тёть Римм, ты говорила, двушка большая.
– В тесноте, да не в обиде, – ответила свекровь. – Заноси.
Вадим с водителем таскали баулы. Матвей, десяти лет, сразу нашёл розетку для планшета. Шестилетняя Соня встала посреди прихожей и смотрела на нашу кошку Шпроту, а Шпрота с обувной полки смотрела на неё.
– Тая, пароль от вайфая какой? – спросила Эля. – Матвею уроки делать.
– На роутере написан.
– А кошка линяет? У Сони от шерсти глаза чешутся. Её можно куда-нибудь на время?
– На балкон можно, – сказала свекровь.
– Кошка живёт здесь девять лет, – сказала я. – Она никуда не пойдёт.
– Ну я же просто спросила, – сказала Эля и понесла фикус в большую комнату.
Квартира у нас двухкомнатная: большая комната с балконом, маленькая спальня с дверью и кухня в шесть метров. В спальне жила свекровь, в большой до этой субботы – баба Клава.
Бабу Клаву переселяла я. Перенесла подушку, ватное одеяло, тонометр и коробку из-под чая, в которой лежали её таблетки. Коробку поставила на холодильник, повыше от детей.
Баба Клава села на наш диван в прихожей и потрогала сиденье ладонью.
– Ничего, – сказала она. – Зато до уборной два шага.
– От двери дует, баб Клав. Я вам валик под косяк положу.
– Положи. Я и на сквозняке спала.
Из комнаты выглянула Эля.
– Тая, а шкаф в комнате можно освободить? Нам вещи некуда.
– В шкафу мои вещи и Вадима, – сказала я.
– Ну вот я и говорю. Вам же на кухне шкаф не нужен.
Наши вещи я сложила в два пакета и засунула под кухонный стол. Папку с документами вынула из шкафа последней и убрала на антресоль, в кошачью переноску. Больше в квартире не осталось места, которое было бы только моим.
В одиннадцать мы с Вадимом надули матрас и втиснули его между столом и холодильником. Ноги у нас ушли под табуретки.
– Две недели, – сказал Вадим в потолок. – Тай, ну правда, две недели.
В полночь на кухне зажёгся свет. Эля перешагнула через мои колени и открыла холодильник. Дверца прошла в ладони от моего лица.
– Ой, я тихонько, – шепнула она. – Соне йогурт.
Через неделю я знала, сколько за ужин съедают семь человек, потому что в магазин по-прежнему ходила одна. В пятницу я принесла со смены два пакета и на пороге большой комнаты остановилась.
На Эле был мой халат. Синий, махровый, он всегда висел в ванной на крайнем крючке.
– Тая, ты не против? – спросила Эля. – Мой в стирке.
– Против.
– Ну я уже надела. Завтра верну.
Ужинали в большой комнате, за столом-книжкой: на кухне семеро не помещались. Эля подцепила сосиску вилкой и показала свекрови.
– Тёть Римм, опять эти. Я же говорила: дети едят только молочные.
– И сыр бери нормальный, а не этот пластилин, – сказала мне свекровь. – Гости в доме.
– Гости на вторую неделю ходят в магазин сами, – сказала я.
– Ты детей куском попрекаешь, – сказала свекровь. – Дожили.
– Тай, ну не начинай, – попросил Вадим.
Матвей отодвинул тарелку и повернулся к свекрови.
– Баб Римм, а почему мы не у тебя живём? – спросил он. – У тебя же там всего один дядька с овчаркой. Мы с мамой заходили, там комната большая.
Стало слышно, как Соня жуёт.
– Матвей, ешь, – сказала свекровь.
– Какой дядька? – спросила я.
Эля положила вилку.
– Жилец. Тёть Римм, а Тая что, не в курсе?
– Жилец где? В квартире, в которой трубы меняют? – спросила я.
– Какие трубы? – Эля даже засмеялась. – Там всё нормально, там ремонт свежий. Я туда сама просилась, когда нас хозяйка попросила съехать. Тётя Римма сказала: занято, человек платит.
– Сколько платит?
– Не твоё дело, – сказала свекровь.
– Пятнадцать тысяч, – сказала Эля. – И то со скрипом.
– Двадцать три, – сказал Вадим в тарелку.
Эля развернулась к свекрови вместе со стулом.
– Сколько? Ты мне говорила пятнадцать! Я за двушку на окраине двадцать отдавала, а тут однушка!
Я смотрела на мужа. Уши у него стали красные.
– Ты знал, – сказала я.
– Мама просила не говорить. Сказала, ты считать начнёшь.
– Начну. Третий год я слушаю про трубы. Половину этого срока – лёжа в прихожей.
Свекровь выпрямилась.
– И что? Моя квартира, хочу и сдаю. На одну пенсию ты сама проживи. Я на старость откладываю, на вас надежды никакой. И одной мне там после Толи стены давят.
– Римма, – сказала баба Клава. – Это правда, про жильца?
– Мама, ешь.
Я достала из кармана чек, длинный, как шарф, и положила его перед свекровью, между хлебом и салатом.
– Это за сегодня, – сказала я. – Больше я на этот стол не покупаю. С завтрашнего дня гостей кормит тот, кому платит жилец. Я беру продукты на себя, на Вадима и на бабу Клаву.
– Тая, ты чего? – спросила Эля. – Дети-то при чём?
– Дети ни при чём. При чём их двоюродная бабушка с квартирой.
– Мама, ты слышала? – Свекровь отодвинула чек мизинцем, как дохлую муху. – Она ребят с довольствия сняла.
– Слышала, – ответила баба Клава. – Я и про трубы слушала. И верила.
Ночью мы лежали на матрасе и разговаривали шёпотом. Над головой гудел холодильник.
– Почему ты молчал? – спросила я.
– А что бы изменилось? Она бы всё равно не уехала. Только ругались бы каждый день.
– Мы и так ругаемся каждый день. Просто ты в это время на работе.
– Тай, это же мама. Она после отца одна боится.
– Одна боится, а жильца с овчаркой не боится.
Вадим помолчал. Потом повернулся на бок, и матрас подо мной просел.
– Давай снимем что-нибудь, – сказал он. – Вдвоём. Сезон закончится, я посчитаю. Однушку потянем.
– Хорошо придумано. Твоя мать будет сдавать, а мы с тобой снимать.
– Я серьёзно.
– И я серьёзно. Я здесь обои клеила и ванну меняла на свои отпускные. Уйду на съём – значит, она права и я тут никто.
Денег на съём нам бы хватило. Не хватало другого: я не могла уйти и оставить ей правоту.
В прихожей зашаркали. Щёлкнул выключатель, и на пороге кухни встала баба Клава в ночной рубашке, с кружкой в руке.
– Господи, – сказала она и посмотрела на наши ноги под табуретками. – Как щенки под столом.
– Баб Клав, вам воды? – спросила я и села.
– Сама налью. – Она дошла до крана, придерживаясь за плиту. – Меня на сундук свекровь положила. Деверь с семьёй приехал, она и говорит: Клавдия, подвинься. Я подвинулась. Думала, на месяц.
– А вышло? – спросил Вадим.
– Три зимы. В сенях. – Баба Клава отпила и поставила кружку в раковину. – Там тоже от двери дуло.
– Ба, ну сейчас-то не сени, – сказал Вадим. – Сейчас на две недели.
– Так и мне говорили: на месяц.
Свет она за собой погасила. Палочка простучала по коридору, скрипнул наш бывший диван.
– Разговорилась ба на ночь глядя, – сказал Вадим.
Я не ответила. Из наших двух недель прошла одна.
Четырнадцатого я вернулась со смены в девятом часу и ещё с площадки услышала голос свекрови. Она сидела в прихожей, на краю бабы-Клавиного дивана, и разговаривала по громкой связи. Эля стояла рядом.
– Галя, я твоих приютила, последнее отдаю, – говорила свекровь. – А невестка сосиски детям считает. Чек мне на стол швырнула, при ребятах.
– Да ты что, – сказал телефон женским голосом.
Галиной Петровной звали Элину мать. Она жила в Каменке, в своём доме.
– А чего ты от неё хочешь? – спросила свекровь. – Своих-то нет, вот чужих и не жалко.
Баба Клава лежала за её спиной лицом к стене. Матвей с Соней смотрели из дверей комнаты.
Своих у нас не было. Сперва не получалось, а потом стало некуда: не в прихожую же рожать.
Я не разулась. Подошла и наклонилась к телефону.
– Галина Петровна, добрый вечер, это Тая, – сказала я в полный голос. – Внуки ваши сыты, не волнуйтесь. Вы лучше спросите у Риммы Аркадьевны, почему Эля с детьми живёт не в её квартире на Гагарина.
– Римма, а правда, почему? – спросил телефон. – Ты ж говорила, там ремонт.
– Там жилец, – сказала я. – За деньги. Эля знает, за какие.
Свекровь ткнула пальцем в экран, и телефон замолчал.
– Ты меня перед роднёй позоришь?
– А вы меня перед кем?
– Ты в этом доме никто, – сказала свекровь. – Поняла? Никто. Жиличка. Тебя здесь терпят, пока Вадик не одумался.
– Завтра пятнадцатое, – сказала я.
– И что?
– Тая, мы завтра никуда не поедем, – сказала Эля. – Тётя Римма разрешила до Нового года. Ну куда я с детьми перед зимой?
– К матери в Каменку.
– Там печка и туалет на улице. И школа за двенадцать километров. Ты бы сама поехала?
– Меня никто не спрашивал, поеду ли я на кухонный пол, – сказала я.
– Ну ты сравнила, – сказала Эля и запахнула мой халат. – Вы взрослые люди, а у меня дети.
Баба Клава у стены пошевелилась, но промолчала.
На кухне я первым делом посмотрела на холодильник. Календарь висел на месте, только ноября на нём больше не было. Лист оторвали ровно, по перфорации. Сверху теперь был декабрь с рекламой сиропа от кашля, и на пятнадцатом числе остался продавленный кружок.
Вадим пришёл в десять. Я ждала его на табуретке, в пальто.
– Завтра пятнадцатое, – сказала я. – Скажи им сам.
– Тай, я двенадцать часов колёса кидал. Давай не сегодня.
– Сегодня. Две недели были твои, не мои. Ты их выпросил.
Он сел напротив и потёр лицо ладонями.
– Ну куда они перед зимой? Пусть живут до Нового года, мама уже пообещала. Это же дети.
– А я?
– А ты взрослая. Ты потерпишь, – сказал муж.
– Сколько?
– Тай, ну что ты как следователь. Сколько надо.
– Календарь видел?
Он посмотрел на холодильник, на декабрь, и отвёл глаза.
– Это мама, наверное. Я ей скажу, чтоб не трогала.
– Про календарь скажешь. А про Элю нет.
– Тай, я не могу выставить сестру с детьми. Не могу, и всё. Меня потом вся родня проклянёт.
– А меня уже прокляла. По громкой связи.
Из прихожей позвала свекровь:
– Вадик, иди ужинать, я тебе в комнате накрыла! Не сиди там с ней.
Он встал. Постоял, держась за край стола, и пошёл.
Сколько надо – это сколько? Матрас я надула сама. До пятнадцатого оставалось меньше двух часов.
На другой день в обед в аптеку пришёл Матвей. Один, в расстёгнутой куртке, с бумажкой в кулаке.
– Тёть Тай, мама велела взять капли для Сони. От аллергии. – Он положил бумажку на прилавок. – Тут название.
– Капли есть, – сказала я. – А деньги мама дала?
– Не дала. Сказала, ты так дашь, мы же свои.
За ним стоял мужчина с рецептом и смотрел на часы. Я пробила капли и приложила к терминалу свою карту.
– Передай маме, что это в последний раз.
– Передам.
Матвей сунул коробочку в карман и не ушёл.
– Тёть Тай, а Шпрота на балконе. Её мама после завтрака выставила, она на Сонину подушку легла. Я ей коробку от мультиварки поставил и кофту свою положил. Только ты маме про кофту не говори.
На табло у остановки с утра было минус шесть, а балкон у нас не застеклён.
– Женщина, я на автобус опаздываю, – сказал мужчина с рецептом.
Напарница сидела на больничном, смену я закрывала одна, до восьми. Я отпустила мужчину, потом Матвея и набрала бабу Клаву. Она взяла со второго гудка.
– Баб Клав, кошка на балконе, – сказала я. – Откройте ей дверь, пожалуйста.
– Я подходила. Римма не велит: у ребёнка, говорит, глаза. – Она подышала в трубку. – Я кошке платок свой пуховый за дверь сунула. Больше ничего не могу, дочка.
– Спасибо, баб Клав.
– Ну всё, работай.
Отбой она опять не нажала. Я успела услышать, как свекровь спрашивает: «Мама, ты с кем там? Не лезь к балкону, дует». Потом сбросила сама.
Домой я пришла в половине девятого и, не снимая пальто, прошла через большую комнату к балкону. Эля с детьми смотрели телевизор и не обернулись. Шпрота сидела в коробке от мультиварки, на Матвеевой кофте, под бабы-Клавиным платком. Она не мяукала. Лапы у неё были ледяные.
Я внесла её на кухню. Миски у холодильника не оказалось.
– Где кошкина миска? – спросила я.
– В ведре, – ответила свекровь от плиты. – Она треснутая. И вообще, кошку надо в Каменку, к Гале, там мыши. Здесь дети.
Я открыла дверцу под раковиной. Миска лежала поверх стаканчиков от йогурта. Белая, с синей рыбкой на дне. Целая.
– Тая, ну это же на время, – сказала Эля из коридора. – Соня всю ночь чесалась.
– Нормальная женщина ребёнка бы пожалела, а не кошку, – добавила свекровь.
Спорить я не стала. Свободной рукой взяла табуретку, вынесла в прихожую, встала на неё и сняла с антресоли переноску. Папка с документами лежала внутри, как я её положила.
– Ты чего это? – спросила свекровь из кухни.
Шпрота вошла в переноску сама, поверх папки. Я застегнула молнию.
В замке повернулся ключ. Вадим шагнул через порог, увидел меня с переноской и остановился на коврике.
– Тай, ты куда?
– Я ждала, что ты скажешь матери «нет», – сказала я. – Одно слово. С самой свадьбы ждала, одиннадцать лет. Ты его так и не выговорил. Значит, говорю я. Нет.
– Подожди. Что случилось-то?
– Миска в мусорном ведре случилась.
Свекровь вышла в прихожую с лопаткой в руке.
– Из-за миски? Она из-за кошачьей плошки мужа бросает, вы посмотрите на неё!
– Римма Аркадьевна, вы вчера сказали, что я здесь никто, – сказала я. – Жиличка. Так вот, жиличка съезжает. Готовьте, стирайте и таблетки бабе Клаве давайте сами.
– Иди, иди. Побегаешь и вернёшься. Вещи-то все тут.
– Вещи оставляю, – сказала я. – Мне отсюда нужны документы и кошка.
Баба Клава сидела на диване у самой двери и держалась за палочку обеими руками.
– Баб Клав, таблетки на холодильнике, в коробке из-под чая, – сказала я ей. – Белую утром, половинку розовой на ночь. Я на крышке написала.
– Тая, а ты как же? – Она поймала меня за рукав. – Ты потерпи, дочка. Оно утрясётся. Я вот всю жизнь терпела, и ничего.
– Я знаю, баб Клав. Вы всю жизнь подвигались. Сундук, сени, теперь этот диван у двери. Я посмотрела, чем оно кончается. Я так не хочу.
Она отпустила мой рукав.
– Зачем ты старому человеку такое говоришь? – спросил Вадим.
– Потому что кроме неё меня тут никто не слышит.
Я открыла дверь. Эля стояла в проёме комнаты в моём халате и молчала. Ей я ничего не сказала.
На площадке было темно. За спиной свекровь сказала:
– Пусть идёт. Вадик, дверь закрой, дует.
На остановке горел один фонарь и табло: до сорок шестого шесть минут. Сестра у меня живёт в Нолинске, первый автобус туда уходит в пять пятьдесят утра. Ночь я собиралась пересидеть на автовокзале.
Телефон зазвонил, когда я поставила переноску на скамейку. Баба Клава спрашивала, розовую таблетку пить целую или половинку.
– Половинку, – сказала я.
– Ага. Ну всё.
Отбой она не нажала. Нарочно или по привычке? Я уже занесла палец над экраном и услышала свекровь.
– Мама, подвинься к стенке, – сказала Римма Аркадьевна. – Я к тебе Соню валетом положу. Она во сне брыкается, Эля с ней третью ночь не спит. Ты маленькая, вам хватит.
– Не подвинусь, – сказала баба Клава.
– Что значит не подвинусь? Мама, не начинай хоть ты.
– То и значит. Не подвинусь.
Я села на скамейку рядом с переноской и прижала телефон к уху.
– Я шестьдесят лет двигалась, Римма, – сказала баба Клава. – Меня свекровь на сундук положила, я смолчала. Думала, так надо, я молодая. Тебе с Толей комнату отдала, сама восемь лет на кухне за занавеской. Думала, так надо, я мать. Вадику квартиру отписала и уехала в Сосновку печку топить. Думала, так надо, я старая.
– Мам, тебя никто не гнал, – сказала свекровь.
– Не гнал. Я сама. Вот это и худо. Я вас всех приучила, что человека можно двигать, как табуретку. Скажешь ему «подвинься», он и подвинется. А Тая встала и ушла. Оказывается, можно было.
Шпрота в переноске заскреблась. Я положила ладонь на сетку. На табло шестёрка сменилась тройкой.
– Теперь слушайте, пока я в уме, – сказала баба Клава. – Эля.
– Что, баб Клав? – спросила Эля тонким голосом.
– Завтра к вечеру чтоб вас тут не было.
– С детьми? А куда?
– К Римме на Гагарина, – ответила баба Клава. – Там комната большая, Матвей говорил.
– Там жилец! – крикнула свекровь.
– Потеснится. Не барин.
– Ты меня, родную дочь, из-за чужой девки!
– Чужая девка мне полтора года ноги моет, – сказала баба Клава. – А ты ни разу не спросила, какая таблетка белая. Выбирай, Римма. Или живёшь тут гостьей, или едешь к себе.
В трубке что-то упало. Заплакала Соня.
– Вадик, – сказала баба Клава.
– Ба.
– Квартиру я тебе дарила, чтоб у тебя дом был. А ты из него проходной двор сделал и жену в коридор положил. Пойдёшь и перепишешь на Таю.
Я переложила телефон к другому уху. Решила, что ослышалась.
– Мама, ты в своём уме? – спросила свекровь.
– В своём. Первый раз за шестьдесят лет. Пока квартира на Вадике, хозяйка в ней ты. Будет на Тае, будет кому сказать «нет». Вадик, ты меня понял?
– Понял, ба, – ответил муж.
– Тогда беги. Она далеко не ушла, у неё кошка тяжёлая. Не вернёшь, ты мне не внук.
Хлопнула дверь. Потом зашуршало, и связь оборвалась.
Подошёл сорок шестой. Открыл двери, постоял и уехал. Я не встала.
Автобус увёз свой свет за поворот, и на остановке стало совсем тихо. Я сидела на ледяной скамейке и держала переноску на коленях. Руки тряслись так, что телефон попал в карман с третьей попытки. Оказывается, в том доме за меня было кому заступиться.
Вадим прибежал минут через пять. Куртка поверх майки, кроссовки на босу ногу. Дышал он, как после кросса.
– Тай. Баба Клава там такое сказала.
– Я слышала. Она трубку не положила.
– Всё слышала?
– Всё. Про квартиру тоже. Теперь скажи ты. Не она, а ты.
Он сел на скамейку по другую сторону от переноски.
– Я знал про жильца, – сказал он. – С первого месяца. Мне так было проще: мама довольна, ты молчишь, я между вами не стою. Я думал, ты сильная, выдержишь.
– Я и выдержала. До миски.
– Больше так не будет. Я обещаю.
– Ты и про «на месяц» обещал, когда она приехала с одной сумкой.
– Тай, ну что мне сделать?
– Обещать не надо, – сказала я. – Надо сделать три вещи. Первая: мы заходим домой, и ты сам, при мне, говоришь матери, что Эля завтра съезжает. Не бабушка говорит. Ты.
– Скажу.
– Вторая: в понедельник в девять мы сидим у нотариуса и оформляем дарственную. Опоздаешь, и я уезжаю в Нолинск.
– Тай, это же бумага. Ты что, мне не веришь?
– Не верю. Бумаге поверю.
Он посмотрел на свои кроссовки. Шнурки он так и не завязал.
– А третья? – спросил он.
– Сегодня мы спим в спальне. За дверью.
– Там мама.
– Вот с неё и начнёшь.
Переноску он взял сам. Шпрота внутри переступила лапами, и папка под ней хрустнула.
Дома все стояли в прихожей, как на перроне. Свекровь скрестила руки на груди. Эля держала Соню за плечи. Баба Клава сидела на диване, и телефон лежал у неё на коленях экраном вниз.
– Явилась, – сказала свекровь. – Довольна? Квартиру оттяпала.
– Мам, – сказал Вадим. Голос у него сел, и он начал заново. – Мам. Эля с детьми завтра уезжает. К тебе на Гагарина. Жильцу позвони сегодня.
Я стояла у двери и не помогала.
– Это она тебя научила? – спросила свекровь.
– Это я сам, – сказал Вадим. – И ещё. Мы с Таей сегодня ложимся в спальне. Тебе я постелю на кухне.
– Мне? На пол?
– На матрас. Ты сама говорила: не на пол, а на матрас. Или к Эле на диван, как хочешь.
– Подкаблучник, – сказала свекровь. – Бабка из ума выжила, жена верёвки вьёт, а он стоит и кивает. Отец бы на тебя посмотрел.
– Римма, вещи из спальни вынеси, – сказала баба Клава.
Свекровь повернулась ко мне.
– Ты хоть понимаешь, что детей на улицу гонишь? Что чужое берёшь?
– Я квартиру не просила, Римма Аркадьевна, – сказала я. – Я просила дверь. Вы не дали.
Свекровь прошла в спальню и вынесла оттуда подушку с одеялом. На кухню она не свернула: понесла к Эле, в большую комнату.
– Тёть Тай, а мы теперь где будем жить? – спросил Матвей из-за Элиной спины.
– У бабы Риммы, – ответил ему Вадим. – Там комната большая.
Матвей кивнул и посмотрел на переноску. Кофта его так и осталась на балконе.
– Баб Клав, ложитесь, – сказала я. – Завтра перенесём вас обратно в комнату.
Я дотянулась до выключателя и погасила свет.
– До семи здесь спальня, – сказала я всем, кто стоял в прихожей.
В темноте зашаркали тапки. Расходились молча.
Выписка пришла через три недели, в начале декабря. В графе «Правообладатель» стояла моя фамилия. Дарственную нотариус прочитала нам вслух, и Вадим подписал там, где ему показали.
Эля с детьми живёт на Гагарина. Жилец съехал на третий день. За квартиру она не платит, «спасибо» мне не передавала, а мой синий халат увезла вместе с фикусом. Римма Аркадьевна уехала с ней. Галина Петровна рассказала Вадиму, что спит свекровь там на кухне, на раскладушке.
Мне она не звонит. Вадиму звонит на мобильный, когда меня нет дома, а родне говорит, что невестка обобрала семью и что бабка выжила из ума. На Новый год она ждёт сына к себе. Одного. Он пока не ответил.
Баба Клава снова в большой комнате, у окна. Дочь не берёт у неё трубку.
Мы с Вадимом спим в спальне. Про жильца, о котором он молчал с первого месяца, я не забыла, и он это знает. Может, квартиру брать и не стоило.
Переноска стоит в прихожей, под вешалкой. Папку с документами я из неё так и не вынула.
Если зацепил рассказ, ваша подписка на канал поможет в продвижении. Заранее спасибо.
Золовка выбрала себе одежду и отправила ссылку моему мужу для оплаты, но дальше её ожидал неприятный поворот