Половина восьмого. Валентина Сергеевна налила чай в синюю чашку — ту, с отбитым краем, пить надо с целой стороны, — и села в кресло у окна.
Кресло стояло на кухне, а не в комнате. Она сама его туда перетащила лет пятнадцать назад, потому что в комнате телевизор, а из кухни видно двор: качели, помойку и как Вера с четвёртого выгуливает своего Бима.
Так она и сидела двенадцать лет. С февраля, когда умер Толя.
Квартира была родительская — трёшка в кирпичном доме пятьдесят шестого года, семьдесят два метра, потолки два девяносто. Отец с матерью приватизировали, потом мать умерла последней, сестра Тася из Воронежа от наследства отказалась в её пользу, всё оформили на Валентину. Дима, когда женился, выписался сам, чтобы очередь ему на работе не портить.
Одна на семидесяти двух метрах. Слово «одинокая» она к себе не примеряла. Одинокая — это когда позвонить некому. А ей было кому.
Телефон зазвонил, когда чай уже остыл до нормального.
— Мам. Ты только не волнуйся.
До чего она ненавидела эту фразу.
— Говори.
— Фирма закрылась. Совсем, всех под расчёт. И хозяйка квартиры с апреля цену поднимает на пять тысяч.
Дима. Тридцать девять лет, инженер, ставил вентиляцию по торговым центрам. Жил с Кариной и Полиной в однушке на другом конце города, съёмной. Копили на свою, копили честно, и всё съедала то ставка, то Полинины зубы, то опять ставка.
Валентина Сергеевна посмотрела в окно, на качели. И сказала то, что потом вспоминала тысячу раз:
— Переезжайте ко мне. Тут места на всех. Живите сколько надо.
Сколько надо. Не «до августа». Не «пока на ноги не встанешь».
Она потом сама себе объясняла: а как иначе-то? Сын. Внучка. Условия им ставить, как в конторе? Договор писать?
Вот и не написала.
Первые недели были — счастье, чего уж там.
Она даже стеснялась немножко, до чего ей стало хорошо. В коридоре чужие кроссовки, в ванной чужой шампунь, на кухне кто-то с утра гремит ложкой. Полина, восемь лет, забиралась к бабушке в кресло с ногами и требовала:
— Расскажи, как ты в деревне жила.
— Да сколько ж раз рассказывать.
— Ещё раз. Про гуся.
И Валентина Сергеевна рассказывала про гуся, который гонял её от колодца, и Полина хохотала, и это было лучше любого хора.
Карина оказалась хозяйственная. В первое воскресенье отдраила ванную так, что кафель заскрипел.
— Карина, ты чего это? У меня же грязи не было.
— Да там налёт, мама Валя. Я средство взяла нормальное.
Мама Валя. До этого была Валентина Сергеевна, а тут — мама Валя. Приятно.
Дима повесил в зале люстру, которую она три года не могла собраться купить. Приколотил плинтус в коридоре. Смазал балконную дверь, и та перестала визжать на весь двор.
Вечером садились все вместе, смотрели что-нибудь глупое, пили чай.
— Мам, а печенье это где берёшь?
— В «Пятёрочке», на развес. Восемьдесят рублей триста грамм.
— Оно вкуснее магазинного в упаковке.
— Так оно и есть магазинное. Просто без упаковки.
Хорошая была весна. Она это помнила отдельно и потом никому не разрешала говорить, что ничего хорошего не было.
Было.
А началось всё по мелочи. Вот в чём подлость.
Сначала сервант.
— Мама Валя, а вам этот шкаф правда нужен? Он же полстены жрёт. А Полине куда стол ставить, ей уроки делать.
Сервант стоял в зале с семьдесят восьмого года. Толя его с базы привёз, в очереди отстоял. Внутри — сервиз с золотой каёмочкой, ни разу не расчехлённый.
— Ну… стол, конечно, надо.
— Я его на балкон вынесу? В чехол замотаю. А сервиз наверх, в кухонный.
Сервант ушёл на балкон. Сервиз — на верхнюю полку, куда Валентина Сергеевна без табуретки не доставала.
Возразить было бы стыдно. Ребёнку заниматься надо.
Потом телевизор. Точнее, не телевизор, а девять вечера. В девять она двенадцать лет садилась в зале и смотрела своё. А теперь в девять в зале Полина доделывала уроки, потом Карина включала сериал через колонку, а Дима лежал и листал телефон.
Валентина Сергеевна пару раз пришла, посидела на краешке дивана, поняла, что мешает, и стала смотреть на кухне — на маленьком, который для рецептов.
Потом полка в ванной.
Её крем, щётка и валерьянка стояли на второй сверху двадцать лет. Приходит — там детский шампунь, гель, три баночки. Её вещи кучкой на стиральной машине.
— Карина, а мои-то куда?
— Ой, мама Валя, не подумала. Там места мало. Я вам на машинку, вам же удобнее — не наклоняться.
Вам же удобнее.
Вот тут и надо было сказать: полка моя, а ты свои баночки поставь куда влезет. Три секунды разговора.
Но за неё говорило воспитание — каменное, женское, советское: не скандаль, не будь склочной старухой, не позорься из-за баночек.
И она сказала:
— Да ладно. Ничего.
А четвёртым было кресло.
Вернулась во вторник из поликлиники — она по вторникам к кардиологу, не потому что плохо, а потому что «наблюдаемся». Включила на кухне свет.
Кресла нет. На его месте высокий стул с железными ногами, а на подоконнике три горшка с цветами, полдвора загородили.
— Дима! Кресло где?
Вышел. В футболке, с телефоном.
— А, мам… В мою комнату унесли. Я ж по удалёнке пробую, мне сидеть на чём-то надо.
— На нём двадцать лет никто, кроме меня, не сидел.
— Так ты им и не пользуешься. Ты всё на табуретке.
Она замолчала, потому что это была правда. Последний месяц она пила чай на табуретке. Потому что в кресле всё время кто-нибудь сидел.
Не отбирают. Сначала перестают оставлять тебе место, а потом говорят: ты же им не пользуешься.
К июню Валентина Сергеевна поймала себя на неприятном.
Она стала стучать. В комнату, где сорок лет стоял её шкаф с постельным, она стучала и ждала «да».
Она стала спрашивать про свою же еду: «Карина, я котлеты доем, вы не оставляли?»
Готовить перестала. Готовила Карина — много, вкусно, но остро, с приправами, а Валентине Сергеевне с её желудком нельзя. Она грела себе отдельно, потом, когда все поужинают.
В хор по четвергам стала уходить на час раньше. В хоре восемь женщин и Аркадий Львович с баяном, поют так себе, зато на Девятое мая их выпускают на площадь. Там ей было спокойнее, чем в собственном зале.
Зоя Петровна, второе сопрано, как-то спросила в раздевалке:
— Валя, ты чего похудела?
— Так лето.
— Лето. Ага. У самой невестка второй год живёт, я эту твою «лето» наизусть знаю.
За квартиру платила она. Все три месяца. Двадцать три четыреста за апрель, май и июнь — она специально посмотрела квитанции. Никто не сказал ни «мам, вот тебе за коммуналку», ни «давай пополам». Один раз Дима спросил:
— Много там пришло?
— Как обычно.
— Ну и хорошо.
Хорошо, да.
В конце июня приехала Каринина мать. Людмила Аркадьевна. Из Тулы, на две недели, «помочь с Полинкой на каникулах».
Привезла вафельный торт за двести пятьдесят рублей, пакет с чем-то мягким и мнение обо всём.
— Валентина Сергеевна, милочка, вот вам к чаю. А чего у вас окна такие?
— Так деревянные же. Тёплые.
— Ой, тёплые. Сквозит же от них. Дима поставит.
На «Дима поставит» она вздрогнула. Уж очень по-хозяйски.
Людмила Аркадьевна расположилась в зале на диване и через три дня знала о квартире больше хозяйки. Что вот эта стена несущая, а вот эта нет, и её «можно снести, сейчас все так делают». Что дом старый, но кирпич, «а за кирпич любые деньги дают».
— А вы бы, Валентина Сергеевна, в маленькой жили, — сказала она за ужином, накладывая себе салат. — Вам-то зачем большая? Одному человеку много ли надо. А молодым простор нужен.
Валентина Сергеевна посмотрела на сына. Дима резал хлеб. Очень внимательно резал.
— Я в большой сорок лет живу.
— Так живёте и живёте, я ж не гоню. Я по-житейски рассуждаю.
По-житейски. Это слово она с тех дней не переносила.
Восьмого июля, в среду, она пошла выносить мусор. Мешок порвался на площадке между вторым и третьим, вернулась за другим.
Тихо вернулась, дверь была не заперта. Они стояли на балконе, курили — Карина не курит, Людмила Аркадьевна курит. И через открытую форточку кухни слышно было каждое слово.
— …да чего ты боишься? Мать она хорошая, я не спорю. Но ей шестьдесят восемь, Кариша. Ты головой подумай. Сегодня она бодрая, а завтра слегла — и что? Вы её тут будете обихаживать в трёх комнатах?
— Мама, ну не надо про это.
— А чего не надо? Дима мужик, он и сам всё понимает, только сказать боится. Пока она в разуме и на ногах — надо оформлять. Дарственную на Диму, и живёте спокойно. А то родня какая-нибудь всплывёт, сестра у неё в Воронеже, — вы потом с этой квартирой по судам сгниёте.
Щёлкнула зажигалка.
— И вообще. Вам вчетвером тут тесно. Ей одной и однушки хватит. Продали бы эту, взяли себе двушку с ремонтом и ей однушку на Полевой, там дёшево. Все довольны.
— Она не согласится.
— А ты не спрашивай. Ты объясняй. Через Диму. Мать сыну не откажет.
Валентина Сергеевна стояла в коридоре с порванным мешком в руке.
Не обида. Обида — это когда задели. Тут её посчитали. Как метраж. Как имущество, которое надо вовремя переоформить, пока не испортилось.
Она вышла на балкон. Просто вышла, с мешком.
Людмила Аркадьевна выпустила дым в сторону и спокойно сказала:
— О, вы уже? Быстро.
— Мешок порвался.
— Так надо покрепче покупать. А вы на всём экономите.
И ни одна жилка у неё не дрогнула.
Вечером, когда Полина легла, Валентина Сергеевна позвала сына на кухню. Он пришёл, сел на тот железный стул. Сорок лет мужику, а сидел, как в восьмом классе с двойкой.
— Дима. Я слышала, о чём на балконе говорили.
— Мам…
— Про дарственную. Про однушку на Полевой. Про то, что вам меня обихаживать не хочется, если слягу.
Он молчал.
Она дала ему время. Минуту целую сидела и смотрела на его лысеющую макушку, и внутри билось: ну скажи. Скажи, что это её бред, что ты такого никогда. Хоть криво скажи, хоть глупо.
Дима достал телефон. Разблокировал. Посмотрел на экран.
— Дим.
— Мам, ну а что я скажу. Она же дура, ты её знаешь. — Он говорил в телефон, не в неё. — Она везде лезет. Она мне этим уже второй месяц голову мозолит.
— Второй месяц.
— Ну… она с приезда начала. То есть ещё по телефону.
— И что ты ей отвечал?
Он пожал плечами. Провёл пальцем по экрану вверх, потом вниз.
— Ничего. Что я, с тёщей ругаться буду.
Вот это и был удар. «Завтра слегла» сказала чужая женщина, ей можно, она из Тулы. А палец по экрану, вверх-вниз, — это сын.
— Иди спать, — сказала Валентина Сергеевна.
Три дня она думала. Ходила по квартире, смотрела на сервант в чехле на балконе. На свою щётку на стиральной машине. На кресло в «кабинете», где на нём висел Димин рюкзак.
И считала. Не деньги — годы. Ей шестьдесят восемь. Мать умерла в восемьдесят девять, в своём уме, сама себе борщ варила. Значит, если по-божески, впереди лет двадцать. Двадцать лет — это не «доживать». Это дольше, чем от рождения Димы до его института.
И этот кусок ей предлагали провести в однушке на Полевой. Из милости. С чувством, что она вовремя не испортилась.
В четверг она поехала не в хор. Поехала в МФЦ и взяла выписку из ЕГРН.
Собственник — Прохорова Валентина Сергеевна. Одна. Целиком. Обременений нет.
Никто ничего не отнял. Просто она об этом три месяца не думала.
Оттуда пошла к нотариусу — не оформлять, спросить. Записалась с утра, отсидела сорок минут в коридоре. Нотариус, Ольга Ивановна, в очках на цепочке, слушала не перебивая.
— Правильно я понимаю: вас уговаривают подарить квартиру сыну?
— Пока не уговаривают. Пока планируют.
— Тогда запоминайте главное. Договор дарения подписываете лично вы, у нотариуса или в простой письменной форме, но с регистрацией перехода права. Без вашей подписи никто ничего не оформит: ни сын, ни его тёща, ни все они вместе. Никакие семейные разговоры юридической силы не имеют.
— А если я подпишу?
— Тогда вы в этой квартире станете никем. Сын получает право продать, заложить, прописать кого угодно. Люди думают, что «подарю, но жить-то останусь». Право пожизненного проживания в договоре дарения нашим законом не предусмотрено. И «завещаю квартиру, а вы меня взамен содержите» — такого завещания тоже нет, условиями завещание не обвешивают. Есть договор пожизненного содержания с иждивением, у нотариуса, с обязанностями по уходу и с обременением. Но жильё по нему уходит сразу, а обязанности потом ещё доказывать надо в суде. Мне это раз в год приносят расторгать.
— А если я хочу, чтобы они выехали?
— Кто из них где зарегистрирован?
— Внучка временно, для школы, до августа следующего года. Сын с невесткой нигде, они у меня просто живут.
— Значит, сын с невесткой — просто пользуются вашим жильём с вашего согласия. Согласие вы вправе отозвать. Внучку с временного учёта снимают по вашему заявлению как собственника или по истечении срока. Если добром не выедут — иск о выселении, суд, месяца три-четыре, госпошлина. С ребёнком суд может дать отсрочку, до конца учебного года например. Поэтому по-хорошему всегда быстрее.
Валентина Сергеевна вышла на улицу, села на лавочку у отделения банка и просидела минут двадцать. Автобусы шли, голуби ходили.
Хозяйка тут она. Всё остальное — уговоры.
В воскресенье она сама накрыла обед. Достала с верхотуры тот сервиз с золотой каёмочкой. Первый раз за сорок семь лет.
— Ой, — сказала Карина. — А по какому поводу?
— По серьёзному.
Людмила Аркадьевна оживилась, она любила слово «серьёзно». Уезжать она не спешила, билеты дорогие.
Валентина Сергеевна села во главе стола. Положила рядом с тарелкой сложенный лист. Не разворачивала. Просто чтобы лежал.
— Значит так. Скажу вслух и при всех, чтобы потом не пересказывали по-своему.
— Мам, — начал Дима.
— Двадцать минут, Дима. Потом говори что хочешь.
Голос у неё был ровный, негромкий — такой, каким она тридцать лет объясняла в бухгалтерии, почему смета не сходится.
— Восьмого июля я слышала разговор на балконе. Людмила Аркадьевна советовала оформить дарственную на Диму, пока я «в разуме и на ногах». И продать эту квартиру, а мне купить однушку на Полевой. Людмила Аркадьевна, я правильно передала?
Тишина. Карина стала красная до шеи.
— Ну, я по-житейски говорила. Я что, плохого желаю?
— Не перебивайте. Я вам потом дам слово.
Такого тона от мамы Вали здесь не слышали, и это, надо сказать, подействовало.
— Теперь по фактам, я привыкла по фактам. Сервант — на балкон. Сервиз — наверх, я до него без табуретки не достаю. Кресло — в кабинет. Мои вещи из ванной — на стиральную машину. Телевизор я смотрю на кухне. Коммуналка за три месяца, двадцать три тысячи четыреста, — с моей пенсии, у меня двадцать четыре с копейками. Продукты пополам, тут честно, тут я не жалуюсь.
— Мам, ну зачем ты по пунктам, как будто мы воры какие…
— Затем, что по одному это ерунда. А вместе — это я в своей квартире стучусь в двери. Три месяца стучусь.
Карина сказала тихо:
— Поля, иди в комнату.
— Пусть сидит, — остановила Валентина Сергеевна. — Ей восемь. Пусть послушает, ей пригодится.
И сказала главное. Коротко, как хотела.
— Квартира моя. Дарственной не будет.
Людмила Аркадьевна нашлась первой:
— Так а кто просил-то?! Никто ж не просил! Мы что, отбираем?
— Просили. Через Диму, чтобы мать сыну не отказала. Вы сами так и сказали.
— Я вообще ничего такого…
— Людмила Аркадьевна. — Вот тут в голосе первый раз проступило железо. — Вы в этой квартире гость. Второй месяц гость. И вы имеете полное право на любое мнение. У себя в Туле.
Взорвалось минуты через две — когда до Карины дошло, что решение уже принято.
— То есть вы нас выгоняете? Ребёнка на улицу, да?
Сказано было с готовностью. Как будто она три месяца ждала, когда это можно будет произнести.
— Я не говорила «выезжайте завтра».
— А что вы говорили?! Что квартира ваша! Мы поняли, мама Валя! Мы, значит, приживалки тут, а вы нам одолжение делаете!
— Приживалка тут я. Уже три месяца.
— Да у нас денег нет! Дима без работы! Полина в эту школу через дорогу пошла, второй класс! Вы своего внука на улицу из-за шкафа гоните?!
— Из-за какого шкафа?
— Да сервант же ваш! Целый он, в чехле стоит, я его сама заматывала!
Валентина Сергеевна помолчала.
— Карина. Я не про сервант. Я про то, что вы обсуждали, куда меня девать, когда я слягу.
— Это мама говорила! Не я!
— А ты слушала. И не сказала: мама, замолчи.
Карина расплакалась — громко, некрасиво. И никакого злорадства Валентина Сергеевна не почувствовала, только усталость до костей. Потому что девочку она жалела и знала, что будет жалеть и завтра, и через год.
Дима встал, прошёл по кухне туда-обратно.
— Мам, ты же сама сказала: живите сколько надо.
— Сказала.
— А теперь что, слово назад?
— Я сказала «живите». Я не говорила «распоряжайтесь». Это разные слова, Дима. Я тридцать лет в бухгалтерии за одно слово в акте с юристами воевала.
Она положила на стол лист из Полининой тетради, в клетку, — другого под рукой не было, — и написала сверху ровным крупным почерком: «До 1 ноября».
— Вот. Три месяца с лишним. Полина учебный год начнёт здесь, спокойно, я не зверь. За это время, Дима, ты найдёшь работу — ты инженер, а не пропойца, тебя возьмут. И снимете. Сядем и посчитаем: у меня на вкладе сто тридцать тысяч, срок в сентябре выходит. Отдам вам на залог и агенту. Не в долг. Отдам.
— Мам…
— Дай договорю. С сентября коммуналку платите вы, полностью. Летом восемь выходит, с октября все двенадцать. Сервант я верну в зал, а Полине стол поставим в вашей комнате, там влезет, я мерила. Кресло принеси на кухню сегодня. И полку в ванной я забираю обратно. Вторую сверху.
— Полку, — эхом сказала Карина.
— Полку. С неё всё и началось.
Людмила Аркадьевна поднялась во весь свой невеликий рост:
— Дожили! Родная мать сына с внучкой на улицу! Люди-то узнают — что скажут?
— Скажут, что бабка ополоумела. Месяц поговорят и забудут, у людей своих забот полно. А я в однушке на Полевой двадцать лет прожила бы. Вот и считайте, что мне дороже.
До первого ноября было по-разному.
Первые две недели с ней просто не разговаривали. Кухня стала нейтральной полосой: она входит — они выходят. Карина мыла посуду демонстративно только за собой. Полина ходила растерянная:
— Бабушка, ты на нас сердишься?
— Не на тебя.
— А на кого?
— Иди в кресло. Про гуся рассказывать буду.
Людмила Аркадьевна нашла билеты через четыре дня. В коридоре, натягивая туфли, сказала:
— Я вам зла не желаю. Просто вы, Валентина Сергеевна, к себе слишком хорошо относитесь.
— Наконец-то. В шестьдесят восемь начала. Раньше некогда было.
В августе Дима устроился на монтаж, руками, по две с половиной за смену. Приходил серый, ел молча. Валентина Сергеевна ставила ему тарелку и тоже молчала. В сентябре его взяли по специальности, в проектную конторку, шестьдесят пять на руки — меньше прежнего, но с людьми.
Коммуналку в сентябре заплатили. Карина принесла квитанцию и положила на стол, как справку в военкомат.
— Спасибо, — сказала Валентина Сергеевна.
— Да не за что.
Это был первый разговор за полтора месяца.
В октябре нашли двушку в Заречье. Тридцать тысяч плюс коммуналка, далеко, зато с балконом и школа рядом. Залог, первый месяц, агенту — семьдесят восемь вышло. Она отдала сто тридцать, как обещала.
— Мам, я верну.
— Вернёшь.
Знала, что нет. И ладно.
Переехали тридцатого октября. Вечером Карина села к ней на кухне, покрутила чашку.
— Мама Валя. Я скажу один раз, а потом больше не буду.
— Говори.
— Я вас летом правда считала… ну, что вы должны. Просто потому что мать. Я так росла. У нас бабушка всё отдала, и никто даже не заметил, как её не стало в этой квартире. — Она помолчала. — Я на вас месяц злилась. А потом Дима на монтаж пошёл, и я поняла, что мы бы вообще никогда не встали, если б у нас всё бесплатно было.
Валентина Сергеевна кивнула. Не стала расшаркиваться, не стала говорить «да что ты, деточка».
Просто налила ей чаю. Не в синюю. В ту, с каёмочкой.
Первого декабря позвонили в дверь. Полина с отцом, за ёлочными игрушками — она их в кладовке приметила ещё летом.
— Ба, а можно зелёный шар? Который с царапиной. Он самый лучший.
— Забирай зелёный. И красных четыре возьми, они парой не смотрятся.
Дима потоптался в коридоре.
— Мам. Я тогда, в июле… я в телефон смотрел. Я помню.
— Я тоже помню.
— Прости.
Она поправила ему шарф — сорок лет мужику.
— Дим. Ты в телефон смотрел, потому что тебе было проще, чтоб мать сама справилась. Она справилась. Только теперь знай: в следующий раз придётся в глаза. У меня уже нет времени на твой телефон.
Он засмеялся. Криво, но по-настоящему.
Когда они ушли, Валентина Сергеевна заперла дверь, вернулась на кухню и поставила чайник. Достала синюю чашку и села в кресло у окна.
Во дворе валил первый снег, и Вера с четвёртого выгуливала своего Бима, и Бим ловил снежинки мордой.
На связке было четыре ключа: квартира, почтовый ящик, подвал и маленький, от Диминой двушки — «на всякий случай, мам». Она его повесила в июле снятые, вторые, лежали в ящике серванта. Она их доставать не стала.
В четверг был хор. Собираться она начала с шести.
Поверил сестре, а не жене