На домофоне не было кнопки с номером двенадцать. Людмила потыкала пальцем в пустую дырку, будто кнопка могла появиться от этого. Все номера на месте — одиннадцатая, тринадцатая, — а двенадцатой нет. Выковыряли.
Она набрала соседнюю квартиру.
— Кто там? — прохрипел женский голос.
— Это Люда Самойлова, я к Валентине Петровне пришла, из двенадцатой. Не знаете, почему кнопки нет?
— Самойлова? Погоди, спущусь.
Через три минуты вышла грузная тётка в халате. Людмила узнала её — тётя Зина с пятого этажа, только постаревшая.
— Люда, ты, что ли? Ох ты. А Валентину твою дети в интернат сдали. Полгода уже.
У Людмилы ноги стали ватными.
— В какой интернат?
— В Сосновку, за городом. Для стариков. А квартиру продали, там молодые теперь живут.
Двадцать семь лет назад Людмиле было девять, и она сидела на лестничной площадке четвёртого этажа. Мать уехала к какому-то Серёже в Тверь, отец третий день не выходил из запоя. Дверь в квартиру заперта изнутри, он не открывал, и Люда не знала — живой он там или уже нет.
— Ты чего тут сидишь? — спросила женщина из двенадцатой, возвращаясь с работы.
— Папа не открывает.
— Давно?
— С утра. Я в школу ходила, потом пришла, а он не открывает.
Женщину звали Валентина Петровна, работала кладовщицей на мебельной фабрике. У неё было двое своих — Игорь тринадцати лет и Светка одиннадцати.
— Пойдём ко мне, поешь. А там разберёмся.
Разбирались долго. Отца увезла скорая с отравлением, потом реабилитация, потом снова запой. Мать не вернулась. Опека начала оформлять Люду в детский дом.
— Погодите, — сказала Валентина Петровна инспектору. — Я её возьму. Временно. Пока мать не объявится.
— Понимаете, что это ответственность? У вас свои двое.
— Понимаю.
Игорь и Светка приняли её так себе. Особенно Светка.
— Мама, ты что, чужую приблудную кормить собралась? — сказала она в первый вечер, думая, что Люда не слышит. — У нас и так денег нет.
— Светлана, прекрати. Ребёнок есть хочет.
— Пусть к себе домой идёт. Или в детдом.
— Я сказала — прекрати.
Люда лежала на раскладушке в коридоре и слышала каждое слово. Раскладушка скрипела, если пошевелиться, поэтому она лежала неподвижно.
На следующий день в школе Светка рассказала всем, что у них дома живёт «приблудная», у которой мать сбежала с любовником, а отец алкаш. После уроков Люду встретили за углом три девочки из параллельного.
— Это правда, что твоя мать шалава? — спросила самая высокая.
Люда пошла мимо. Её толкнули в спину.
— Тебя спрашивают.
— Отстаньте.
— Ты ещё огрызаться будешь?
Домой она пришла с разбитой губой и порванным рукавом. Валентина Петровна ахнула, усадила на табуретку, промыла губу перекисью.
— Кто?
— Девочки. Из параллельного.
Валентина Петровна посмотрела на Светку, которая делала вид, что учит уроки.
— Светлана, поди сюда. Ты им рассказала про Люду?
— Ничего я не говорила.
— Светлана.
— Ну и что? Правду сказала. Всё равно узнают.
Валентина Петровна помолчала.
— Если ещё раз услышу, что ты про Люду болтаешь в школе — без карманных денег до конца года. И без дискотеки.
— Это нечестно.
— Честно.
Через год отец умер от цирроза. Мать так и не объявилась — говорили, родила в Твери ещё одного ребёнка и начала новую жизнь.
Валентина Петровна оформила опеку.
— Тётя Валя, я могу в детдом, — сказала Люда. — Вам же тяжело.
— Куда ты в детдом? Живи. Поможешь по хозяйству, и ладно.
Люда помогала. Мыла полы, ходила в магазин, стирала на руках — машинки тогда не было. Училась хорошо, старалась не создавать проблем.
Светка так и не приняла её. Называла «приёмыш» или «та», никогда по имени.
— Мам, а почему «та» пользуется моим шампунем?
— Потому что шампунь общий.
— Он мой, ты мне на день рождения подарила.
— Светлана, хватит.
— Я к бабушке уеду. С ней буду жить.
Валентина Петровна только вздыхала. Бабушка жила в деревне под Рязанью, Светка ездила туда каждое лето, но жить там постоянно, конечно, не собиралась.
Люда окончила школу с серебряной медалью. Поступила в педагогический на бюджет — денег на репетиторов не было, сама готовилась.
— Молодец, — сказала Валентина Петровна. — Выучишься, будешь людей учить.
На первом курсе устроилась подрабатывать — убирала в офисе по вечерам. Деньги отдавала за еду и комнату.
— Да не надо, себе оставь.
— Надо. Вы и так на меня потратились.
После второго курса перевелась на заочный и пошла работать в школу учителем начальных классов — не хватало кадров, брали даже студентов.
Светка к тому времени уже вышла замуж. Неудачно — муж выпивал, через два года развелись. Вернулась к матери с маленьким сыном Димкой.
— Мам, пусть «та» съезжает. Мне с Димкой негде.
— Куда она съедет? Ни квартиры, ни общежития.
— Пусть комнату снимает. Работает же.
— На её зарплату только угол снять. И то голодной останется.
Люда всё слышала. Собрала вещи в тот же вечер.
— Ты куда? — остановила Валентина Петровна.
— Сниму что-нибудь. Светлана права, вам тесно.
— Сядь. Никуда не пойдёшь. Я квартиру получала, когда на фабрике работала, — мне, детям и тебе в том числе. Ты тут прописана, если забыла.
— Светлана меня ненавидит.
— Светлана много чего делает. Не значит, что все должны под неё подстраиваться.
Люда прожила там ещё три года. Доучилась, защитила диплом.
В двадцать четыре ей повезло — знакомая предложила работу в частной школе за нормальные деньги. Через год там её заметил директор благотворительного фонда.
— Вы умеете работать с трудными детьми. Нам такие нужны. Зарплата в три раза больше.
Люда перешла в фонд. Через пять лет стала директором — предыдущий уехал в Москву. Ещё через три года фонд получил президентский грант. Люда купила квартиру — маленькую, однокомнатную, тридцать два метра, но свою.
— Тётя Валя, я перееду. Но буду приезжать и помогать.
— Правильно. Своё гнездо — это своё. Давно пора.
Люда приезжала каждую неделю, привозила продукты, давала денег. Валентина Петровна к тому времени вышла на пенсию, болели ноги, далеко ходить не могла.
Светка развелась со вторым мужем и снова жила с матерью. Сын Димка вырос, связался с какой-то компанией, работать не хотел. Игорь женился, уехал в другой город, появлялся редко.
Потом Люду отправили в командировку. На два года — фонд открывал филиал в соседнем регионе.
— Тётя Валя, буду звонить каждую неделю. И деньги присылать.
— Не надо мне денег. Пенсия есть, Светка помогает.
— Светка вам помогает?
— Ну, как может.
Люда уехала. Звонила каждое воскресенье. Первые полгода Валентина Петровна отвечала бодро. Потом голос стал глуше, разговоры короче.
— Тётя Валя, как себя чувствуете?
— Нормально. Не беспокойся.
— Точно?
— Да что со мной будет. Живу помаленьку.
На втором году звонки стали обрываться. Номер то работал, то нет. Люда нервничала, но выбраться не могла — фонд проходил проверку.
Командировка закончилась. Люда вернулась и первым делом поехала к Валентине Петровне.
— Как это — в интернат? — Люда схватила тётю Зину за рукав. — Она же не хотела. Говорила, что умрёт в своей квартире.
— А кто её спрашивал? Светка с Игорем договорились. Мать, говорят, за собой ухаживать не может, а нам некогда. Сдали в Сосновку, квартиру продали, деньги поделили.
— Как поделили? Валентина Петровна живая.
— Живая. Квартира-то приватизированная была, все трое собственники — она, Светка и Игорь. Валентина свою долю им подарила. Сама подписала.
— Она понимала, что подписывает?
— Светка говорила — мать согласилась. Только я Валентину накануне видела, она плакала. Но документы подписаны, всё официально.
Люда стояла и не могла сообразить.
— Адрес интерната есть?
— Сосновка, за городом. Час на автобусе от автовокзала.
Интернат — длинное серое здание в три этажа за забором. Люда приехала к вечеру.
— К кому? — спросила женщина на вахте.
— К Валентине Петровне Дроздовой.
— Родственница?
— Знакомая.
— Посещения в воскресенье с двух до пяти. Сегодня четверг.
Люда достала визитку.
— Я директор благотворительного фонда. Мы занимаемся помощью пожилым. Можете проверить.
Женщина посмотрела на визитку.
— Пятнадцать минут. Двести третья палата.
Коридор пах хлоркой и кислятиной. Стены зелёные до половины, выше — побелка. Двери железные, как в больнице.
Палата двести три. Люда постучала и открыла.
Валентина Петровна лежала на кровати у стены. Комната на шесть коек. Тумбочка, стул.
— Тётя Валя.
Та повернула голову. Глаза мутные, лицо осунувшееся. Потом что-то мелькнуло.
— Людочка?
— Это я.
Люда подошла, села на край кровати.
— Ты приехала.
— Приехала. Почему не сказали?
— Что сказать?
— Что Светка с Игорем вас сюда сдали. Что квартиру продали.
— А что бы ты сделала? Ты в командировке была. Далеко. А они решили быстро. Игорь приехал, сказал — мама, тебе нужен уход, дома не справимся. Светка кивала. Я отказывалась, а потом подумала — может, правда буду обузой?
— Вы никому не были обузой.
— Это ты так думаешь.
Люда оглядела палату. На соседней кровати женщина без движения смотрела в потолок.
— Кормят хоть нормально?
— Три раза в день. Каша утром, суп днём, каша вечером. Иногда котлеты.
— Тётя Валя, я вас заберу.
— Куда? У тебя однокомнатная.
— Разберёмся.
Разбирались долго.
Люда поехала к Светке — та жила в съёмной квартире на деньги от продажи материнской доли.
— А, приехала, — Светка открыла дверь. — Проведать решила?
— Зачем мать в интернат сдали?
— А что делать? Она за собой ухаживать не может. Ноги болят, сердце барахлит. Кто смотреть должен? Я одна, Димка на шее. Игорь в другом городе. А там хоть врачи.
— Какие врачи? Там казарма на шесть коек.
— Нормальный уход. Не хуже, чем дома.
— А квартиру зачем продали?
— Наше дело. Мать долю подарила добровольно.
— Добровольно? Она плакала.
— Откуда знаешь?
— Соседи видели.
— Много они знают. Мать согласилась. Сказала — не хочу мешать, делайте что нужно. Вот и сделали.
Люда смотрела на Светку — на её одутловатое лицо, на тяжёлый взгляд.
— Ты её всю жизнь ненавидела. За то, что меня приняла.
— При чём тут ты?
— Ты не мать ненавидела, ты меня. А теперь отыгралась.
— Иди отсюда. Что хочу, то делаю. Мать моя, не твоя. А ты вообще никто.
Дверь захлопнулась.
Люда обратилась к юристу.
— Если человек подписал дарственную сам, в здравом уме, оспорить почти невозможно. Можно попробовать признать сделку недействительной, если доказать введение в заблуждение или давление. Но это сложно и долго.
— А забрать из интерната?
— Это можно. Если найдёте куда и она согласна.
Люда сидела дома и считала. Квартира маленькая — тридцать два метра. Кухня, санузел, одна комната. Можно поставить вторую кровать, но ухаживать нужно — Валентина Петровна сама ходит плохо.
Позвонила в фонд.
— Маша, есть партнёрские пансионаты? Нормальные, не государственные?
— Один в Подмосковье. Там хорошо, но сто двадцать тысяч в месяц.
— Сто двадцать?
— Отдельные комнаты, врачи, реабилитация.
Люда посчитала. Зарплата — сто пятьдесят. Минус квартплата, еда, налоги. Не хватает.
Она набрала номер Игоря.
— Да?
— Игорь, это Люда Самойлова.
— Какая Люда?
— Которая у вас жила. В детстве.
— А. Чего хочешь?
— Про мать поговорить. Вы с сестрой её в государственный интернат сдали. Там ужасно.
— Не твоё дело.
— Моё. Она меня вырастила.
— Она тебя приютила из жалости. А растили мы на свои деньги.
— Игорь, вы получили деньги за квартиру. Можете часть потратить на нормальный уход.
— Эти деньги мои. И Светкины.
— Каким образом заработали?
— Терпели тебя столько лет.
Бросил трубку.
Люда открыла ноутбук и зашла в банк. Накоплено восемьсот тысяч — откладывала на первоначальный взнос для квартиры побольше. Восемьсот тысяч — это шесть с половиной месяцев в хорошем пансионате.
На следующий день поехала в Сосновку.
— Тётя Валя, заберу вас.
— Куда?
— В хороший пансионат. Нормальные условия, своя комната.
— Сколько стоит?
— Неважно.
— Важно. Ты на квартиру копила.
— Квартира подождёт.
— Люда, не надо. Я старая, недолго осталось. А тебе жить.
— Тётя Валя. Вы меня кормили, когда я на лестнице сидела голодная. Не сдали в детдом, когда могли. От Светки защищали. Вы единственный человек, который отнёсся ко мне по-человечески, когда весь мир отвернулся. Не говорите, что не надо.
Валентина Петровна молчала.
— Упрямая ты.
— В вас пошла.
Оформление заняло две недели. Люда договорилась с пансионатом, собрала документы, оплатила первый месяц. Приехала в Сосновку с машиной.
Валентину Петровну вывели в кресле-каталке. Она щурилась и оглядывалась.
— Давно на улице не была. Тут только во двор выпускают, и то не всегда.
— Теперь будете гулять. Там сад есть.
Пансионат назывался «Сосны». Не Сосновка — «Сосны». Название похожее, суть другая.
Валентине Петровне дали комнату на первом этаже с выходом в сад. Нормальная кровать, шкаф, телевизор, кресло. Свой санузел.
— Богато, — сказала она, осматриваясь. — Как в санатории.
— Почти.
Прошло три месяца.
Люда приезжала каждое воскресенье. Привозила фрукты, журналы. Валентина Петровна окрепла, начала сама выходить в сад.
— Тут хорошо. Персонал вежливый. Только скучно иногда. Но ты приезжаешь — веселее.
— Буду и дальше.
— Люда.
— Да?
— Спасибо.
— Не за что.
— Есть за что. Понимаю, сколько стоит. Тратишь на меня вместо квартиры.
— Тётя Валя, вы мне столько дали — никакими деньгами не измерить.
— Какой долг? Я делала что должна. Нельзя было голодного ребёнка на лестнице оставить.
— Можно. Многие бы оставили. Вы не оставили.
Валентина Петровна взяла её за руку.
— Хорошая ты, Людочка. Всегда была. Старалась, училась, не жаловалась. А Светка моя — обиженная на мир с детства. Я виновата, наверное. Не додала чего-то.
— Вы не виноваты.
— Виновата. Но поздно менять.
На четвёртый месяц Люда получила письмо от нотариуса.
«Уважаемая Людмила Алексеевна, сообщаем, что Валентина Петровна Дроздова оформила завещание на ваше имя».
Позвонила в пансионат.
— Тётя Валя, что это?
— Что?
— Завещание. На меня.
— Написала. А что?
— Какое завещание? У вас ничего нет.
— Сберкнижка с пенсией. Немного, но есть. И серёжки золотые от мамы. Пусть тебе.
— Тётя Валя, у вас дети. Светлана, Игорь.
— Дети есть. А ты — тоже как дочь. Даже лучше.
— Они обидятся.
— Пусть. Они всё забрали. Квартиру продали, деньги поделили. А меня в интернат. Ты одна приехала. Ты одна забрала.
— Я не из-за денег.
— Знаю. Поэтому и написала.
Светка узнала через месяц. Приехала без предупреждения.
— Мама, что творишь? — орала она в холле. — Какое завещание? Какая Людка?
— Светлана, успокойся.
— На неё всё оставляешь? На приблудную?
— Не называй её так.
— Она и есть. Чужая. А мы родные.
— Ты моя дочь, которая сдала меня в казённый дом и забрала квартиру.
— Мы не бросили. Заботились.
— Светлана, я там полгода жила. В палате на шесть человек. Кормили кашей два раза в день. Не мылась нормально неделями — некому помочь до душа дойти. Это забота?
— Там уход был.
— Там был ад. И ты знала, куда отправляешь.
Светка замолчала.
— Ей всё отдашь?
— Отдам то немногое, что осталось. Человеку, который заслужил.
— А мы не заслужили?
— Вы получили квартиру. Трёхкомнатную. В центре. Мало?
— По праву.
— По праву? Вы забрали у меня дом. Выставили как старую мебель. А теперь о правах.
Светка развернулась и ушла.
Прошёл год.
Люда работала, платила за пансионат. Накопления кончились, взяла кредит. На квартиру побольше теперь точно не хватит.
Валентина Петровна держалась. Гуляла, общалась с соседками, смотрела телевизор.
— Устала ты, — говорила, глядя на Люду. — Вижу. Может, хватит? Сдашь обратно в государственный?
— Даже не думайте.
— Серьёзно. Гробишь себя. Работаешь, денег нет, квартиру не купишь. Из-за меня.
— Не из-за вас. Для вас. Разные вещи.
— Упрямая.
— В вас пошла. Вы тоже упрямились, когда меня взяли. Все говорили — зачем чужой ребёнок, своих хватает. Не слушали.
— Не слушала. Нельзя было по-другому.
— Вот и мне нельзя.
В тот день Люда приехала как обычно — в воскресенье, к двум. Принесла апельсины и кроссворды.
Валентина Петровна сидела в кресле и смотрела в сад.
— Тётя Валя?
— А, Людочка. Приехала.
— Как вы?
— Хорошо. Сегодня особенно.
Выглядела бледнее обычного, но глаза ясные.
— Сядь. Поговорить хочу.
— О чём?
— О разном.
Люда села на край кровати.
— Я всю жизнь работала. С восемнадцати лет. Сорок два года на фабрике. Кладовщица, старший кладовщик, заведующая складом. Не бог весть что, но честно. Мужа похоронила рано, дети выросли, внуки есть, правда, не навещают. И думаю — что хорошего сделала?
— Много.
— Много? Работала, как все. Детей вырастила — один уехал и не звонит, другая мать в интернат сдала. Квартиру получила — дети продали. Что осталось?
— Тётя Валя.
— Погоди. Осталась ты. Девочка, которую подобрала на лестнице. Голодная, никому не нужная. А теперь — директор фонда, помогает людям, меня содержит. Вот моё хорошее дело. Единственное, которое удалось.
Люда почувствовала, как глаза защипало.
— Не плачь. Я не умираю. Просто сказать хотела.
— Я не плачу.
— Плачешь. Ничего. Можно.
Через неделю Валентина Петровна умерла. Во сне. Врач сказал — сердце.
Люда приехала утром. Вошла в комнату, увидела накрытую простынёй фигуру.
Села на стул и долго сидела.
На похороны пришли трое: Люда, Игорь и дальняя родственница из деревни.
Светка не пришла. Сказала — занята.
Игорь стоял молча. После похорон подошёл.
— Ты до конца за ней ухаживала?
— Да.
— Спасибо.
И ушёл.
Через месяц позвонил нотариус.
— По завещанию вам причитается сберегательный вклад — двести тридцать четыре тысячи рублей — и золотые серьги.
Люда положила трубку и долго сидела.
Пенсия за несколько лет. Валентина Петровна копила на чёрный день. А отдала ей.
На следующий день получила деньги и перевела в фонд — на программу помощи пожилым, которых бросили дети.
Серьги оставила.
Иногда доставала из коробочки. Маленькие золотые капельки, старомодные, с потёртым напылением. Валентина Петровна носила их по праздникам. Говорила — от мамы, ей от бабушки.
Надела перед зеркалом. Подумала, что впервые в жизни у неё есть что-то семейное.
Через полгода нашла в почтовом ящике письмо.
Обратный адрес незнакомый. Почерк корявый.
«Людмила, это Игорь. Пишу, потому что позвонить стыдно. Светка умерла. Сердце. Неожиданно. Димка в тюрьме — ограбление. Мать не навещал ни разу. Я один. Жена ушла, дети не общаются. Живу в чужом городе. Не знаю, зачем пишу. Наверное, хотел сказать — мы были неправы. Мать заслуживала лучшего. Прости, если можешь».
Люда прочитала дважды. Положила в ящик стола.
Отвечать не стала.
В субботу поехала на кладбище. Положила цветы, постояла.
— Тётя Валя. Справляюсь. Работаю. Помогаю людям. Как вы когда-то мне.
Помолчала.
— Светка умерла. Игорь написал. Странно вышло. Вы их любили, а они предали. А я — чужая — осталась. Наверное, семья — это не кровь. Семья — это когда кто-то подбирает тебя на лестнице и ведёт к себе.
Развернулась и пошла к выходу.
У ворот на скамейке сидела девочка лет десяти. Одна, с рюкзаком.
Люда остановилась.
— Чего тут сидишь?
— Жду.
— Кого?
— Маму. Сказала — посиди, скоро вернусь.
— Давно?
— С утра.
Люда посмотрела на часы. Половина второго.
— Есть хочешь?
— Хочу.
Люда достала из сумки яблоко.
— На. А я твою маму поищу.
Девочка взяла яблоко.
— А вы добрая?
Люда достала телефон и набрала номер полиции.
— Это МОЙ участок, и никакая «мамочка» с братцем НЕ отберёт его! — прошипела Валентина в лицо свекрови.