— Гена, ты зимнее одеяло куда закинул? — крикнула Людмила из коридора, стоя на табуретке перед антресолью. — В прошлом году оно в синем мешке лежало.
— Там где-то, — отозвался муж из комнаты. — Люд, ищи сама, у меня тут футбол.
Людмила вздохнула и полезла глубже. Синий мешок нашёлся, одеяло тоже, а под одеялом, аккуратно задвинутый к самой стенке, лежал плоский свёрток в крафтовой бумаге. Перевязан он был льняной ленточкой, а под ленточку была подсунута розовая бирка. Людмила сначала обрадовалась, потому что до годовщины оставалось три недели, десять лет вместе, розовая свадьба, и она уже раза три намекала Гене, что юбилей всё-таки. Потом прочитала бирку.
«Любимой. Пусть в доме всегда будет тепло. Нина».
Почерк был женский, круглый, с завитушкой на букве «Н». Людмила перечитала ещё раз, потом повернула бирку обратной стороной, но там ничего не было, кроме названия магазина: «Льняная лавка», улица Заречная, 14. Под той же ленточкой торчал сложенный чек. Комплект постельного белья, лён, ручная работа, девятнадцать тысяч четыреста рублей. Четвёртое сентября, пятница, шестнадцать сорок две. Вчера.
— Нашла? — крикнул Гена.
— Нашла, — ответила Людмила каким-то не своим голосом и быстро сфотографировала на телефон и бирку, и чек, и сам свёрток со всех сторон.
Потом положила всё обратно ровно так, как лежало, ленточкой к стене, и прикрыла одеялом. Одеяло, правда, собиралась достать, но передумала. Если одеяло пропадёт, Гена может полезть проверять, а спугнуть его сейчас было никак нельзя.
Вчера Гена был у Дмитрия Петровича. Людмила это помнила точно, потому что он сам утром сказал: «Петрович гараж перекрывает, просил помочь, буду к ужину». И вернулся к ужину, довольный, голодный, ещё и шутил, что Петрович на старости лет решил крышу поменять, а на новый мотоцикл так и не решился.
А в шестнадцать сорок две он, выходит, стоял на Заречной и покупал льняное бельё какой-то «любимой».
Заречная была на другом конце города, за рекой, туда от гаража Дмитрия Петровича ехать минут сорок, если без пробок. Людмила всё это прикинула, пока резала огурцы на салат.
— Ты чего такая тихая? — спросил Гена, заходя на кухню.
— Устала, — сказала Людмила. — Квартальный отчёт скоро.
Работала она бухгалтером в управляющей компании уже девятнадцатый год и цифры видела насквозь. Девятнадцать тысяч четыреста — это не носовой платок, это серьёзно. На себя Гена столько не тратил никогда, куртку второй год носил с оторванной молнией на кармане и говорил, что так даже удобнее. Людмиле он дарил хорошие подарки, это правда, но всегда ровно в день праздника и обязательно спрашивал совета у её сына Кирилла, а Кирилл потом звонил матери и выдавал всё заранее. А тут три недели. Кто покупает подарок жене за три недели? Так заранее покупают, когда надо подарить раньше. Кому-то другому.
— Гена, а как там Петрович, крышу-то доделали? — спросила она, не поворачиваясь.
— Какую крышу? — не понял Гена, но тут же спохватился: — А, крышу. Доделали, да. Нормально всё.
«Какую крышу», повторила про себя Людмила. Человек крышу три часа перекрывал и через день забыл.
На следующий день ей позвонила Лида, жена Дмитрия Петровича. Лида звонила раза два в месяц, всегда по одному вопросу: ей в очередной раз насчитали за воду что-то непонятное, и Людмила, как человек знающий, объясняла ей, куда нести показания и как писать заявление на перерасчёт.
— Люда, ну ты посмотри, опять мне общедомовые нужды на пятьсот рублей больше, — жаловалась Лида. — Я же не пью столько воды, я вообще на даче всё лето была.
— Лидочка, пиши заявление, я тебе форму скину, — сказала Людмила и как бы между прочим добавила: — А Дима-то твой как, крышу гаража закончили?
— Какую крышу? — удивилась Лида ровно так же, как вчера Гена. — Он её три года уже собирается перекрыть. Мы в пятницу вообще у Светки в Северном были, внуков сторожили, Дима им в детской полки вешал до ночи. А что?
— Да так, — сказала Людмила. — Гена что-то рассказывал, я, наверное, перепутала.
Она положила трубку и минут пять сидела на кухне, ничего не делая, что с ней вообще случалось редко.
Тамара Сергеевна, коллега по бухгалтерии, три раза бывшая замужем, выслушала всю историю не перебивая.
— Покажи бирку, — велела она.
Людмила показала фотографию на телефоне. Тамара увеличила изображение двумя пальцами, как будто там мог прятаться отпечаток.
— «Любимой», — прочитала она вслух. — «Нина». Девятнадцать тысяч четыреста. Люда, это не подарок. Это заявка на серьёзные отношения.
— Может, это мне всё-таки? — неуверенно сказала Людмила. — Годовщина же.
— А почему тогда Нина подписала? Ты у нас Нина?
— Может, продавщица.
— Продавщица напишет «Спасибо за покупку» и печать поставит, — отрезала Тамара. — А «любимой» продавщица не напишет, ей за это не платят. И почему он тогда соврал про Петровича? Если бы тебе покупал, так бы и сказал: поехал по делам. Мужчины врут конкретно только тогда, когда есть что скрывать. А когда скрывать нечего, они врут размыто.
— Бельё, — продолжала Тамара, загибая пальцы. — Лён. Ручная работа. Это для дома, Люда. Для уюта. Он ей гнёздышко вьёт.
— Тамара, ему пятьдесят шесть лет, какое гнёздышко.
— Самый возраст, — кивнула Тамара. — Мой второй в пятьдесят пять ушёл к массажистке. Тоже всё с подарков начиналось. Сначала крем для рук ей подарил, я ещё удивлялась, зачем ему женский крем, а он мне: «Это для работы, руки сохнут». Он у меня в котельной работал, Люда. В котельной.
Людмила вспомнила своего первого мужа Славу, отца Кирилла, который тоже когда-то стал задерживаться на работе, а потом объявил, что встретил женщину своей жизни, и уехал к ней в Подольск, оставив Людмилу с восьмилетним сыном. Она тогда тоже ничего не замечала до последнего дня. Второй раз проспать такое было бы совсем обидно.
— И что мне делать? — спросила она.
— Проверять, — сказала Тамара. — Но аккуратно. Невинный вопрос про магазин. Как бы между прочим. Посмотри, как он отреагирует.
Невинный вопрос Людмила задала вечером за ужином, когда Гена положил себе вторую порцию гуляша.
— Мне Тамара сегодня рассказывала, — начала она самым будничным тоном, — что на Заречной какой-то магазин открыли, льняной. Бельё там, скатерти. И продавщица такая душевная, Нина, кажется, зовут. Ты не слышал?
Гена поперхнулся гуляшом. Кашлял долго и основательно, Людмила даже встала и постучала его по спине, хотя в тот момент ей больше хотелось постучать по голове.
— Заречная, — сказал он, когда отдышался. — Это где вообще?
— За рекой. Где рынок строительный.
— А, — сказал Гена. — Нет, не знаю. Мне-то откуда знать, я по бельевым магазинам не хожу.
И тут же вспомнил, что оставил в машине пропуск на работу и надо срочно сходить забрать, а то утром опять забудет. Ушёл, не доев вторую порцию, чего с ним на памяти Людмилы не случалось никогда.
Она позвонила Тамаре.
— Поперхнулся, — доложила Людмила. — И сбежал в машину за пропуском.
— Всё, — сказала Тамара. — Классика. Дальше можно не проверять.
— А вдруг он просто подавился?
— Люда, он десять лет гуляш твой ест и ни разу не подавился. А тут на слове «Нина» подавился. Совпадение?
Людмила подумала, что совпадений, пожалуй, становится многовато. Гена вернулся через сорок минут, сказал, что заодно колесо подкачал, и сразу пошёл в душ. Телефон, между прочим, взял с собой, чего тоже раньше не делал.
В субботу утром Людмила развешивала бельё на балконе и услышала, как Гена разговаривает по телефону в прихожей. Говорил он тихо, почти шёпотом, прикрывая трубку ладонью, и от этого шёпота Людмила насторожилась ещё сильнее.
— Да, Нина Павловна, — шептал Гена. — Понял. Нет, жена не знает, конечно. Вы уж придержите, пожалуйста, я в среду после работы заеду. Да. И вам спасибо, вы меня прямо выручаете.
Людмила так и застыла с мокрой наволочкой в руках.
«Нина Павловна». Значит, по отчеству. Значит, не девочка какая-нибудь, а женщина солидная. «Жена не знает». «Вы меня выручаете». «Придержите». Что она там придерживать должна, интересно.
Когда Гена ушёл в гараж, Людмила первым делом полезла на антресоль. Одеяло лежало на месте. Свёртка под ним не было.
Она перерыла антресоль, шкаф в спальне и кладовку, но свёртка не было нигде.
— Унёс, — сказала она вслух пустой кухне. — Отнёс своей Нине Павловне.
Позвонила Тамаре, но та была у сестры за городом, связь прерывалась, и Людмила разобрала только «Я же говорила» и «документы на квартиру».
Плакать Людмила и не собиралась. Она вообще была не из тех, кто плачет. Она была из тех, кто сначала всё выясняет, а потом уже решает, стоит ли плакать.
В среду после работы Людмила вызвала такси и сказала водителю адрес: Заречная, 14.
— Только вы мне, пожалуйста, не к самому подъезду, а чуть подальше, — попросила она. — Вон туда, за остановку.
Водитель, молодой парень с серьёзным лицом, посмотрел на неё в зеркало.
— Следите за кем-то? — спросил он с интересом.
— За мужем, — честно сказала Людмила.
— Понял, — кивнул парень. — У меня тётя тоже за дядей следила. Оказалось, он в гараже голубей держал, а ей не говорил, потому что она их не любит. Двадцать голубей, представляете? Она думала, у него там любовница, а там голуби.
— И чем кончилось? — спросила Людмила.
— Голубей оставили, — сказал парень. — Она теперь сама их кормит.
Людмила хмыкнула, но легче ей от этой истории не стало. Голубей в чеке не было. В чеке был лён ручной работы за девятнадцать тысяч.
Машину Гены она увидела сразу, серый «Солярис» двенадцатого года с помятым левым крылом, который Гена второй год собирался выправить. Стоял он прямо у крыльца небольшого магазинчика на первом этаже жилого дома. Над дверью висела вывеска с нарисованным колоском: «Льняная лавка».
— Ваш? — спросил таксист.
— Мой, — сказала Людмила.
— Пойдёте?
Людмила подумала. Если зайти сейчас, будет сцена. Сцены она не любила. К тому же неизвестно, что там внутри, и если там окажется что-то такое, чего она потом не сможет забыть, то ей с этим жить.
— Нет, — сказала она. — Поехали обратно.
— Правильно, — одобрил таксист. — Сначала надо всё обдумать. Тётя моя тогда в гараж со сковородкой ворвалась, так голуби потом неделю к ней не подлетали.
Дома Людмила была за полчаса до Гены. Успела переодеться, поставить чайник и сесть с журналом так, будто весь вечер никуда не выходила. Гена пришёл весёлый, с пакетом из «Пятёрочки», поцеловал её в макушку и сказал, что задержался на работе.
— На работе, — повторила Людмила.
— Ну да, — сказал Гена. — Отчёт этот дурацкий по технике безопасности, весь отдел сидел.
Людмила посмотрела на него долго и внимательно. Десять лет она этого человека знала, как ей казалось, до последней пуговицы. Знала, что он не ест лук в супе, но ест его во всём остальном. Знала, что он плачет над старыми фильмами про войну и делает вид, что у него аллергия. Знала, что он каждое утро кладёт ей в сумку яблоко, потому что она вечно забывает позавтракать. И вот стоит этот человек перед ней и врёт про технику безопасности.
Юриста нашла Тамара. Вернее, у Тамары нашлась племянница Вика, которая работала в юридической консультации и согласилась поговорить по телефону.
— Квартира у вас добрачная, от родителей, её никто не тронет, — спокойно сказала Вика. — А машину, купленную в браке, делят пополам: кто оставляет её себе, тот выплачивает второму половину стоимости, если договориться не получится, решает суд.
Людмила поблагодарила и положила трубку. Девятнадцать лет в бухгалтерии, и собственную жизнь, оказывается, можно посчитать за две минуты.
Вечером, пока Гена был в гараже, она села на кухне с листочком и ручкой, как привыкла. Слева написала «Мне», справа «Ему».
Квартира ей, это понятно, её ещё родители покупали. Машину она всё равно не водит, пусть забирает целиком, половину стоимости она с него требовать не станет, сколько там той половины за помятый «Солярис». Телевизор покупали вместе, большой, на полстены, Гена его выбирал месяц. Людмила подумала и написала «Ему». Всё равно она его не смотрит, у неё сериалы в телефоне. Дача у Гены своя, досталась от родителей, на неё она и не претендует. Дрель ему, шуруповёрт ему, удочки ему, весь его рыболовный угол в кладовке ему. Кофеварку Людмила записала себе, потому что Гена кофе не пьёт и только ругается, что она шумит по утрам.
Потом посмотрела на список и почувствовала себя глупо. Десять лет жизни, а делить почти нечего.
Она порвала листок и выбросила в мусорное ведро. Потом подумала и достала обратно, потому что Гена мог найти. Порвала на мелкие кусочки и выбросила уже в мусоропровод на лестнице.
Кирилл позвонил сам, во вторник, узнать, что подарить на годовщину.
— Мам, мы с Олей думаем, может, сертификат вам в ресторан? — спросил он.
— Кирюша, — осторожно начала Людмила. — А тебе дядя Гена ничего не говорил? Насчёт подарка мне?
— Про подарок ничего. Я ещё удивился, думал, сам уже научился. Он только в прошлом месяце звонил из торгового центра, спрашивал, какой у тебя размер ноги. А я не помню, так ему и сказал. А что случилось?
Людмила помолчала, а потом рассказала. Не всё, конечно, без таксиста и без листочка, но про бирку, про чек, про Петровича и про Нину Павловну рассказала. Кирилл сначала слушал серьёзно, а потом начал смеяться.
— Мам, ты что, серьёзно? Дядя Гена? Да он в магазине носки себе без тебя купить не может. У него на любовницу ни денег нет, ни сил, ни фантазии. Он же у тебя всё по расписанию: работа, гараж, рыбалка, ты.
— Я в этом списке последняя, — заметила Людмила.
— Ты в этом списке главная, — сказал Кирилл. — Остальное он просто вокруг тебя расставил. Мам, ну поговори ты с ним.
— Поговорю, — пообещала Людмила. — В субботу, в годовщину. Если он мне ничего не подарит, я ему всё скажу.
— А если подарит?
— Тогда посмотрим, что подарит.
Речь Людмила репетировала два дня. В ванной перед зеркалом, пока чистила зубы. В автобусе по дороге на работу, про себя. На работе, когда Тамара уходила на обед.
Речь была хорошая, спокойная, без истерик. Она начиналась так: «Гена, я не буду устраивать сцен, мы взрослые люди. Я всё знаю про Нину Павловну. Я не спрашиваю, как давно это продолжается, мне это неинтересно. Я только хочу, чтобы ты знал, что я не глупая и всё видела». Заканчивалась речь фразой: «Десять лет я думала, что знаю тебя. Видимо, ошибалась».
Тамара, которой Людмила прочитала речь в четверг, сказала, что последняя фраза очень сильная, но надо добавить что-нибудь про неблагодарность.
— Про какую неблагодарность? — не поняла Людмила.
— Ну как про какую. Ты ему десять лет гуляш варила. Рубашки гладила. Он у тебя как сыр в масле катался. Вот и скажи.
— Тамара, я ему рубашки не глажу, он их сам гладит. Ему не нравится, как я глажу, у меня стрелки кривые получаются.
Тамара помолчала.
— Сам гладит? — переспросила она с каким-то новым выражением.
— Сам.
— Слушай, а он точно гуляет? — вдруг засомневалась Тамара. — Мой третий, например, даже носки себе не стирал.
В субботу, в день годовщины, Гена ушёл утром и сказал, что к вечеру вернётся, у него дела. Какие именно дела, не уточнил, и Людмила не стала спрашивать, потому что решила: всё выяснится вечером.
Она запекла курицу с картошкой, сделала салат с креветками, который Гена любил, и надела синее платье. Если уж разговор предстоит серьёзный, то и выглядеть надо серьёзно.
Гена пришёл в семь, с большим букетом роз, нежно-розовых, как та бирка. Под мышкой у него был плоский свёрток в крафтовой бумаге, перевязанный льняной ленточкой, точно такой же, как тот, с антресоли.
— С годовщиной, Люда, — сказал Гена, протягивая розы. — Десять лет, представляешь. Розовая свадьба.
— Представляю, — сказала Людмила и взяла розы.
Она поставила букет в вазу и села за стол напротив мужа. Свёрток лежал между ними.
Речь была готова. Первая фраза вертелась на языке. Но вместо неё Людмила почему-то сказала совсем другое.
— А Нина Павловна не обидится, что ты её подарок мне отдаёшь?
Гена ответил не сразу.
— Откуда ты знаешь про Нину Павловну? — спросил он наконец.
— Я много чего знаю, — сказала Людмила. — Знаю, что четвёртого сентября ты был не у Петровича, а на Заречной. Знаю, что Петрович в ту пятницу вешал полки у Светки в Северном. Знаю, что такой же свёрток лежал у нас на антресоли, а потом пропал. Знаю, что в среду твой «Солярис» стоял у «Льняной лавки», а ты мне сказал, что сидел над отчётом. И знаю, что ты шепчешь Нине Павловне по телефону, что жена ничего не знает.
— Люда, ты что, следила за мной?
— Немного, — призналась Людмила. — На такси.
— На такси, — повторил Гена. — На Заречную. Люда, это же через весь город.
— Гена, ты мне ответишь или нет?
Гена вздохнул, придвинул к ней свёрток и сказал:
— Открой сначала.
Людмила развязала ленточку, развернула бумагу. Внутри был комплект постельного белья. Лён, серовато-белый, мягкий, как будто уже много раз стиранный, и по краю наволочек и пододеяльника шла тонкая мережка, а под ней вышивка гладью, мелкие васильки и колоски.
Людмила провела рукой по вышивке и вдруг вспомнила. Бабушкин дом в деревне под Тверью, железная кровать с шишечками, и на ней такое же бельё, с такой же мережкой, которое бабушка хранила в сундуке и доставала, только когда приезжали внуки. Людмила спала на нём каждое лето до двенадцати лет и никогда в жизни не спала так сладко.
— Весной, — сказал Гена. — Помнишь, мы в парке на ярмарку ходили? Там старушка какая-то торговала, и ты взяла в руки наволочку и сказала: «Вот бы такое, как у бабушки было, я под таким никогда не болела». А старушка сказала, что это последняя, комплекта нет. И ты положила и пошла дальше.
— Я не помню, — тихо сказала Людмила.
— А я запомнил, — сказал Гена. — Думал, к годовщине найду. Думал, что это будет раз плюнуть, сейчас же всё продают. Почти месяц по магазинам ездил, Люда. Везде одна синтетика с картинками, розочки там, котики, Эйфелева башня. Лён есть, но без вышивки, или вышивка машинная, кривая, не то. Я уже отчаялся. А потом зашёл на Заречную, а там Нина Павловна.
— Кто она такая? — всё ещё недоверчиво спросила Людмила.
— Хозяйка магазина. Ей семьдесят два года, Люда. Она всю жизнь на льнокомбинате проработала, швеёй, потом мастером. Когда комбинат закрыли, она этот магазинчик открыла, собирает бельё по деревням, у мастериц. Я ей всё рассказал, что ты тогда сказала, про бабушку, про мережку. Она меня выслушала и говорит: «Такое сейчас почти не шьют, но я поищу». И дала мне пока комплект похожий, тот, что на антресоли был. Сказала: «Берите этот, а если найду лучше, поменяем».
— И нашла? — спросила Людмила.
— Позвонила через неделю. Говорит, есть у неё мастерица в Кашине, у той в запасах нашлось три комплекта, как раз с мережкой и васильками. Попросила придержать. Я тот первый комплект с антресоли в субботу в машину переложил, а в среду отвёз ей обратно, поменять. А Нина Павловна все три комплекта при мне перегладила и каждый шов пересмотрела, чтобы выбрать, где вышивка ровнее. Час, наверное, гладила. Я говорю: «Нина Павловна, да берите любой», а она: «Нет, для жены надо лучший».
— А «любимой» кто написал? — спросила Людмила.
— Она и написала. Она всем мужчинам на подарки такие бирки пишет. Говорит: «Вы всё равно вслух жене не скажете, так пусть хоть бирка скажет». И подписывается, чтобы, если что не так, к ней шли, а не к кому-то другому.
Людмила посмотрела на новую бирку, которая лежала на столе рядом со смятой бумагой. Круглый почерк. Завитушка на «Н».
— А Петрович? — спросила она. — Зачем ты про Петровича соврал?
Гена смутился окончательно.
— Понимаешь, Петрович у нас единственный, кто умеет сюрпризы делать. Он Лиде на тридцатилетие свадьбы такое устроил, что она до сих пор всем рассказывает: увёз её в Казань на выходные, а она до самого вокзала думала, что они к её маме на дачу едут. Я к нему пошёл за советом. Он мне говорит: «Главное, Гена, чтобы ни одна живая душа не знала. Кириллу своему не говори, он у тебя сразу проболтается. И жене не говори, что на поиски ездишь, говори, что у меня. Я прикрою». Ну я и говорил, что у него.
— А Лиде он сказать, что прикрывает, забыл, — сказала Людмила.
— Выходит, забыл, — развёл руками Гена.
Людмила сидела и молчала. Потом взяла пододеяльник, развернула, посмотрела на вышивку. Васильки были мелкие, аккуратные, стежок к стежку.
— Гена, — сказала она. — Я тебе сейчас одну вещь скажу, только ты не обижайся.
— Говори, — насторожился Гена.
— Я тебя уже развела.
Гена моргнул.
— В каком смысле?
— В прямом. С юристом по телефону поговорила. Квартира моя, машину тебе оставляю, половину с тебя не прошу. Телевизор тебе, дрель тебе, удочки тебе. Кофеварку себе. Я список на листочке написала, потом порвала и в мусоропровод выкинула, чтобы ты не нашёл. И речь написала. Два дня репетировала.
— Речь, — повторил Гена.
— Хорошая речь, — кивнула Людмила. — С последней фразой. «Десять лет я думала, что знаю тебя. Видимо, ошибалась». Тамара сказала, очень сильно звучит.
— Тамара, значит, тоже в курсе.
— Тамара была главным консультантом, — призналась Людмила. — Она сказала, что это заявка на серьёзные отношения. И что ты вьёшь гнёздышко.
Гена вдруг засмеялся. Смеялся он долго, вытирая глаза, и Людмила сначала смотрела на него строго, а потом тоже засмеялась, хотя ей было и смешно, и стыдно одновременно.
— А мне ты что оставила? — спросил Гена, отсмеявшись. — Кроме дрели?
— Телевизор, — сказала Людмила. — Я его всё равно не смотрю.
— Щедро, — сказал Гена. — Десять лет, и телевизор.
Потом сказал уже серьёзно:
— Люда, ты правда подумала, что я могу?
Людмила отложила пододеяльник.
— Гена, я тебе честно скажу. Я, когда эту бирку нашла, первым делом подумала не про тебя. Я подумала про Славу. Он тоже задерживался, тоже врал про работу, а я ничего не замечала до последнего. И я испугалась, что опять не замечу. Что опять буду гуляш варить, а человек в это время уже одной ногой в Подольске. Вот и начала замечать всё подряд. Даже то, чего не было.
— Я не Слава, — сказал Гена.
— Я знаю, что ты не Слава, — сказала Людмила. — Слава бы мне в жизни не запомнил, что я на ярмарке про бабушкину наволочку сказала. Я сама этого не запомнила. А ты полтора месяца через весь город ездил.
— Почти два, — поправил Гена. — И Кириллу звонил, какой у тебя размер ноги, думал, может, хоть тапочки куплю, если бельё не найду. А он не знает.
— Тридцать восьмой, — сказала Людмила.
— Теперь знаю, — кивнул Гена.
В следующую субботу они поехали на Заречную вместе. Людмила купила в кондитерской большую коробку конфет с вишней, а Гена взял одну розу, из тех, нежно-розовых.
В «Льняной лавке» было тесно и пахло утюгом. За прилавком сидела маленькая сухонькая старушка в вязаной жилетке и в очках на цепочке и что-то подшивала.
— Геннадий, — обрадовалась она, увидев Гену. — Неужели не подошло?
— Подошло, Нина Павловна, — сказал Гена. — Ещё как подошло. Вот, жену привёз познакомиться.
Нина Павловна сняла очки и посмотрела на Людмилу внимательно.
— Так это вы, значит, та самая, у которой «как у бабушки», — сказала она. — Он мне ваши слова раза три повторил, чтобы я не перепутала. Про мережку, про васильки. Я уж думала, он их на бумажке записал.
— Записал, — признался Гена. — В телефоне.
Людмила протянула конфеты.
— Нина Павловна, это вам. Спасибо за бельё. И за то, что три комплекта перегладили.
— Да что там, — махнула рукой старушка, но конфеты сразу спрятала под прилавок. — Мне в радость. Обычно мужчина зайдёт, спросит, что подешевле, и всё. А ваш мне целую историю рассказал. Про бабушку вашу, про деревню. Я сама деревенская, из-под Кашина, у меня такое же бельё в сундуке у матери лежало.
— Нина Павловна, — сказала Людмила, — я вам должна признаться. Я, когда вашу бирку увидела, решила, что у мужа роман. С вами.
Нина Павловна посмотрела на неё, потом на Гену, потом снова на неё и вдруг засмеялась звонко и молодо, совсем не по-старушечьи.
— Со мной? Милая, мне семьдесят два года, у меня давление и внуков пятеро. Меня ревновать уже поздно. Хотя приятно, врать не буду. Последний раз меня ревновали, наверное, при Брежневе.
— Я на такси за ним следила, — добавила Людмила, раз уж начала признаваться. — До вашего крыльца доехала, а зайти побоялась.
— И правильно, что не зашли, — одобрила Нина Павловна. — Сюрприз бы испортили. А так всё как положено вышло.
Она снова надела очки и полезла под прилавок, но не за конфетами, а за какой-то стопкой.
— Вот, раз уж вы тут, — сказала она, выкладывая на прилавок две наволочки. — Эти из того же набора, от той же мастерицы. Васильки, мережка. Запасные, на смену. Я для вас отложила, думала, вдруг Геннадий зайдёт.
Людмила взяла наволочку в руки. Такие же васильки, такие же колоски.
— Сколько? — спросил Гена, уже доставая карту.
— Для любимой, — сказала Нина Павловна, подмигнув Людмиле, — скидка десять процентов. На годовщину.
Проверка для жены