— Квартиру надо освежить перед продажей, — объявила Регина, едва они вышли от нотариуса. — В таком виде за нормальные деньги её никто не возьмёт. Обои ещё папа клеил, линолеум горбом пошёл, а ванную людям вообще показывать стыдно.
— Наверное, — согласилась Ольга. — Только я сейчас ничего не потяну. У Дани в мае экзамены, репетитор по русскому, хозяйке за квартиру в этом месяце ещё не заплачено.
— А от тебя ничего и не требуется, — отмахнулась сестра. — Я всё сделаю сама: бригаду найду, материалы куплю, проконтролирую. У тебя и так вечно смены.
Ольга пришла к нотариусу прямо с ночного дежурства. В приёмном отделении ночь выдалась такая, что присесть удалось один раз минут на пять, поэтому слова сестры прозвучали для неё почти как подарок. За последние два года никто ни разу не сказал ей, что от неё ничего не требуется.
— Давай хоть прикинем, во сколько это обойдётся, — предложила она. — Чтобы потом сюрпризов не было.
— Оля, не начинай, — обиделась Регина. — Не считай, я на сестре наживаться не собираюсь. Сделаем по-человечески, без излишеств, и выставим.
— Тогда дай мне второй ключ. Я после смены буду заезжать, смотреть, как идёт.
— Зачем тебе? Я замок поменяла, старый заедал, — Регина убрала связку в сумку. — Ключ пока один, бригаде открывать надо. Ты что, ночевать туда собралась? Отсыпайся лучше у себя.
Ольга хотела сказать, что ночевала в этой квартире почти два года, но сестра уже вызывала такси и одновременно объясняла кому-то по телефону, что витрины в Нижний Тагил уйдут не раньше среды. Регина продавала магазинам холодильное оборудование и умела разговаривать так, что люди подписывали договор и ещё благодарили за внимание. В семье она с юности была за главную, старше на шесть лет, громче и увереннее. Мама всегда говорила, что Регина у них пробивная, а Оля домашняя, и с этим никто не спорил.
Двушка на Крауля, в пятиэтажке на ВИЗе, где сёстры выросли, досталась им пополам. Завещания мама не писала, отмахивалась, что делить там нечего и девочки сами разберутся. Регина с мужем Стасом давно жили в своей трёшке в Академическом, их дочь работала в Москве. Ольга после развода снимала однушку на Уралмаше с сыном. Бывший муж уехал в Тюмень к новой семье, алименты приходили по исполнительному листу, небольшие и не всегда вовремя.
Последние два года мамина квартира была для Ольги вторым домом, только жила она там по ночам. Мама упала в ванной, после этого ходила, держась за стенку, путала утро с вечером и по ночам вставала искать пропуск на завод, с которого ушла двадцать лет назад. По будням к ней с девяти до часу приходила Фарида: кормила, мыла, водила под руку до лавочки во дворе. Фариде Ольга переводила двадцать тысяч в месяц, лекарства покупала в «Живике» у дома, мамина пенсия уходила на коммуналку и продукты. После смены Ольга ехала на трамвае через весь город и спала в старом кресле возле маминой кровати.
Мама в последний год боялась темноты, поэтому всю ночь у неё горела настольная лампа. Тяжёлая, на гибкой ноге, с зелёным основанием, её когда-то списали из конструкторского бюро ВИЗа, где мама тридцать лет проработала техником, и она забрала лампу домой. Под этой лампой мама решала кроссворды, а потом под ней дремала Ольга.
— Регине про Фариду не говори, — просила мама. — Она расстроится, что я совсем расклеилась. И Вале не говори, она всей родне разнесёт, что Тоня беспомощная стала.
Ольга и не говорила. Один раз она предложила перебраться к маме вместе с Даней, чтобы не мотаться через весь город, но Регина тогда возмутилась.
— Ты что, маму стеснять будешь? Подросток в доме, шум, музыка, — выговаривала она. — И вообще, потом тебя оттуда не выселишь, знаю я эти временные переезды.
Сама Регина приезжала по воскресеньям, привозила йогурты и цветы, сидела час на кухне и рассказывала про своих клиентов. Мама ждала её с утра, надевала кофту с брошкой, а потом весь вечер повторяла Ольге, какая Регина молодец и как она устаёт на своей работе.
На девятый день собрались в маминой квартире. Регина заказала поминальный обед в столовой на Крауля, тётя Валя, мамина старшая сестра, привезла кутью, двоюродный брат Серёжа с женой Леной расставляли стулья. Ольга носила из кухни блины и слушала, как родня хвалит сестру.
— Регинка у нас всегда была Тониной опорой, — вздыхала тётя Валя. — Каждое воскресенье, как часы. Тоня мне по телефону только про неё и рассказывала.
— А как иначе, — скромно отвечала Регина. — Олька у нас вечно на работе, у неё там свои больные.
— Повезло Тоне с тобой, — соглашалась Лена. — Сейчас не каждая дочь будет так мотаться.
Ольга поставила тарелку и вернулась на кухню. Ей вспомнилось, как в три часа ночи она отсчитывала маме тридцать капель корвалола в маленький стаканчик, а мама требовала накапать и ей тоже, «чтоб ты не дёргалась», и они по очереди пили эту горечь из одного стаканчика. Спорить на поминках было не к месту, да и мама просила не рассказывать. Так в семейной версии и осталось, что Тоня до последнего справлялась сама, а Регина была при ней.
Ремонт начался в конце марта. Ольга несколько раз звонила сестре узнать, как дела, и каждый раз слышала одно и то же.
— Нормально всё, не дёргай меня, — раздражалась Регина. — У меня конец квартала, клиенты на голове сидят, а тут ещё твои вопросы.
— Я просто хотела зайти посмотреть.
— Нечего там смотреть, пыль одна. Закончат, тогда и увидишь.
Зато позвонила Зоя Ивановна, мамина соседка по площадке. Зоя Ивановна тридцать лет проработала кассиром на вокзале, знала в лицо половину ВИЗа и до сих пор замечала всё, что происходило в подъезде.
— Оленька, у вас там с утра до вечера стены долбят, это ладно, это я понимаю, — начала она. — Я чего звоню. Регина вчера мамину лампу к мусорным бакам вынесла, вместе с креслом. Кресло уже увезли, а лампу я к себе забрала. Не могу я Тонину лампу на помойку отдать, она под ней всю жизнь кроссворды решала.
— Спасибо, Зоя Ивановна. Я заеду, заберу.
— Заезжай. И мастер у вас хороший, Виктором зовут, из Первоуральска, — добавила соседка. — Мне кран на кухне посмотрел, денег не взял. Телефон оставил, если что.
Ольга тут же набрала сестру.
— Ты зачем мамину лампу выкинула?
— Оля, это хлам, — устало объясняла Регина. — Покупатели не любят старьё, им нужен светлый нейтральный интерьер. Давай без сантиментов, у меня совещание.
— Мне эта лампа была нужна.
— Надо было раньше говорить. Я что, мысли читать должна?
Про кресло Ольга даже спрашивать не стала. В этом кресле она два года спала сидя, привалившись головой к маминому шкафу, и просыпалась от любого шороха. Спать сидя она научилась ещё в двадцать лет, когда ходила с турклубом на сплавы по Чусовой: прислонишься к рюкзаку, подремлешь двадцать минут, и можно дальше грести. Тогда над этим умением подшучивал весь катамаран, а пригодилось оно через двадцать лет.
В середине апреля Регина позвонила и велела приехать в субботу.
— Надо по ремонту всё подбить, — коротко сказала она. — Бригада закончила, квартира как картинка, не узнаешь.
Квартиру Ольга так и не увидела, зато на кухне у сестры получила прозрачный файлик с распечаткой. Смета была оформлена так, как на Регининой работе оформляли предложения для клиентов: аккуратная таблица, итог жирным шрифтом, мелкая приписка внизу. Ольга читала строчки и не сразу понимала, что видит. Демонтаж старых покрытий, вывоз мусора, выравнивание стен, обои, ламинат, сантехника, плитка в ванной. Потом шли две строчки, на которых она остановилась: «Личный контроль стройки — 120 000» и «Мои нервы и разъезды — 40 000». Итого выходило шестьсот сорок тысяч рублей.
— Денег я с тебя не прошу, — великодушно сказала Регина. — Знаю, что у тебя их нет.
— А что тогда?
— Переоформим доли: мне семьдесят, тебе тридцать, — пояснила сестра. — Я вложилась, ты нет, всё честно. Я уже к нотариусу на четверг записалась, дарение части доли, там полчаса делов.
— Регин, а что значит «мои нервы»?
— А что тебя смущает? — искренне удивилась Регина. — Я на этот объект как на вторую работу ездила. Бригаду контролировала, с поставщиками ругалась, плитку заставила переделывать. Руководство проектом — это тоже работа, у нас в компании за это отдельную ставку платят.
— Сто двадцать тысяч за контроль, и ещё сорок за нервы?
— Оль, не жадничай, — поморщилась сестра. — Тебе квартиру в порядок привели, без твоего участия, заметь, а ты сидишь и копейки считаешь. Сказала бы спасибо, и поехали дальше.
Из комнаты выглянул Стас.
— Регин, может, нервы-то хоть вычеркнешь? — осторожно предложил он. — Как-то несолидно в документе.
— Стас, тебя не спрашивают, — отрезала жена. — Иди куда шёл.
Ольга сложила файлик пополам и убрала в сумку.
— Я подумаю, — сказала она.
— Думай до четверга, — разрешила Регина. — Тёте Вале я смету уже показала. Она сказала, что всё правильно и по-честному: раз Регина вложилась, значит, ей и больше.
Дома Даня взял файлик раньше, чем Ольга успела переодеться. Он готовился к экзамену по математике и в последнее время пересчитывал всё подряд: цены в «Пятёрочке», скидки по карте, тарифы за свет.
— Мам, тут внизу мелко написано «предложение действительно до 30 апреля», — сообщил он. — Это что, акция? Не успеешь до тридцатого, и нервы подорожают?
— Это у неё по привычке, на работе так пишут.
— Ладно, — Даня взял карандаш. — Квартиру за сколько продавать собираются?
— Риелтор говорил, шесть двести.
— Двадцать процентов от шести двухсот — миллион двести сорок, — сосчитал сын почти сразу. — Это то, что ты ей отдаёшь сверху, если семьдесят на тридцать. Она за шестьсот сорок хочет миллион двести сорок. Мам, это даже не бизнес, это микрозайм какой-то, только родственный.
Ольга засмеялась, хотя смешного было мало. Впервые за всё это время она перестала уговаривать себя, что сестра просто не подумала.
На следующий день в отделении она показала смету Галине Петровне, старшей медсестре. Галина Петровна проработала в приёмном двадцать пять лет, и удивить её было трудно.
— «Мои нервы», — прочитала она вслух. — Оля, я тридцать лет в медицине, у меня нервов на три таких сметы, и никто мне за них ни копейки не накинул. Ты ж не собираешься это подписывать?
— Не знаю. Она говорит, что это по-честному.
— По-честному ей, надо же. Пошли к Елене Борисовне, пока у неё обед не начался.
Елена Борисовна, юрисконсульт больницы, выслушала их так же спокойно, как выслушивала жалобы родственников пациентов.
— Ремонт без вашего согласия долю не увеличивает, Ольга Анатольевна, — объяснила она. — Если сестра подтвердит расходы чеками, можете возместить ей половину, а дарить долю вас никто заставить не может.
Ольга записала это на обороте сметы, чтобы не перепутать слова.
К Зое Ивановне за лампой она выбралась только через несколько дней. Соседка по телефону сразу понизила голос.
— Приезжай вечером, только знаешь что, — сказала она. — Сестра твоя людей водит. Третью неделю уже, то одни, то другие, то с ребёнком, то с собакой. Я в глазок всё вижу. Сегодня в шесть тоже кого-то ждёт, я слышала, как она на площадке по телефону договаривалась.
Ольга приехала в начале седьмого. Лифта в пятиэтажке не было, мама последние годы поднималась на четвёртый этаж с остановками на каждой площадке, и Ольга по привычке тоже шла медленно. Между третьим и четвёртым этажом она услышала голос сестры и остановилась.
— Регина Анатольевна, вторую собственницу мы ведь так и не видели, — сомневался женский голос. — Задаток без неё брать рискованно, покупатели серьёзные, с ипотекой.
— Да не переживайте вы, — уверенно отвечала Регина. — С Олькой проблем не будет, она тихая, подпишет что дам. Она у нас всю жизнь такая, слова поперёк не скажет.
Дверь маминой квартиры открылась, на площадку вышли молодые мужчина и женщина с девочкой лет пяти.
— Нам очень понравилось, — говорила женщина. — Мы до понедельника подумаем и наберём вас.
Ольга поднялась на площадку, и Регина замолчала на полуслове.
— А ты что здесь делаешь?
— За маминой лампой приехала, к Зое Ивановне.
— Вы Ольга Анатольевна? — обрадовалась риелтор. — Как хорошо, а мы как раз про вас говорили.
— Я слышала, о чём вы говорили.
— Оля, не устраивай сцен при людях, — быстро сказала Регина. — Я просто показываю квартиру, чтобы время не терять. Ты же сама согласилась продавать.
— Продавать я согласилась, — спокойно ответила Ольга. — А дарить тебе двадцать процентов не соглашалась. И к нотариусу в четверг я не приду.
Риелтор вежливо попрощалась и ушла вниз вслед за покупателями, пообещав позвонить. Регина заперла дверь новым ключом, подёргала ручку и тоже ушла, не сказав сестре больше ни слова.
Дверь напротив открылась сразу: Зоя Ивановна всё это время стояла у глазка и даже не делала вид, что это не так.
— Заходи, нечего на площадке стоять, — позвала соседка. — Лампа вон, на тумбочке. Я её протёрла и лампочку новую вкрутила, старая перегорела.
Ольга взяла лампу, тяжёлую, с облупившейся краской на основании, и так и стояла с ней посреди прихожей, не зная, куда поставить.
— Тихая она, видите ли, — ворчала Зоя Ивановна, наливая воду в чайник. — Ты не тихая, ты два года не спала, вот и молчала. Я ж видела, как ты в одиннадцатом часу с пакетом из «Живики» поднималась, а в семь утра бегом вниз. А Регина по воскресеньям с цветочками на часок, и вся родня потом ахает.
— Мама не хотела, чтобы кто-то знал.
— Мама твоя гордая была, это да, — согласилась соседка. — Только теперь ты за её гордость платить будешь, что ли? Ты вот что сделай. Позвони Виктору, мастеру. Он мне рассказывал, как Регина на него во дворе кричала, что не ту плитку привёз, а плитку она сама в магазине выбирала. Мужик честный, у него всё записано, он сам хвастался.
Вечером позвонила Регина, и разговор с первой минуты пошёл на повышенных тонах.
— Ты понимаешь, что ты сделала? — возмущалась сестра. — Покупатели с одобренной ипотекой, одобрение у них два месяца действует. Риелтор теперь думает, что у нас в семье цирк.
— У нас в семье ты решила забрать у меня двадцать процентов квартиры за ремонт.
— Не за ремонт, а за мой труд, — поправила Регина. — Ты всегда была такая: сама ничего не делаешь, а как делить, так первая.
— Я не первая, я просто хочу пополам, как по закону положено.
— Ну-ну, посмотрим, — сказала Регина и отключилась.
Тётя Валя позвонила на следующий вечер, когда Ольга жарила Дане сырники и разговаривала по громкой связи, чтобы не отходить от плиты.
— Оля, мне Регина звонила, плакала, — без предисловий начала тётя. — Говорит, ты её при чужих людях опозорила и сделку сорвала.
— Тётя Валя, я ничего не срывала. Я просто не буду дарить ей долю.
— Ты что же, сестре за ремонт спасибо сказать не можешь? — возмутилась тётя. — Она одна всё на себе тащила, и при маме, и после мамы. Не позорь память матери, Оля. Регина хоть что-то сделала, а ты что?
— Я два года маме сиделку оплачивала.
— Какую ещё сиделку? — не поверила тётя Валя. — Тоня мне каждый раз говорила, что сама справляется. Не выдумывай и на покойницу не наговаривай.
Тётя положила трубку, не дожидаясь ответа. Ольга перевернула сырники, они уже подгорели с одного бока.
Даня сидел за столом с учебником и всё слышал.
— Мам, а ты вообще спала тогда? — спросил он.
— Спала, конечно. В кресле у бабушки.
— Ты мне в одиннадцать звонила проверить, лёг ли я, — медленно говорил Даня. — А в полседьмого будила, проверяла, встал ли. А потом на смену шла. Я как-то посчитал, у тебя между этими звонками иногда часа четыре было, не больше.
— Я в турклубе сидя спать научилась, мне хватало.
— Я тогда думал, ты у бабушки на кровати спишь, нормально.
— На кровати бабушка спала, — ответила Ольга. — А я рядом сидела, чтобы слышать, когда она встаёт.
Даня отодвинул учебник и долго ничего не говорил. Потом встал, забрал у неё лопатку и сам снял сырники со сковородки, даже подгоревшие.
— Садись, я сам доделаю, — сказал он. — Ты у плиты уже полчаса стоишь.
Виктор ответил после второго гудка.
— Да, Зоя Ивановна предупредила, что вы позвоните, — сказал он. — Договор, акт, чеки, всё пришлю, мне скрывать нечего. Я после одного заказчика, который со мной полгода судился, каждый чек фотографирую и подписываю. Жена смеётся, говорит, у меня в телефоне не галерея, а бухгалтерия.
Через полчаса Ольге пришли фотографии. Работы по договору стоили сто сорок тысяч, материалы по чекам — сто двадцать, всего двести шестьдесят. Внизу акта стояла размашистая подпись Регины. Последним Виктор прислал снимок переписки. «Виктор, нарисуйте мне смету для родственников, суммы поставьте побольше, раза в два-три, я вам за беспокойство пять тысяч переведу», — писала Регина. «Регина Анатольевна, такие бумаги я не рисую», — отвечал ей Виктор.
— Она потом, видать, сама нарисовала, — сказал он, когда Ольга перезвонила поблагодарить. — Вы не подумайте, я в ваши семейные дела не лезу. Просто своё имя на враньё ставить не хочу. А что у неё там за «личный контроль» в смете?
— Сто двадцать тысяч.
— Она на объекте три раза была, — хмыкнул Виктор. — Один раз поругаться из-за плитки, которую сама же и выбрала. И два раза с покупателями, когда мы ещё затирку в ванной не сделали. Я ей тогда сказал, что людей по сырому ремонту не водят, а она мне ответила, чтобы я её продавать не учил.
Регина объявилась сама в конце недели. Про нотариуса она больше не вспоминала, голос у неё был деловой и холодный.
— В воскресенье у тёти Вали собираемся, — сообщила она. — Серёжа с Леной будут, Стас. Раз ты при посторонних не хочешь разговаривать, давай при своих. Решим по-семейному.
— Хорошо, я приеду, — согласилась Ольга.
В субботу она распечатала из банковского приложения выписку по карте за два года, получилось тридцать с лишним страниц. Даня сложил всё в папку, разложил закладками по месяцам и подписал на обложке «Бабушка». Отдельно Ольга положила копии договора и акта, которые Виктор разрешил взять.
У тёти Вали на Эльмаше собрались за большим столом в зале. Регина начала сразу, не дожидаясь, пока все рассядутся.
— Я считаю, вопрос простой, — говорила она. — Я вложилась в квартиру, Оля нет. Смету все видели. Я прошу по справедливости, не больше.
— Оля, ну скажи уже сестре спасибо и подпишите, — поддержала тётя Валя. — Сколько можно родню трясти.
Ольга положила на стол две стопки бумаг.
— Здесь договор с бригадой и акт, — сказала она. — Ремонт стоил двести шестьдесят тысяч вместе с материалами. А здесь выписка по моей карте за последние два года маминой жизни. Улучшения, о которых не договаривались, доли не меняют. Свою половину ремонта по чекам оплачу.
Больше она ничего добавлять не стала. В комнате стало так тихо, что было слышно, как на кухне у тёти Вали гудит старый холодильник.
Первым выписку взял Серёжа. Сначала листал молча, потом начал читать вслух.
— Так, Гариповой Ф. Р. — двадцать тысяч. Через месяц опять двадцать. И опять, — бормотал он. — Оль, это кто?
— Фарида, мамина сиделка. По будням с девяти до часу.
— Тут «Живика» почти через день, — Лена тоже потянулась к бумагам. — По мелочи, но в месяц тысяч семь, а то и восемь выходит.
— Двадцать два месяца по двадцать — четыреста сорок, — считал Серёжа, водя пальцем по строчкам. — Аптека, ну пусть сто семьдесят. Шестьсот десять, Регин. Почти как твой ремонт, только без отдельной строчки про нервы.
— Я её не просила сиделку нанимать, — отрезала Регина. — Мама прекрасно сама справлялась, это Олькина блажь. Она всегда из мухи слона делала, медичка же.
— Тоня мне говорила, что сама, — растерянно повторила тётя Валя.
— Она и мне велела вам так говорить, — ответила Ольга. — Чтобы вы не переживали и чтобы Регину не расстраивать.
Тётя Валя ничего не ответила и стала зачем-то разглаживать скатерть рядом с выпиской.
— А договор этот твой Виктор что угодно мог нарисовать, — нашлась Регина. — Он мне сразу не понравился, скользкий какой-то.
— Его можно спросить, — Ольга набрала номер и включила громкую связь.
— Добрый день, — раздался спокойный голос. — Объект на Крауля сдан за двести шестьдесят тысяч, акт подписан Региной Анатольевной, чеки все у меня. Смету на шестьсот сорок я не составлял и составлять отказался, переписка сохранилась. На объекте заказчица была три раза. Больше мне добавить нечего, всего хорошего.
Стас кашлянул и повернулся к жене.
— Я ж тебе говорил, вычеркни нервы, — негромко сказал он.
— Ну и подавись своей половиной, — Регина встала из-за стола. — Я, между прочим, своё время тратила, пока ты на сменах пряталась.
— Я не пряталась, — ответила Ольга. — Я днём работала, а ночью была у мамы.
— Стас, поехали.
Регина ушла в прихожую, Стас виновато попрощался со всеми за руку и пошёл следом. Серёжа ещё раз пролистал выписку до последней страницы, закрыл папку и подвинул её Ольге.
— Ты прости, Оль, — сказал он. — Мы ж не знали ничего.
— Мама не хотела, чтобы знали.
Тётя Валя до самого Ольгиного ухода сидела над скатертью и так ничего ей и не сказала.
Тётя Валя больше не звонила. Раньше она набирала Ольгу каждое воскресенье узнать, как Даня учится и не похудела ли Оля на своей работе, а теперь будто пропала: не ругалась, не мирилась, просто молчала. Регина общалась только через риелтора, коротко и по делу: показ тогда-то, покупатели согласны на такую-то цену, сделка такого-то числа.
Перед сделкой риелтор передала, что Регина забирает мамин сервиз и ковёр, а Ольга может взять швейную машинку, если хочет. Ольга ничего брать не стала, лампа у неё уже была.
Квартиру купила та самая пара с девочкой. Продали за шесть миллионов сто пятьдесят тысяч, деньги через аккредитив пришли каждой на свой счёт, ровно пополам. В тот же вечер Ольга перевела сестре сто тридцать тысяч с комментарием «Половина ремонта по чекам». Регина перевод приняла и ничего не ответила.
Год со дня маминой смерти отмечали в сентябре, в той же столовой на Крауля. Регина пришла со Стасом, села через стол и весь обед разговаривала только с тётей Валей: про дочь в Москве, про новые витрины, которые теперь возят из Китая, про то, что Стасу пора менять машину. На Ольгу она не смотрела, но и не задевала. Тётя Валя слушала, кивала, и только когда Ольга передавала ей блины, тихо сказала «спасибо, Оленька» и больше ничего.
Зоя Ивановна тоже пришла, села рядом с Ольгой и Даней и рассказывала, что новые хозяева оказались вежливые, всегда здороваются, а девочка приносит ей свои рисунки и зовёт бабой Зоей.
Вечером Ольга с Даней вернулись домой. Мамина лампа стояла у Дани на столе, он сдал экзамены, перешёл в десятый и каждый вечер сидел под ней над алгеброй. Ольгину долю они положили на вклад и по выходным вдвоём смотрели объявления однушек в ипотеку, своих, без хозяйки, которая раз в месяц приходит проверять счётчики.
На следующий день у Ольги был выходной. Она легла в десятом часу, не стала заводить будильник и не положила телефон под подушку, хотя по привычке делала так весь этот год. Проснулась она в половине девятого, когда Даня уже ушёл в школу и оставил на столе записку, что сырники в холодильнике. Ольга впервые за два года выспалась.
Пусть сестра живёт у тебя, ей тяжело сейчас, а мне некогда — велела мать. — Не впущу. Она не кот, чтобы её пристраивать