Отец стоял в дверях гостиной, тяжело дыша после смены на заводе. Шапка-ушанка была сдвинута на затылок, лицо багровое от холода и злости. Его кулак с размаху опустился на старый комод. Дерево жалобно треснуло, а стоявшая сверху фарфоровая статуэтка балерины покачнулась.
В комнате мгновенно повисла звенящая тишина. Мама замерла с утюгом в руках над отцовской рубашкой. Мой муж, Паша, медленно отложил телефон, с экрана которого только что доносились звуки дурацкой мобильной игры. Он сидел на диване в тех самых серых спортивных штанах, которые мама купила ему месяц назад, потому что его собственные протерлись.
— Папа, перестань, — тихо сказала я, чувствуя, как внутри все сжимается от стыда и страха. — Он ищет работу. Сейчас кризис, ты же знаешь.
— Кризис у него в голове! — гаркнул отец, даже не глядя на меня. Он сверлил глазами Пашу. — Три месяца, Алина! Три месяца этот здоровый лоб сидит на моей шее, ест суп, который твоя мать варит на мои деньги, и играет в свои стрелялки! У меня спина не разгибается, я в свои пятьдесят восемь в две смены пашу, чтобы мы долги за твою учебу отдали. А он?
Паша медленно поднялся с дивана. Его лицо побледнело, губы сжались в тонкую линию. Он был выше отца на голову, но сейчас выглядел каким-то сжавшимся, виноватым и одновременно обозленным.
— Николай Петрович, я не сижу просто так, — глухо произнес Паша. — Я отправляю резюме. Каждый день. Меня не берут на те условия, которые…
— На условия он хочет! — перебил отец, швыряя шапку на табурет. — А грузчиком в магазин за углом пойти — гордость не позволяет? Или дворником? Руки-ноги целы? Целы! А ты у баб на содержании устроился!
— Коля, ну не кричи ты так, соседи же услышат, — робко вмешалась мама, отставляя утюг. — Паша помогает по дому. Вот, пол вчера помыл…
— Помыл он! Счастье-то какое, барин пол помыл! — отец аж задохнулся от возмущения. — Нам мужик в доме нужен или домработница? Короче так. Мне надоело. Я прихожу с работы, хочу тишины и нормальной еды, а не смотреть на эту кислую физиономию. Чтобы к вечеру его здесь не было. Пусть катится к своей мамочке в деревню, раз работать не умеет.
— Папа! — я вскочила с кресла и встала между ними. — Ты не имеешь права его выгонять! Он мой муж!
— А я хозяин этой квартиры! — отрезал отец, и в его глазах блеснула такая глухая, накипевшая обида, что мне стало не по себе. — И я говорю: вон отсюда.
Паша посмотрел на меня. В его взгляде не было злости ко мне, там была только глухая, мертвая усталость и унижение.
— Ладно, — тихо сказал он. — Я ухожу.
— Паша, стой! — я схватила его за руку, но он мягко, но настойчиво освободил запястье.
— Не надо, Алина. Твой отец прав. Я здесь никто. Жди меня у мамы. Как найду работу — заберу тебя.
Он развернулся, прошел в нашу маленькую комнатку и стал быстро, хаотично кидать свои вещи в старую спортивную сумку. Я бегала за ним, пыталась выхватывать футболки, плакала, умоляла остаться. Мама плакала на кухне, гремя посудой, а отец демонстративно ушел на балкон и курил там одну сигарету за другой, хлопая дверью.
Через двадцать минут Паша ушел. Дверь захлопнулась с тяжелым стуком, который отозвался у меня где-то в груди.
Прошел месяц. Этот месяц превратился для меня в настоящий ад. Я разрывалась между двумя огнями. Паша жил у своей матери в пригороде, в маленьком деревянном доме без удобств. Работу он так и не нашел — в их поселке работы не было вообще, а ездить в город каждый день на электричке стоило половины потенциальной зарплаты, которой еще не было.
Дома атмосфера была ледяной. Я перестала разговаривать с отцом. Вообще. Не отвечала на его вопросы, не садилась с ним за один стол. Мама ходила как тень, умоляя нас помириться, но я упрямо молчала. Я считала отца тираном, который разрушил мою семью.
Каждый вечер мы созванивались с Пашей. Говорить было особо не о чем, и от этого становилось еще больнее.
— Как ты? — спрашивала я, кутаясь в плед на нашей опустевшей кровати.
— Нормально, Алин. Дрова вот колол целый день, матери забор поправил. Сходил на местную пилораму, обещали взять со следующей недели, но платить будут копейки. Едва на билет до тебя хватит.
— Паш, я скучаю. Может, мне к тебе приехать?
— Куда, Алин? Тут комната три на четыре, мы с мамой вдвоем еле помещаемся. Да и удобства на улице. Куда я тебя привезу? Потерпи немного. Я что-нибудь придумаю.
Я клала трубку и тихо выла в подушку. Моя любовь, мой мягкий, добрый Пашка, с которым мы строили планы, мечтали о своей квартире, сейчас замерзал в деревне и чувствовал себя ничтожеством. И все из-за моего отца.
В субботу наступила зима, да такая, какой давно не помнили. Ударил резкий мороз под минус тридцать, поднялся страшный ветер. Я сидела на кухне и пила остывший чай. Отца дома не было — он ушел на какую-то подработку в гаражи. Мама возилась у плиты.
Вдруг у меня зазвонил телефон. На экране высветилось: «Паша». Я быстро нажала на кнопку.
— Да, Пашуня!
Но в трубке раздался не его голос, а слабый, дрожащий голос его матери, Анны Владимировны.
— Алина… Алина, деточка, беда у нас, — всхлипывала она, и на заднем плане слышался какой-то страшный гул.
— Что случилось?! — я вскочила, опрокинув чашку. Чай разлился по столу, но мне было плевать.
— У нас котел лопнул… Отопление встало. Мороз страшный, в доме уже пар изо рта идет. Паша полез в подпол, пытался там перекрыть трубу, чтобы воду слить, и его кипятком обварило… Ногу и руку. Он подняться толком не может, стонет. А скорая из района говорит, что дороги замело, они не доедут быстро! Газ отключили во всем поселке из-за аварии! Мы тут замерзнем, Алина!
У меня потемнело в глазах. Ноги стали ватными.
— Как обварило? Насколько сильно? Анна Владимировна, я сейчас, я что-нибудь придумаю! — закричала я в трубку, из глаз брызнули слезы.
Я сбросила вызов и заметалась по кухне. Мама подбежала ко мне, схватила за плечи.
— Что там? Что с Пашей?
— Он обварился! У них отопление лопнуло, в доме мороз, скорая не едет! Мама, он там умрет, замерзнет! — кричала я в голос. — Надо ехать. Надо такси…
— Какое такси в такой буран, до них тридцать километров по проселочной! — ахнула мама.
В этот момент входная дверь открылась, и в прихожую вошел отец. Весь заиндевелый, в снегу, уставший. Он услышал мои крики и сразу прошел на кухню, не снимая куртки.
— Что тут за истерика? — хмуро спросил он.
— Твой зять там погибает! — со злостью и отчаянием выкрикнула я ему в лицо. — Доволен?! Выгнал его! У них котел взорвался, Паша обварен кипятком, дом остывает, скорая не едет! Если он умрет, я тебя всю жизнь ненавидеть буду!
Отец замер. Его лицо изменилось, жесткие складки у рта дрогнули. Он посмотрел на меня, потом на плачущую маму.
— Адрес какой? — резко спросил он.
— Что? — не поняла я.
— Адрес матери его говори, быстро! — рявкнул отец, хватая со стола ключи от своей старой, потрепанной «Нивы». — Чего стоишь? Собирайся! Одевайся теплее, одеяла бери из шкафа. Живее!
Я, ничего не понимая, кинулась в комнату. Руки не слушались, я путалась в рукавах куртки. Мы выскочили в подъезд. Отец уже бежал впереди, на ходу застегивая куртку.
Дорога была кошмаром. Видимость — три метра вперед. Нашу «Ниву» швыряло из стороны в сторону, снег летел в лобовое стекло сплошной стеной. Отец молча крутил руль, вцепившись в него до белизны костяшек. Двигатель ревел на пределе возможностей.
— Папа, побыстрее, пожалуйста, — шептала я, сжимая в руках три шерстяных одеяла.
— Быстрее нельзя, улетим в кювет, тогда вообще никто не приедет, — отрывисто бросил он. — Нож у тебя в кармане есть? Или аптечка?
— Аптечка в машине же…
— Там бинты старые. Ладно, на месте разберемся. Главное — доехать.
Мы пробивались сквозь заносы больше часа. Когда машина наконец въехала в поселок, я едва узнала улицу — все было погребено под снегом, в домах не горел свет. Мы затормозили у покосившегося забора.
Отец первым выскочил из машины, схватил из багажника свой ящик с инструментами и огромный фонарь. Мы взбежали на крыльцо. Дверь была не заперта.
Внутри дома было так же холодно, как на улице. Из комнат шел пар. На кровати под грудой старых пальто лежала Анна Владимировна, она дрожала всем телом. А на полу у затухшей печки, поджав ноги, лежал Паша. Он был в одном свитере, лицо белое как полотно, губы синие, он тихо, хрипло стонал.
— Паша! — я бросилась к нему, упала на колени, накрывая его одеялами. — Пашенька, маленький мой…
— Алина… — прошептал он, еле открывая глаза. — Холодно… Нога… очень болит.
Отец подошел, отодвинул меня в сторону и сел на корточки перед Пашей. Я замерла, боясь, что он сейчас снова начнет кричать. Но отец заговорил совершенно другим голосом — спокойным, собранным, командирским.
— Так, парень. Держись. Ну-ка, покажи ногу.
Отец аккуратно приподнял одеяло. Джинсы на правой ноге Паши были мокрыми и уже начали замерзать, превращаясь в ледяную корку.
— Алина, тащи нож из машины, на заднем сиденье лежит! Живо! — скомандовал отец. — И фонарь держи.
Я сбегала за ножом, зубы стучали от холода и ужаса. Отец ловко, точными движениями разрезал штанину. Я зажмурилась — кожа на голени Паши была багрово-красной, с огромными волдырями.
— Нам повезло, джинсы плотные, часть кипятка на себя взяли, — выдохнул отец. — Но ожог сильный. Пузыри не трогать. Так, парень, сейчас будет больно. Надо тебя в машину перетащить, там печка работает.
Отец легко, словно Паша ничего не весил, подхватил его под мышки.
— Слышь, зять, помогай давай, здоровой ногой отталкивайся. Алина, держи его с другого боку!
Мы кое-как дотащили Пашу до «Нивы». Салон уже прогрелся, там было тепло. Мы уложили Пашу на заднее сиденье, я замотала его ногу чистой простыней, которую нашла у свекрови, и укрыла тремя одеялами.
— Алина, оставайся с ним, следи, чтобы не отключался, — сказал отец, тяжело дыша. — Я сейчас вернусь.
— Ты куда? — испугалась я.
— Пойду систему солью в доме, а то трубы к чертям разорвет, матери его вообще жить негде будет. И ее сюда заберу.
Отец ушел в темноту бурана. Его не было минут двадцать. За это время Паша немного согрелся в машине, дыхание его выровнялось, хотя он все еще кривился от боли.
— Алина… твой отец… он зачем приехал? — тихо спросил Паша, глядя на меня блестящими от боли глазами. — Он же ненавидел меня.
— Молчи, Паш, береги силы, — плакала я, целуя его холодные пальцы. — Он нормальный. Он просто вспылил тогда.
Дверь машины открылась, отец помог сесть на переднее сиденье Анне Владимировне, которая беспрестанно благодарила его и плакала. Сам отец сел за руль, от него пахло ржавой водой и мазутом. Руки у него были черные, в мелких царапинах.
— Все, воду слил, дом заколотил. Едем в город, в травмпункт, — сказал он и включил передачу.
В больнице мы провели полночи. Паше обработали ожоги, наложили повязки. К счастью, госпитализация не потребовалась, но ходить он не мог — нужен был строгий постельный режим и перевязки.
Когда мы вернулись к нам домой, было уже четыре часа утра. Мама не спала, на столе стоял горячий чай, на плите грелся суп.
Отец на руках занес Пашу в нашу комнату и аккуратно опустил на кровать. Паша был бледным, измученным, но уже не дрожал. Анна Владимировна устроилась в гостиной на диване, моментально уснув от пережитого стресса.
Я на секунду зашла на кухню, чтобы взять стакан воды для Паши. Там за столом сидел отец. Он снял куртку, остался в одной flannel-рубашке. Он выглядел очень старым и безумно уставшим. Перед ним стояла нетронутая чашка чая. Он смотрел в окно на утихающую метель.
Я подошла к нему сзади и тихонько обняла за плечи.
— Спасибо, пап. Если бы не ты…
Отец вздрогнул, потом накрыл мою ладонь своей тяжелой, мозолистой рукой.
— Ладно тебе. Чего уж там. Дело житейское, — проворчал он, но в голосе не было прежней жесткости. — Свои же люди. Не чужие.
В этот момент из нашей комнаты послышался шорох. Я вернулась туда с водой. Паша пытался приподняться на локтях.
— Алина, позови… Николая Петровича, — тихо попросил он.
Я повернулась и увидела, что отец уже стоит в дверях комнаты. Он облокотился о косяк и смотрел на зятя.
Между ними снова повисла тишина, но теперь она была другой — не злой, а какой-то тяжелой, взрослой, полной пережитого страха и понимания.
— Николай Петрович, — Паша сглотнул, его голос подрагивал. — Спасибо вам. Вы дом матери спасли. И меня. Если бы не вы, мы бы там…
— Ладно, будет тебе, — отец махнул рукой и сделал шаг в комнату. Он подошел к кровати и сел на край, прямо как в моем детстве, когда я болела. — Ты извини меня, Пашка. Погорячился я тогда. Перегнул палку. Сам видишь, жизнь какая тяжелая, нервы ни к черту. Навалилось все…
— Да нет, вы правы были, — Паша опустил глаза, на его щеке заиграл желвак. — Я сам себя ненавидел за то, что сижу у вас на шее. Просто руки опустились. Кажется, что ты никому не нужен, ничего не умеешь. Вот и уткнулся в этот телефон, как дурак, чтобы не думать ни о чем.
Отец внимательно посмотрел на него, потом положил свою огромную руку Паше на здоровое плечо и слегка сжал.
— Мужик не тот, кто не падает, Паш. А тот, кто встает. У всех бывают хреновые времена. Я сам в девяностые полгода без работы сидел, Алинка маленькая была, есть нечего было. Думал, с ума сойду. Тоже на тещу орал, дурак был.
Паша поднял голову и удивленно посмотрел на отца.
— Правда? — тихо спросил он.
— Правда, — отец усмехнулся. — Так что давай, заживляй свои культяпки. А как на ноги встанешь — у нас на заводе в ремонтном цехе место освобождается. Работа тяжелая, грязная, но платят вовремя и честно. Пойдешь ко мне в бригаду? Смену сдавать буду — тебя подучу.
У Паши на глаза навернулись слезы. Он быстро сморгнул их, чтобы никто не заметил, но я видела, как задрожал его подбородок. Он протянул отцу здоровую руку.
— Пойду, Николай Петрович. С радостью пойду. Спасибо вам.
Отец крепко пожал его ладонь.
— Вот и ладно. Вот и договорились. А сейчас спать всем. Время видели?
Отец поднялся, потрепал меня по волосам и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.
Я присела на край кровати рядом с Пашей. Он прижал меня к себе здоровой рукой, уткнулся носом в мои волосы и глубоко, с облегчением вздохнул. За окном окончательно утихла метель, и в утренних сумерках комната казалась удивительно теплой и уютной. Мы потеряли много нервов, прошли через обиды и боль, но в эту ночь мы поняли главное: пока мы держимся друг за друга, никакой мороз нам не страшен. Наша семья выстояла.
Даже участок с сараем в деревне пришлось отдать хоть за сколько-нибудь