— Ты бы работу поменял, Паш, — сказала Алла, когда он ещё сумку с плеча не снял. — Сколько можно за копейки баранку крутить.
Павел приехал из рейса в половине двенадцатого ночи. Трое суток на трассе, ночёвка на стоянке под Воронежем, разгрузка с восьми утра, обратно порожняком до базы. Он поставил сумку у двери и сел разуваться.
— И куда мне идти? — спросил он. — Мало ли куда. Люди же как-то устраиваются. — Какие люди, Алл? Мне пятьдесят три, я двадцать лет за рулём. — Вот именно, что двадцать лет, а денег в доме нет.
Она сказала это ровно, без злости, как говорят про давно решённое. Крика у неё почти никогда не бывало. Крик был бы даже проще.
— Холодильник гудит, — продолжала Алла. — Мне сапоги третий сезон не на что взять. Наташке на годовщину пять тысяч перевели, и те я из хозяйственных выкроила. — Я тебе всё отдаю до копейки. — Отдаёшь. Только этого «всего» хватает на две недели.
Павел не спорил. Он не спорил лет десять, потому что спорить было нечем: денег действительно не было. Ни летом, ни зимой, ни разу за всё время, сколько он себя помнил в этой квартире.
Весной он просил у неё тридцать тысяч на зубы. Не сразу попросил, а после того, как две недели жевал одной стороной.
— Паш, до осени потерпи, — сказала тогда Алла. — У нас за газ не плачено и Наташке помогли. — А если в рейсе разболится? — Ну возьми в аптеке что-нибудь.
Он взял в аптеке что-нибудь и потерпел до осени. Осенью тоже не срослось, потому что нашлось другое.
— А сколько мне в этом месяце пришло? — спросил он неожиданно для самого себя. — Какая разница. — Ну интересно. — Паш, ты сейчас начнёшь считать, а считать там нечего. Ты лучше объявления посмотри, Валерка говорил, на карьер водителей берут.
Карта у Аллы лежала седьмой год. Когда её сократили из отдела снабжения, она пару месяцев походила по собеседованиям, а потом сказала: давай я буду вести, ты всё равно в рейсе по двадцать дней, тебе некогда. Он и согласился. Ему правда было некогда, и ему правда нравилось, что дома всё само собой работает: и квитанции оплачены, и еда в холодильнике, и Наташке на свадьбу собрали.
Он уснул минут за восемь, как всегда после рейса. А утром вместо объявлений поехал в банк.
Девушка в отделении выслушала и ничего лишнего не спросила.
— Карта с собой? — Карты нет. Паспорт есть. — По паспорту сделаем, счёт оформлен на вас. За какой период? — За год. Полную.
Она отошла к принтеру и вернулась с пачкой листов.
— Тридцать шесть страниц. Счёт ваш, выписку вы вправе получать в любой момент и без карты, просто по паспорту. — Спасибо. Я не знал. — Многие не знают, — ответила она и позвала следующего.
Домой он бумаги не повёз. Сел в свою машину на парковке, положил пачку на руль и начал с первой страницы.
Поступления шли ровно, двумя частями: аванс и остаток. Он сложил первые три месяца, сбился, сложил заново. Получилось не то, что он думал. Совсем не то.
Двадцать лет Павел слышал дома одну и ту же фразу: пришло шестьдесят восемь, минус то, минус это. В выписке за июль стояло девяносто две тысячи сто сорок. За август восемьдесят девять с чем-то. За сентябрь, когда были две дальние ходки, девяносто шесть.
Он сидел и почему-то думал не про деньги, а про то, как в мае просил у жены отложить на зубы и получил ответ, что придётся до осени потерпеть.
Потом пошли списания, и вот тут началось интересное.
Каждое двенадцатое число со счёта уходило семь тысяч девятьсот рублей. Каждое двадцатое — шесть тысяч четыреста. Три раза в месяц списывались мелкие суммы: восемьсот девяносто девять, шестьсот сорок девять, триста девяносто девять. В марте ушло пятнадцать тысяч переводом, в июле двадцать, в сентябре десять. В феврале, апреле и мае — по шестнадцать тысяч одним и тем же платежом.
Павел просидел в машине сорок минут. Потом достал из бардачка ручку, которой подписывал накладные, и стал обводить строчки.
Дома Алла собиралась в магазин.
— Ты чего так рано? Я думала, ты в контору. — Алл, отдай мне карту.
Она остановилась в коридоре.
— Какую карту? — Мою. Зарплатную. Она на меня оформлена. — Ты с ума сошёл? А я как? — Я буду отдавать тебе сорок тысяч в начале месяца. На еду, на бытовое, на всё по дому. Коммуналку, телефоны, машину беру на себя. По счетам плачу сам. — С какой стати? — Хочу посмотреть на цифры.
Алла поставила сумку на тумбочку.
— Какие цифры, Паш? Ты знаешь, сколько стоит курица? Ты в магазине последний раз когда был? — В четверг, в Воронеже. Брал себе пельмени. — Пельмени он брал. Тебя кто надоумил? Ты в рейсе с кем-то поговорил, да? Вам там делать нечего, вот вы и выдумываете. — Никто меня не надоумил. Я выписку взял.
Она посмотрела на пачку бумаг у него в руке и села на пуфик.
— Значит, ты мне не доверяешь. — Я сказал, что хочу увидеть цифры. — Это одно и то же. — Нет, — сказал Павел. — Это разное.
Он не устраивал разбор. Не кричал, не тряс бумагами, не спрашивал, куда делись деньги. Просто положил карту в нагрудный карман и вечером впервые за много лет сам оплатил квитанции. Оказалось, что это занимает четыре минуты.
А потом завёл блокнот. Обычный, в клетку, за шестьдесят рублей. И стал по одной строчке звонить.
— Валер, привет. Тут у меня со счёта каждое двенадцатое семь девятьсот уходит. Не подскажешь, что это? — А, ну это телевизор, — без паузы ответил шурин. — Чей телевизор? — Ну мой. Мы же брали в рассрочку. Алка сказала, вам не в напряг, у вас всё равно карта одна. — Мне никто не говорил, Валер. — Да ладно тебе, ты в рейсе был. Паш, ну это копейки же. — Это семь девятьсот в месяц. Двенадцать платежей — девяносто четыре восемьсот. Сколько ещё осталось? — Четыре месяца. — Плати сам.
Шурин помолчал.
— Ты серьёзно? — Серьёзно. Реквизиты скину, там всё видно, кому и куда. — Паш, ну ты даёшь. Я думал, у нас по-родственному. — По-родственному — это когда спрашивают.
Через час Валера перезвонил уже другим голосом, обиженным и торопливым.
— Паш, я подумал. Ты пойми, мы же не чужие люди. Я тебе, между прочим, гараж помогал крыть. — Помогал. В позапрошлом году, два дня. — Ну вот. — Валер, я тебе за те два дня благодарен. Просто крыша гаража и девяносто четыре тысячи — это разные вещи. — Ты считаешь, что ли? — Считаю. Впервые за двадцать лет.
На следующий день позвонила тёща. Голос был обиженный с первой секунды.
— Павлик, мне Аллочка сказала, ты что-то там считаешь. — Считаю, Нина Петровна. — А ты посчитал, что мне холодильник нужен был? У меня старый тёк, я две недели кастрюли подставляла. — Посчитал. Шесть четыреста в месяц, двадцатого числа. — Ну так это на холодильник и на зубы. Аллочка сказала, что у вас лишние есть. — Я не отказываюсь. Я хочу понять, когда мы с вами об этом договорились. Со мной никто не договаривался. — Что за манера, — расстроилась она. — Я тебе двадцать семь лет дочь доверяю, а ты мне про договаривались.
Он положил трубку и записал в блокнот: «Н. П. — кредит, 6 400, осталось 11 платежей». И поставил галочку, что платить будет дальше. Про это Алле даже не сказал.
Через день позвонила Света, жена шурина.
— Паш, ты Кристинку решил без профессии оставить? — Свет, по-человечески объясни. — Курсы. Ей за курсы платили, а теперь Валера говорит, ты что-то отменяешь. — Я нашёл три платежа по шестнадцать тысяч. Февраль, апрель, май. — Ну да, ногтевой сервис. Девочке специальность нужна. — Свет, она их летом бросила. — Не бросила, а передумала. Ей не пошло. — Хорошо. Не пошло. Сорок восемь тысяч. — Ты что, назад требуешь? — Нет. Я просто говорю цифру. — Ты её раньше не говорил. — Мне её раньше не показывали.
Потом он разобрался с подписками. Их было три: кино, музыка и доставка. В личном кабинете по кино висело пять устройств. Два своих, а ещё «Кристина», «Валерий» и просто «Телевизор в зале».
— Алл, у нас кино на пять человек оформлено, — сказал он за ужином. — И что? Это триста рублей. — Восемьсот девяносто девять. И ещё две подписки. Двадцать три тысячи за год. — Ты теперь каждую копейку вслух проговаривать будешь? — Я бы и раньше проговаривал. Мне просто не показывали.
— А доставка чья? — Мамина. Ей тяжело сумки носить. — Пусть будет мамина. Только оформи на маму.
Алла отодвинула тарелку.
— Ты стал мелочный. Ты понимаешь, что ты стал мелочный? Валерка вчера спрашивает: «Что с Пашкой?». Мама спрашивает. Светка спрашивает. Мне стыдно. — А мне двадцать лет говорили, что я мало зарабатываю. — Ты и зарабатываешь мало. — Может быть. Я пока смотрю.
Через неделю Валера приехал сам, без звонка. Сел на кухне, от еды отказался, потом всё-таки поел.
— Паш, я по-мужски хочу поговорить. Ты перегибаешь. — В чём? — Ну вот ты Светке цифры называл. Зачем? Женщину обидел. — Я назвал сумму, которую заплатил. — Так это же семья. В семье не считают. — Валер, в семье считают. Просто обычно считают все, а у нас считал один человек. — Ты из-за телевизора завёлся? Я отдам. — Не надо отдавать. Ты просто дальше плати сам.
Шурин посидел ещё минут двадцать, поговорил про машину, про работу, а уже на пороге сказал:
— Ты изменился. — Наверное. Я теперь знаю, сколько получаю.
В середине ноября Алла пришла к нему с новой интонацией, мягкой.
— Паш, тут Кристинке девятнадцать через неделю. Надо подарок. — Сколько? — Ну тысяч десять хотя бы. — Десять дам. — А ты не думай, что я выпрашиваю. — Я не думаю. Ты просто первый раз за семь лет спросила.
Алла вспыхнула и вышла из кухни. Павел записал в блокнот: «Кристина, 19 лет — 10 000». Не чтобы попрекнуть, а потому что уже привык записывать.
На базе сменщик Коля, здоровый мужик лет сорока, посмеивался.
— Ну что, Паш, вернула тебе супруга карточку? — Я сам забрал. — Смелый. — Коль, а ты свою зарплату знаешь? — До рубля. — А жена? — И жена до рубля. Мы вместе садимся в конце месяца и раскидываем: сюда столько, сюда столько. Пятнадцать лет так. — И что, не ругаетесь? — Ругаемся. Только мы ругаемся об одни и те же цифры. А вы, получается, о разные.
Через неделю позвонила Наташа из Ярославля. Дочь обычно звонила матери, а тут набрала отцу.
— Пап, что у вас происходит? Мне мама час рассказывала, что ты её проверяешь. — Я карту забрал, Наташ. Она моя. — Ну ты чего. Мама всю жизнь дом тянет. — Тянет. Я ей сорок тысяч в начале месяца отдаю плюс все счета на мне. Взял чеки за три месяца, сложил, разделил. Вышло тридцать четыре с копейками, я округлил вверх.
Наташа помолчала.
— Пап, а ты правда не знал, сколько получаешь? — Знал, — сказал он. — Думал, что знаю.
В конце ноября у Нины Петровны был юбилей, семьдесят пять. Собрались у неё: она наотрез отказывалась от кафе, говорила, что там всё невкусное и за те же деньги дома можно человек двадцать накормить.
За столом сидели одиннадцать человек. Оливье, селёдка под шубой, холодец, курица из духовки, два салата от Светы и торт из кондитерской, который привезла Кристина. Нина Петровна принимала поздравления, показывала всем новый холодильник и рассказывала, какой он тихий.
Валера к середине вечера наелся, подобрел и говорил громче всех. Про цены на запчасти, про то, что на работе всё встало, и про то, что у нормальных людей давно свой бизнес.
— Вот Славка, мой бывший напарник, — рассказывал он. — Пункт выдачи открыл, потом точку на рынке взял. Человек крутится. А мы сидим и ждём. — А ты не сиди, — сказала ему Света. — Мне на старте вложиться надо, а у меня телевизор в рассрочку висит, — ответил Валера и почему-то посмотрел на Павла.
Алла в этот момент жаловалась. Негромко, вроде бы Свете, но так, чтобы слышал весь стол.
— Мне на всё сорок тысяч даётся. На всё, представляете. На продукты, на порошок, на всё. Я как в общежитии живу. — Ой, не говори, — вздыхала Света. — Да как на девяносто две вообще прожить-то, с нынешними ценами, — подхватил Валера и махнул вилкой. — Это же смех.
Никто ничего не заметил. Кристина тянулась за тортом, Нина Петровна убирала пустую салатницу, кто-то просил передать хлеб.
— Валер, — сказал Павел обычным голосом, — а откуда девяносто две?
Валера пожал плечами.
— Ну как откуда. Зарплата твоя. — Я понимаю, что зарплата. Я спрашиваю, откуда ты её знаешь. — Дак Алка говорила. — Когда? — Не знаю. Всегда.
Стало тихо. Не сразу, а постепенно, как будто звук убавляли колёсиком. Нина Петровна остановилась с салатницей в руках.
— Алл, — сказал Павел. — А мне ты какую цифру называла?
Алла смотрела в стол.
— Паш, не здесь. — Шестьдесят восемь. Ты говорила: пришло шестьдесят восемь, минус то, минус это. Семь лет шестьдесят восемь. — Я говорила, сколько остаётся. — Ты говорила «пришло».
Кристина, девятнадцать лет, вся в своём телефоне, подняла голову и ляпнула в полной тишине:
— Дядь Паш, а вы что, не знали?
Вот это было хуже всего. Не Валера, не Алла, а девчонка, которой в голову не приходило, что тут есть какая-то тайна. Она знала цифру дядиной зарплаты так же спокойно, как знала, у кого какая машина.
— Не знал, Кристин. Теперь знаю.
Нина Петровна поставила салатницу.
— Ну а что такого-то, — заговорила она быстро. — Аллочка хозяйка, она всё ведёт, она всё считает. Мужчина принёс, женщина распределила, так всегда было. — Всегда, — согласился Павел. — Просто я в этом доме единственный, кто не знал, что он приносит. — Ты сейчас всем настроение испортишь. — Я спросил цифру. Я даже голоса не поднял.
Дальше сидели неловко. Света зачем-то стала хвалить торт, Валера ушёл смотреть тот самый телевизор, Кристина спрятала телефон в сумку. Павел досидел до конца, съел кусок торта, помог вынести стулья и пожелал тёще здоровья.
В машине Алла молчала первые два квартала.
— Ты меня опозорил, — сказала она потом. — Чем? — Всем. Ты устроил спектакль на мамином юбилее. — Спектакль был не мой. Я двадцать лет играл в нём человека, который мало зарабатывает. — Ты и мало зарабатываешь. — Девяносто две. В хорошие месяцы. В плохие семьдесят с чем-то. Это не мало, если из них не платить за чужой телевизор.
Она отвернулась.
— Знаешь, что ты сделал? — сказала она через минуту. — Ты меня сделал никем. Семь лет ко мне шли. Мама шла, Валерка шёл, Кристинка шла. Все знали: Алла решит. А теперь я кто? Кассирша с сорока тысячами. — Ты тратила мои деньги и была за это хорошим человеком. — Наши деньги. — Наши, — согласился Павел. — Только считала их ты одна.
Наташа позвонила через два дня, ей уже полчаса рассказывала бабушка.
— Пап, бабушка говорит, ты всех за столом унизил. — Я спросил, откуда шурин знает мою зарплату. — И всё? — И всё. Наташ, я не кричал. Я вообще с места не встал. — А мама что? — Мама говорит, что я её сделал никем.
Дочь долго молчала.
— Пап, я маму люблю, — сказала она наконец. — Но я не понимаю, почему ты последним узнал. — Я тоже не понимаю. Я думал, у нас доверие. — Наверное, это оно и было. Просто в одну сторону.
Два дня они не разговаривали, потом разговаривали, но как соседи в маршрутке. Он уехал на Ростов, вернулся, уехал на Нижний, вернулся. Блокнот пополнялся. К январю подписки были вычеркнуты, рассрочку за телевизор шурин закрывал сам, а переводы «до зарплаты» прекратились.
И тут выяснилась странная вещь. Деньги появились. В декабре после всех платежей на карте осталось двадцать восемь тысяч. В январе тридцать одна. Впервые за много лет Павел видел на своём счету число, которое никуда не делось до следующей зарплаты.
Он даже проверил три раза, не ошибка ли это, и один раз позвонил в банк уточнить, не подвисло ли какое-то списание.
— Алл, давай весной съездим куда-нибудь. В Кисловодск, что ли. Ты же говорила, тебе бы полечиться. — С чего вдруг? — Деньги есть. — У тебя есть, — уточнила она. — У нас. — Паш, у нас теперь ничего нет. У нас есть сорок тысяч и твой блокнот.
В конце января она зашла с другой стороны.
— Паш, давай вернём как было. — Как было? — Отдай карту. Я всё поняла, я буду тебе говорить, куда что уходит. Хочешь, каждый месяц отчитываться буду. — Не надо отчитываться. Садись, будем вместе смотреть. — Я не хочу вместе. — А как хочешь? — Я хочу, чтобы было как раньше. Чтобы я не спрашивала. — Так не будет, — сказал Павел.
Она встала и ушла в комнату.
В феврале Алла стала чаще уезжать к Свете. На весь день, возвращалась к восьми. Павел не спрашивал, он и сам бывал дома восемь дней в месяц.
А в конце февраля она сказала прямо, стоя посреди кухни, в куртке и с сумкой на плече.
— Паш. Я ухожу. — К кому? — К Славе. Ты его на маминых семидесяти пяти видел, Валерка про него рассказывал. У него свой бизнес. — Понял. Давно? — С Нового года. Я не хотела так, само получилось.
Он сел на табуретку.
— Алл, вот честно. Из-за чего? Из-за карты? — Не из-за карты, — она поморщилась. — Из-за того, что с тобой стало неинтересно. Раньше я хоть что-то могла. Маме помочь. Кристинке курсы оплатить. Я решала. А теперь у меня расписание: первого числа сорок тысяч, и всё. — Я ни разу не просил отчёта. — Не просил. Но я же знаю, что ты видишь.
Павел кивнул. Это было честно. Честнее всего, что он слышал от неё за последние годы.
— Слава больше зарабатывает? — Дело не в этом. — Я не в обиду. Просто интересно. — Он говорит, что триста в хорошие месяцы. — Говорит, — повторил Павел. — Ну пусть говорит. — Вот ты опять. — Что опять? — Ты раньше таким не был. Ты раньше верил.
К юристу сходили вдвоём, в контору у автовокзала. Он посмотрел документы и сказал две фразы.
— Квартира получена вами до брака, в раздел она не входит. Нажитое в браке — мебель, техника, счета — делится пополам, если сами не договоритесь иначе. — Мне от него ничего не надо, — тут же сказала Алла. — У Славы всё есть.
Она забрала вещи, мультиварку, кресло из спальни и большую кастрюлю. Развели их в марте, за одно заседание. Слава ждал её в машине у суда и в здание не заходил.
Потом позвонила Нина Петровна и сказала, что всю жизнь считала Павла сыном, а он оказался вон какой.
— Нина Петровна, я вам кредит до конца доплачу, — сказал он. — Одиннадцать платежей осталось, у меня записано. — Мне твоих денег не надо. — Надо. Холодильник вы уже взяли.
Она положила трубку первой. Платежи он вносил дальше, и она их принимала, ни разу об этом не заговорив.
Наташа приезжала на майские, открыла холодильник и долго в него смотрела.
— Пап, ты чем питаешься? — Нормально питаюсь. — Тут гречка, четыре банки тушёнки и полторы сосиски. — В рейсе кормят. — А когда не в рейсе? — А когда не в рейсе, я сплю.
Первые месяцы одному вышли дороже, чем он думал. Гораздо дороже. Два раза заказывал готовую еду, потому что приезжал поздно и не было сил, и оба раза удивлялся сумме. Купил мяса впрок, забыл переложить в морозилку и половину выкинул. Постирал свитер, который Алла всегда стирала отдельно, и свитер сел до размера Кристины.
— Пап, там режим есть, — объясняла Наташа по телефону. — Тридцать градусов. Ты какой ставил? — Который всегда горит. — Это шестьдесят. — Теперь знаю. — Пап, ты хоть не переживай. — Я не переживаю. Я свитер жалею, он хороший был.
С сервисом получилось обиднее. Приехал менять колодки, ему назвали цену, он сказал «давайте», а через неделю мужики на базе объяснили, что переплатил тысяч восемь.
— Паш, ты чего, первый раз замужем? — веселился Коля. — Двадцать лет в дороге, — согласился Павел. — А машину в сервис всегда Алла записывала. И к стоматологу записывала. И за свет платила. Я, Коль, оказывается, умею только ехать. — Ничего. Научишься. Я вон после развода полгода учился макароны варить, и ничего, живой.
Вторую половину блокнота он завёл под хозяйство. Первые два месяца выходило под пятьдесят тысяч, и это его злило. К лету устаканилось на тридцати восьми, потому что он перестал брать по одной пачке в ближайшем магазине и стал закупаться сразу на месяц.
— Смешно, — говорил он Коле. — Я думал, я всю жизнь мало зарабатываю. А я просто не смотрел. — И сколько остаётся? — Тысяч тридцать пять. В хорошие месяцы сорок. — И куда их? — Пока не придумал.
В июле он придумал. Купил прицеп: новый, бортовой, с тентом, сто тридцать пять тысяч плюс оформление. Копил четыре месяца.
— Зачем тебе? — удивилась Наташа. — Выходные есть. Люди мебель возят, с базы стройматериалы, дачники всё лето туда-сюда. Я объявление дал. — Пап, тебе пятьдесят три. — Мне пятьдесят три, и я двадцать лет за рулём. Что мне ещё уметь.
Первый заказ был на холодильник и два шкафа через полгорода.
— А вы точно один справитесь? — засомневалась хозяйка, женщина примерно его лет. — Я справлюсь. Вы только скажите, куда ставить. — А грузчиков надо? — Надо. Сын ваш подойдёт? — Подойдёт, он в комнате сидит.
Заплатили пять тысяч, помогли грузить, ещё и чаем напоили. За август таких ходок набралось одиннадцать.
— Пап, ты не устаёшь? — спрашивала Наташа. — Устаю. — Может, хватит уже? — Наташ, я в августе на прицепе заработал пятьдесят пять тысяч. Мне пятьдесят три года, и я первый раз в жизни знаю, куда они делись.
В сентябре позвонила Алла. Впервые с марта.
— Паш, привет. Как ты? — Нормально. Ты как? — Тоже. Слушай, у меня к тебе дело. Славе на точку товар надо перекинуть, а у него машина в ремонте. Мне Валерка сказал, у тебя прицеп теперь. — Есть прицеп. — Ну вот. Поможешь? — Помогу. Пять тысяч по городу. Если за город — по километражу, посчитаю.
Она замолчала так же, как молчала тогда за столом у матери.
— Ты серьёзно? Паш, мы же не чужие. — Не чужие, — сказал Павел. — Потому и пять. Чужим — семь.
Алла бросила трубку. Через неделю позвонил Валера и попросил перехватить до зарплаты тридцать тысяч. Павел сказал, что не сможет, и в этот раз даже не стал придумывать, почему.
— Не слишком ли ты нарядилась для замужней женщины? — процедила свекровь, разглядывая новое платье невестки