У порога стояли чужие калоши сорок первого размера, с чёрной золой на подошвах. Рядом притулились женские сапожки на два размера меньше Нининых и клетчатая сумка с наглухо застёгнутой молнией. Сумку поставили так близко к двери, будто хозяйка собиралась подхватить её на бегу.
Нина вкатила чемодан в прихожую и остановилась. Четырнадцать дней она ела по звонку и засыпала по расписанию. Всю дорогу в автобусе она представляла, как закроет за собой дверь и в квартире будет только то, что она оставила. Из кухни тянуло тушёной капустой с тмином и чем-то копчёным. Тмин в её доме отродясь не жил.
— Оксанушка, лаврушку не забудь, — сказал на кухне старушечий голос. — А то будет как у чужих.
Нина поставила чемодан ровно по стыку ламината и обернулась на шаги. Из комнаты вышел Олег. Вид у него был такой, словно он сам на себя написал докладную.
— Нин, ты уже? Автобус же в шесть должен быть.
— Пришёл на сорок минут раньше. Олег, чьи калоши?
— Ты только не кричи.
— Я никогда не кричу. Я задаю вопросы. Чьи калоши?
— Тёти Шуры. Соседи отдали, свои сгорели. Пойдём на кухню, я всё объясню.
У плиты стояла женщина лет тридцати пяти, в незнакомом фартуке, с забинтованной ладонью. За столом сидела крошечная старушка в платке и придерживала под кофтой плоскую папку, как держат кошелёк в автобусе. Под табуреткой у неё стояла вторая сумка, тоже застёгнутая.
Женщину Нина узнала сразу: та же складка между бровей, что у покойной Раисы, Олеговой двоюродной сестры. Последний раз она видела Оксану, Раисину дочь, четырнадцать лет назад на похоронах. Нина стояла тогда в последнем ряду и подойти не решилась.
— Здравствуйте, тётя Нина, — сказала Оксана и убавила огонь. — Мы думали, вы позже. Я бы всё убрала.
— Здравствуй, Оксана. Добрый вечер, тётя Шура.
Старушка вскочила, как ученица, которую вызвали к доске.
— Здравствуй, Ниночка. Мы ненадолго, я Олежке сразу сказала: ненадолго.
— У них дом сгорел, — выдавил Олег. — В ночь на понедельник, проводка. Оксана тётю Шуру вынесла и документы, больше ничего не успели. Дом до фундамента.
— Сегодня воскресенье, Олег. Это шесть дней. Мы с тобой шесть вечеров разговаривали. Я тебе про санаторные сосиски рассказывала, а ты мне: «Дома порядок, Нинок, отдыхай».
— Ты бы сразу отказала, — сказал он.
— Вот именно. Потому и надо было спросить. Это мамина квартира. Мама двадцать лет простояла в очереди на эту трёшку, мне она досталась по наследству. Ключи я тебе давала, а решать за меня не давала.
Она говорила ровно, потому что считать умела лучше, чем ругаться.
— Коммуналка у нас девять двести. На пятерых тысяч за одиннадцать выйдет. Ты считал?
— Мы сами заплатим, — быстро сказала Оксана. — Я на заводе работаю, зарплата есть.
— Деньги потом. Сначала скажите, сколько вы здесь собираетесь пробыть.
— Завтра же начнём бегать по бумагам.
— Ненадолго, ненадолго, — закивала старушка и ещё крепче прижала папку к кофте.
Постель в спальне была свежая, застеленная чужими руками, уголком, как в больнице. Олег внёс чемодан и остановился у шкафа.
— Нин, они же не чужие. Оксана бы у нас и тогда…
— Что тогда?
— Ничего. Ужинать будешь? Там капуста.
С понедельника Нина разговаривала с гостями, как диспетчер с водителями: коротко, по делу, глядя в стену чуть выше головы собеседника.
— Ванная моя с шести сорока до семи пятнадцати. Полотенца в верхнем ящике комода. В холодильнике вам нижние две полки. Чайник после десяти вечера не включать.
— Ты с ними как с троллейбусами, — сказал Олег. — Осталось добавить «приём».
— Принято, — ответила Нина и пошла гладить его рубашки.
Баба Шура ходила по квартире на цыпочках. Калоши она ставила носками к двери, чтобы в любой момент сунуть в них ноги. Оксана уезжала на сырзавод в шесть двадцать, возвращалась к семи и сразу вставала к плите. Нина всё это отмечала и вслух не замечала.
Во вторник Полина прибежала из школы раньше обычного и остановилась посреди коридора.
— Мам, ты слышишь?
— Что?
— Ничего не слышишь. Кран не капает.
Нина прошла на кухню и прислушалась. Кран не капал. Три года она засыпала под его «кап… кап… кап», потому что Олег обещал «в выходные», потом «в отпуск», потом «вот гараж закончу».
— Тётя Оксана прокладку поменяла, — сказала Полина. — Двадцать минут, я засекала. Она из горящего дома вынесла бабу Шуру, документы и разводной ключ. Говорит, привычка.
— Три года, — сказала Нина. — Три года он…
— Папа говорит, что у нас кран с характером.
Полина вообще вела себя странно. Посуду за гостями она мыла без напоминаний и называла бабу Шуру «баба Шура» таким тоном, будто знала её с рождения. С родной матерью мыть тарелки она соглашалась после третьего «Полина!» и с вздохом, которым можно было надувать лодку.
Вечером Нина не выдержала.
— Выпрями спину. Сидишь как вопросительный знак.
— А тётя Оксана говорит по-другому, — сказала Полина, не выпрямляясь. — Она говорит: «Садись как тебе удобно, главное, чтобы тебе было хорошо».
— И как тебе?
— Хорошо, — честно ответила Полина.
В среду Нина полезла за печеньем в железную банку на холодильнике. Печенья в банке не оказалось, там лежали чеки, сложенные по датам, как в бухгалтерии. Сверху была записка: «Продукты на всех за девять дней — 7 340 рублей, чеки здесь. Свет и вода по счётчикам — 640. Скажите, на какую карту перевести. Оксана».
Нина пересчитала чеки. Всё сошлось до копейки, и это её разозлило сильнее, чем если бы не сошлось. Под чеками лежал ещё один листок, сложенный вдвое: «Тётя Нина, если мы мешаем в какое-то время, скажите, во сколько. Мы выйдем во двор».
В ночь на четверг Нина проснулась в начале третьего и пошла на кухню за водой. Дверь в гостиную была приоткрыта, и оттуда доносился шёпот, ровный, как у людей, которые разговаривают так каждую ночь.
— …свою сумку я не разбираю, и ты свою не разбирай, Оксанушка. Как Нина скажет «уходите», встанем и пойдём, без слов. Я нынче и спать в кофте легла, чтобы в темноте не шарить.
— Бабушка, она вам слова плохого не сказала.
— Не сказала. Пока мы тихо ходим, не скажет. Я тихо умею. Я за свою жизнь два раза из дому с одной сумкой уходила, и оба раза никто не кричал, просто давали понять. Ты спи.
— Нас никто не гонит.
— Ага. Потому что мы ещё не надоели.
Нина постояла в коридоре с пустым стаканом в руке. Потом вернулась в спальню, достала с верхней полки шкафа мамино ватное одеяло, тяжёлое, в цветастом пододеяльнике, и положила на кресло в прихожей. Утром одеяло лежало на её тумбочке, сложенное без единой морщинки. Так возвращают вещь, за которую потом могут выставить счёт.
В четверг в диспетчерской она позвонила Светлане. Они двадцать лет назад сидели на одном пульте, а потом Светлана ушла в районную администрацию.
— Света, вопрос теоретический. У человека сгорел дом, ничего не застраховано. Что ему положено?
— Теоретический у неё, — хмыкнула Светлана. — Пусть берёт в МЧС справку о пожаре, выписку на дом, если он был оформлен, и несёт заявление в администрацию. Тем, у кого сгорело единственное жильё, положена комната из маневренного фонда, а разовая выплата зависит от региона. И копии всех бумаг пусть сделает заранее, там любят терять оригиналы.
Нина записала всё на обороте квитанции за свет и вечером положила листок перед Оксаной.
— Чем быстрее, тем лучше.
— Завтра с утра в МЧС, — ответила Оксана и спрятала листок в карман фартука. — Спасибо, тётя Нина.
В пятницу вечером Нина мыла посуду и услышала через приоткрытую балконную дверь голос Олега. Он говорил тихо и зло, как человек, которого загнали в угол.
— Валь, ей пока не говори. Сам скажу. Нет, не про этих. Про остальное.
Нина выключила воду. Какое остальное?
Прошло три недели, а Нина всё так же вежливо не замечала гостей. Они, кажется, привыкли. Оксана оставляла на комоде копии справок и телефон администрации, записанный крупно, как для школьника. Справка из МЧС лежала в прозрачной папке. По ней им обещали комнату в маневренном фонде с понедельника, пятого октября.
— Через три дня, — сказал Олег за ужином в пятницу.
— Хорошо, — ответила Нина и хотела добавить что-то ещё, но в рот почему-то попала только картошка.
Третьего октября, в субботу, был мамин день рождения. Каждый год Нина накрывала стол: лапша, котлеты, компот, торт из кулинарии. Мамины часы с узким ремешком лежали на блюдечке рядом с фотографией. Часы шли до сих пор, Нина заводила их раз в неделю.
К половине первого пришли Валя, Олегова двоюродная сестра, с мужем Станиславом и соседка Эльвира Марковна с первого этажа. Валя в свои пятьдесят восемь стригла полрайона и обладала языком, которым можно было стричь остальных.
— Нин, у тебя теперь не квартира, а дом отдыха, — сказала она в прихожей, разглядывая калоши. — Олег, ты как кот. Принёс мышь, положил на коврик и сидишь, умываешься, будто это не ты.
— Валя, — сказал Олег.
— Что «Валя»? Я три недели молчу, у меня уже щека болит.
Эльвира Марковна, которая все беды двора принимала близко к сердцу, погладила бабу Шуру по плечу и шепнула ей что-то утешительное. Станислав сел за стол первым и взял хлеб, как человек, который хочет быть незаметным.
Без десяти час Нина подошла к блюдечку. Часов на нём не было.
Она проверила ящик серванта и подушки на диване. Руки двигались быстро и сами по себе.
— Кто трогал блюдце? — спросила она на всю квартиру.
На кухне перестали звякать ложки.
— Я спрашиваю, кто трогал мамины часы? Я в собственном доме не могу найти мамины часы! Три недели тут живёт целая бригада с сумками, и никто ни разу не спросил, можно ли им хоть что-то. А я должна говорить спасибо, что вы ничего не берёте!
— Мам, — сказала Полина из коридора. — Они в кармане твоей домашней кофты. Ты вчера заводила их, потом понесла гладить и сунула туда. Я нашла, когда вешала.
Она протянула часы на ладони. Они тикали громко, как будто тоже участвовали в разговоре.
— Нина, ну человек из огня выскочил, — сказала Эльвира Марковна, прижав к груди пакет с тортом. — А вы из-за часов… Ей-богу, совести нет.
— Эльвира, не лезь, тебя никто не спрашивал, — отрезала Валя.
— Эльвира Марковна, не надо, — тихо сказала Оксана. Она стояла в дверях кухни, вытирая руки о фартук. — Это её дом, пусть ищет что хочет. Она нас три недели терпит и ни разу не сказала, чтобы мы уходили. Вы бы столько вытерпели?
Она повернулась к Нине.
— Вы не на меня кричите, тётя Нина. Давайте квиты. Вы нас тогда не пустили, а мы теперь без спроса вошли.
Баба Шура, сидевшая в углу, опустила голову. Полина переводила глаза с матери на Оксану и обратно. Станислав замер с куском хлеба.
— Какое «тогда»? — спросила Эльвира Марковна.
Нина молчала. Валя перевела взгляд на Олега, потом на Нину, и лицо у неё стало растерянным.
— Подожди, Нин. Он что, так и не сказал тебе про кредит? Он же Оксане за Раису кредит гасил, тот, что на лекарства брали. Семь с половиной тысяч в месяц, четыре года, из подработок. Ты же считать умеешь, посчитай.
— Валя, — повторил Олег без всякой надежды.
— Сорок восемь платежей, — сказала Валя. — Я ему все годы говорила: скажи жене.
Нина положила часы на блюдечко и поправила ремешок, чтобы лежал ровно.
— Обед подан, — сказала она. — Садитесь.
Сели. Ели молча, потому что Нина не умела не накрыть стол, а остальные не умели не есть. Лапша остыла, и никто этого не заметил. Только баба Шура ела так, будто в любой момент придётся встать.
— Четыре года, — сказала Нина в пространство. — А я думала, на запчасти.
— Давай вечером, — ответил Олег.
Гости разошлись быстро: Эльвира Марковна вспомнила про духовку, Валя со Станиславом про внуков. Полина ушла к себе. Оксана с бабой Шурой закрылись в гостиной.
Нина достала из шкафа в коридоре толстую тетрадь в клетчатой обложке. Начала её ещё мама, в восьмидесятых, потом подхватила Нина. Она нашла страницу за декабрь две тысячи одиннадцатого и провела пальцем по строке: «Олег, личное, не учитывать». У них с самого начала был уговор: что он зарабатывает сверху, то его, что приносит в дом, то общее. Подработки он называл «карманными», и она ни разу в них не заглядывала.
Она перемножила на калькуляторе телефона семь тысяч пятьсот на сорок восемь. Вышло триста шестьдесят тысяч. Пересчитала ещё раз, будто цифра могла измениться.
Олег сидел на кухне у стола и крутил в руках солонку. Нина села напротив.
— Рассказывай.
— Рая в больнице мне сказала: «Олежек, Оксану не бросай, она одна останется». Я пообещал. Оксана тогда взяла кредит на лекарства, двести восемьдесят тысяч. С процентами вышло триста шестьдесят, я платил четыре года по семь с половиной. А с октября по февраль по субботам возил Раису в областную, по средам она ездила сама. Ты думала, я в гараже.
— Я и думала, что в гараже.
В ту субботу, в конце сентября одиннадцатого года, Раиса стояла вот на этом коврике. Серая, в косынке, потому что волосы после процедур выходили клочьями. Оксана держала сумку. «Нин, мы на две недели, — сказала Раиса. — Мне в областную два раза в неделю, а маршрутка от нас ходит три раза в день. После процедур я до остановки не дойду».
Нина держала дверь за ручку и не отходила от порога, словно ламинат нужно было охранять. «Рая, ну сама посуди. В коридоре ламинат положили в четверг. Полинке полтора года, она всё в рот тащит. Мама чужих не терпит. Давай я тебе на гостиницу денег дам?» — «Не надо, Нин, — сказала Раиса. — Мы на автовокзале посидим до маршрутки».
Олег стоял за её спиной и молчал. Потом сказал: «Зря ты». А она ответила, что у неё ребёнок и мама и что вообще надо было предупреждать.
Раиса ездила маршруткой. Оксана потом рассказывала Олегу, что мать после процедур сидела на остановке прямо на земле, потому что стоять не могла. В феврале Раисы не стало.
— Ты почему не сказал? — спросила Нина.
— Ты бы себя съела. Ты же каждый февраль ездишь на кладбище и стоишь там по два часа. Думаешь, я не знаю? Я за оградой в машине сижу.
— Ты четыре года платил за чужой долг и молчал, а я тебя пилила за кран.
— Если бы я сказал, ты бы или запретила, или согласилась из одной вины. Оба варианта хуже. Тогда, у двери, я тоже молчал, и это я себе не прощаю. Вот и решил за тебя. Плохо решил.
— Понятнее, — сказала Нина. — Только правым тебя это не делает.
— Я знаю.
Она взяла тряпку и вытерла стол там, где утром стояла кастрюля. Потом вытерла ещё раз, потом ещё. Потом положила тряпку на край раковины и вышла в коридор. В гостиной горел свет. Нина постояла у двери и постучала.
В понедельник в семь утра сумки уже стояли у входа. Баба Шура в калошах сидела на табуретке, готовая, как будто собиралась не в комнату маневренного фонда, а на фронт. Оксана взяла отгул и резала хлеб в дорогу. Нина с вечера предупредила на работе, что будет к обеду.
— Мы и так сегодня уезжали, тётя Нина, — сказала Оксана, не оборачиваясь. — Просто пораньше, чтобы вам утром не мешать.
— Ту бумажку на квитанции я писала, чтобы вы поскорее съехали, — сказала Нина. — Чтобы ты знала.
— Я знаю. Она всё равно сработала.
— Оксана, я тогда…
— Тётя Нина. — Оксана положила нож. — Мама мне перед смертью сказала: «Не держи на неё, у неё ребёнок маленький и мать строгая». Я не держала. Просто не заходила. А что вы нас три недели терпели и слова не сказали, это я тоже запомнила. Квиты, правда.
Нина кивнула и вдруг не нашла, что сказать. Тогда она взяла с крючка Олегову куртку и без нужды её отряхнула.
— Я, Ниночка, на тебя зла не держу, — сказала баба Шура и в последний раз проверила папку под кофтой. — На старости лет любой груз лишний, у меня и так две сумки.
Олег понёс сумки к машине. Оксана задержалась на пороге.
— Если кран опять устанет, позвоните.
К вечеру в квартире стало тихо, как в магазине после закрытия. Нина вернулась с работы, разделась, прислушалась и пошла по комнатам, как ходят после ремонта.
Диван в гостиной был застелен уголком, как в больнице. В ванной на полочке стояла одна зубная щётка, её. В морозилке лежали пять пакетов, подписанных чёрным маркером: «Нине. Суп с фрикадельками. 3 минуты». «Олегу. Котлеты, на сковороду без масла». «Полине. Сырники, обещала». Четвёртый назывался «Про запас», а пятый, без подписи, был с бумажкой: «Ключ от кладовки на крючке, замок смазала. О.».
Полина сидела на диване в гостиной и держала в руках листок.
— Это мне. На подушке лежало.
Нина взяла листок. «Полина, не горбись, но и маму не ругай. Она не злая, она занятая. Часы береги. О.»
Полина вдруг заплакала, некрасиво, всхлипывая, как плакала лет в пять.
— Я слышала, как баба Шура ночью шепталась. Она сумку не разбирала, чтобы уйти быстро. А ты на них при всех кричала. А тётя Оксана сказала «давайте квиты» и больше ничего.
— Я тоже слышала, — сказала Нина.
Она села рядом, сложила записку вчетверо и ничего не сказала. Потом достала из шкафа тетрадь и вложила листок между страницами за декабрь две тысячи одиннадцатого.
Олег вернулся к девяти. Куртку повесил сам, стряхнув с неё дорожную пыль.
— Заселили. Девять метров на двоих, зато с ключом. Шура калоши поставила носками к стене.
— Значит, обжилась, — сказала Нина.
Она открыла тетрадь на чистой странице.
— Триста шестьдесят я вписала в графу «наши». Платили мы оба, просто один из нас не знал. Дальше так: подработки твои, спорить не буду. Но любую сумму от пяти тысяч, если она не на нас, говоришь за ужином. И переводишь с карты, с пометкой, на что. Чтобы я не узнавала на балконе.
— Договорились, — сказал Олег.
В среду в начале седьмого позвонила Оксана.
— Тётя Нина, извините, что беспокою. Бабе Шуре в четверг к восьми утра в областную, на приём. Первый автобус от нас приходит к девяти. Можно она у вас переночует? Одну ночь, я после работы привезу.
— Привози, — сказала Нина. — К семи.
Она сняла с крючка ключ и открыла кладовку. Замок, который годами заедал, повернулся с первого раза. На верхней полке под мамиными газетными свёртками стояли войлочные тапки, почти не ношенные, размера тридцать седьмого. Мама берегла их «на выход» и ни разу не дала никому примерить. Нина вынесла тапки в прихожую и поставила у двери в гостиную, носками внутрь комнаты.
Потом достала из шкафа ватное одеяло в цветастом пододеяльнике и положила на диван.
— Олег, — сказала она в сторону кухни, — купи завтра лаврушки. И тмин.
— Тмин? — переспросил он из-за двери.
— А то будет как у чужих.
– Деньги от продажи дачи мои и хватит это обсуждать! – отрезала Рита. Свекровь считала, что половина по праву принадлежит ей