Торт Нонна поставила на холодильник, коробкой вверх, чтобы не помять бантик, и сразу достала телефон.
— Володь, Лид, вы послушайте, я тут ролик нашла. Юрист рассказывает. Очень толковый.
Лидия как раз снимала с плиты кастрюлю с супом. Владимир сидел за столом и чистил мандарин. Из комнаты доносился телевизор: свекровь смотрела свой сериал про следователя и параллельно разгадывала кроссворд.
Нонна сделала звук погромче.
«Обязательная доля в наследстве положена нетрудоспособным детям наследодателя. К нетрудоспособным относятся пенсионеры и инвалиды любой группы. Даже если родитель оставил завещание на другого наследника, нетрудоспособный ребёнок получит не меньше половины того, что ему причиталось бы по закону».
— Вот, — сказала Нонна и выключила. — Слышали? Я пенсионерка, да ещё инвалид третьей группы. По спине. Значит, мне в любом случае положено. Даже если мама на Володю завещание напишет.
— Нонн, — сказал Владимир, не поднимая глаз от мандарина. — Мама ещё жива.
— Ну и слава богу. Я же не про сейчас. Я про потом. Надо же заранее знать, Володь. Чтобы потом не было ссор.
Лидия поставила кастрюлю на подставку.
— А кто собирается ссориться?
Нонна посмотрела на неё с жалостью.
— Лида, ты не обижайся. Но ты же понимаешь. Мама десять лет у вас живёт. Ты ей готовишь, стираешь, всё такое. Мама тебе благодарна. Она может на эмоциях Володе всё отписать. Дачу, вклад. А я тоже дочь. Я тоже имею право.
— Имеешь, — сказала Лидия.
— Ну вот. — Нонна улыбнулась. — Я просто хочу, чтобы все знали. Дача, между прочим, сейчас тысяч восемьсот стоит, я на «Авито» смотрела.
Из комнаты донёсся голос свекрови:
— Лида! Тут по горизонтали «заранее», шесть букв, вторая «а». «Загодя» подходит?
— Подходит, Антонина Захаровна, — сказала Лидия.
Нонна сделала вид, что не услышала, и стала развязывать бантик на торте.
Антонине Захаровне было восемьдесят шесть. Десять лет назад умер свёкор, Григорий Иванович. Тогда Нонна с Владимиром у нотариуса написали отказ от своих долей в пользу матери, и дом на Лесной, на окраине Курска, вместе с дачей в садовом товариществе стали целиком её. Владимир сказал: «Мам, переезжай к нам. Хватит одной». Свекровь подумала неделю и переехала. Дом продала, деньги положила на вклад. Дачу оставила: «Это память, это не продают».
Жила она у них в маленькой комнате, которую раньше занимал сын Павел, пока не женился и не съехал. Была бодрая, ворчливая, вставала в шесть, решала кроссворды ручкой, без карандаша, и спорила с телевизором. Готовить не умела и не любила никогда, зато любила советовать, как надо.
Лидия работала поваром в детском саду тридцать два года. Утром варила кашу на сто двадцать детей, вечером дома суп на троих. Свекровь каждый вечер говорила, что суп пересолен. Лидия каждый вечер отвечала, что солила как обычно. За десять лет это стало у них чем-то вроде «спокойной ночи».
Нонна, старшая сестра Владимира, приезжала два раза в год: на Пасху и на мамин день рождения в ноябре, с тортом. Целовала мать, сидела два часа, рассказывала про свою спину, про внуков, про соседку, которая сушит половики на общем балконе, и уезжала. Помочь с ремонтом, отвезти мать на дачу открыть сезон, пожить с ней неделю, когда Лидия с Владимиром ездили в отпуск в Анапу, Нонна не могла: у неё спина.
— Володь, — сказала Лидия вечером, когда Нонна уехала. — Ты слышал, что она говорила?
— Слышал.
— Она маму уже делит. При ней. Мама в соседней комнате сидела.
— Мама сериал смотрела. Не слышала.
— Володя, твоя мама слышит, как у соседей сверху кот спрыгивает с дивана. Всё она слышала.
Владимир вздохнул. Ему было шестьдесят, он работал электриком в трамвайном депо, к вечеру уставал, и разговоры про сестру всегда давались ему тяжело.
— Лид, ну Нонна такая. Ну что я сделаю. Не скандалить же с ней.
— Я не прошу скандалить. Я прошу, чтобы ты ей сказал: при маме не надо.
— Скажу, — пообещал Владимир. — Потом. Только ты меня перед роднёй не позорь, ладно? Не начинай при всех. Нонна обидится, мама расстроится.
— Я не начну, — сказала Лидия.
Она и правда не собиралась начинать. Она собиралась спать. Но в коридоре увидела, что у свекрови ещё горит свет, а дверь приоткрыта.
— Лида, — позвала Антонина Захаровна. — Зайди.
Свекровь сидела в кресле, в халате, с кроссвордом на коленях. Кроссворд был разгадан целиком, ручкой, без единой помарки.
— Садись.
Лидия села на край кровати.
— Я всё слышала, — сказала свекровь. — И про ролик. И про «потом». И про то, что я на эмоциях могу всё Володе отписать.
— Антонина Захаровна, не обращайте внимания. Нонна не со зла.
— Я знаю, что не со зла. Со зла Нонна не умеет, у неё на это терпения не хватит. — Свекровь отложила кроссворд. — Нонна по жадности. Её отец таким был, царство ему небесное. Всё считал, кому что положено. Даже в гости ходил с подсчётом, кто кому сколько раз.
Она помолчала.
— Лида. Я хочу съездить в МФЦ. Отвезёшь? Отпросишься во вторник?
— Отпрошусь. А зачем?
— Дачу оформить. На Пашку. Подарить. Он мне в прошлом году всю веранду перекрыл, один, за две недели отпуска. А Нонкин Димка за пятнадцать лет на даче был два раза, на шашлыки, и оба раза уехал до того, как надо было убирать. Пашка — внук, с внука налога нет, я узнала. И вклад закрою. Деньги Володе переведу. Сыну тоже без налога.
— Антонина Захаровна, подождите.
— Не перебивай. — Свекровь подняла палец. — Я ролик тоже посмотрела, Лида. Нонна мне его вчера прислала, думала, я не пойму. А я поняла. Обязательная доля — это из наследства. Из того, что останется. А что подарено при жизни, то уже не моё и в наследство не входит. Так?
— Не знаю, — честно сказала Лидия. — Наверное.
— Так. Я сегодня утром у подъезда Ирину Матвеевну спросила, с первого этажа. Она нотариусом сорок лет отработала. Говорит: «Тоня, дари, пока голова варит. И справку возьми у психиатра в тот же день, что варит. Чтобы потом никто не сказал, что ты не понимала, что подписываешь». Голова у меня варит. Ноги тоже ходят. Справку возьмём.
— А Володе вы скажете?
— Скажу. Потом. — Свекровь улыбнулась. — Он мне сейчас скажет: «Мама, не позорь перед роднёй». Он всем так говорит. Это он от меня научился, я его так в школу провожала.
Нонна позвонила брату в четверг. Лидия слышала разговор целиком: Владимир всегда включал громкую связь, потому что после депо у него звенело в ухе.
— Володь, я тут подумала. Давай маму к нотариусу свозим. Пусть завещание напишет. Поровну, на нас двоих. Чтобы всё по-честному и без вопросов.
— Нонн, зачем?
— Ну как зачем. Мало ли. Возраст. Вдруг она на тебя одного напишет. Я тебе верю, Володь, но я же не знаю, что Лида ей там нашёптывает.
Лидия у плиты помешивала суп и не оборачивалась.
— Лида ничего не нашёптывает, — сказал Владимир.
— Это ты так думаешь. Короче, я записала маму на понедельник, на десять. Нотариус на Радищева, хороший, мне подруга посоветовала. Ты маму привези, а я встречу.
Владимир посмотрел на Лидию. Лидия пожала плечами: не её разговор.
— Нонн, — сказал Владимир. — А маму ты спросила?
— А что её спрашивать? Ей восемьдесят шесть. Ей всё равно.
Из комнаты донёсся голос свекрови, громкий, отчётливый:
— Мне не всё равно, Нонна! И в понедельник я занята.
В трубке помолчали.
— Ой, — сказала Нонна. — Мама, ты слышишь?
— Я всё слышу. Я даже твой ролик слышала. Два раза. Юрист в нём, кстати, в галстуке с якорями, ты обратила внимание?
Нонна попрощалась быстро и неловко. Владимир положил телефон на стол и долго на него смотрел.
— Мам, — сказал он в сторону комнаты. — А ты в понедельник чем занята?
— Кроссвордом. А во вторник делами. Не лезь.
Во вторник Лидия отвезла свекровь сначала в диспансер за справкой, потом в МФЦ на Ленина. Антонина Захаровна была в выходном костюме, в шляпке, с сумкой, в которой лежали паспорт, свежая справка, выписка на участок с садовым домиком и зачем-то квитанции за членские взносы за двадцать лет, перехваченные канцелярской резинкой.
— Квитанции-то зачем, Антонина Захаровна?
— Пусть видят, что я двадцать лет плачу, а Нонна ни разу.
Павел подъехал к одиннадцати, растерянный, с талончиком в руке.
— Бабуль, ты чего? Мне мама сказала, ты мне дачу даришь?
— Дарю. Подписывай. Ты внук, тебе положено.
— Бабуль, а тётя Нонна?
— А тётя Нонна мне торт подарила. В ноябре ещё подарит. Мы в расчёте.
Договор дарения подписали оба, тут же, за стойкой. Специалист проверила паспорта, приняла документы и выдала расписку: регистрация в Росреестре до девяти рабочих дней. Квитанции она вернула, не глядя.
Потом поехали в банк. Свекровь сама подошла к стойке операциониста и сама продиктовала: закрыть вклад, перевести всю сумму на счёт сына, Ракова Владимира Григорьевича. Девятьсот двенадцать тысяч. Девушка переглянулась с Лидией и спросила, как теперь положено, не звонил ли Антонине Захаровне кто-нибудь от имени банка или полиции, не диктует ли ей кто-то по телефону.
— Звонила дочь. Хотела к нотариусу меня записать. Это считается?
Девушка засмеялась и сказала, что не считается. Ещё раз уточнила, уверена ли она.
— Деточка, я в своём уме, у меня и справка есть. Хочешь, при тебе кроссворд разгадаю? Ручкой.
Кроссворда девушка не потребовала, и перевод прошёл.
Владимир узнал вечером, когда ему на телефон пришло сообщение о зачислении. Он вышел на кухню, держа телефон перед собой, как квитанцию.
— Мам. Это что?
— Это тебе, сынок. От меня.
— Девятьсот двенадцать тысяч?
— Девятьсот двенадцать. От продажи дома на Лесной. С процентами за десять лет. Спасибо можешь не говорить, говори Лиде. Она меня возила.
Владимир повернулся к жене.
— Ты знала?
— Знала, — сказала Лидия. — Мама просила не говорить.
— То есть мне можно было не говорить.
— Тебе можно, — сказала свекровь, отрезая себе хлеба. — Ты бы мне что сказал? «Мама, не позорь».
Владимир отодвинул стул и сел напротив.
— Мам, а Нонна?
— А Нонна получит по закону. Из наследства. Только наследства у меня теперь кресло, телевизор и шляпка. Пусть берёт хоть половину, мне не жалко.
— Она же узнает.
— Узнает. В ноябре. На дне рождения. Я сама скажу. А ты, Володя, сделай одолжение. Не говори мне про родню. Я в восемьдесят шесть лет имею право опозориться, как мне хочется. — Она попробовала суп. — Пересолила, Лида.
— Как обычно, — сказала Лидия.
В ноябре на день рождения свекрови, на восемьдесят седьмой, собралась вся родня. Павел с женой, Нонна с мужем Валерием и сыном Димой, соседка Ирина Матвеевна с первого этажа, две подруги свекрови по садовому товариществу, обе в одинаковых вязаных жилетах.
Нонна привезла торт. Большой «Наполеон» из «Магнита», с розочками из крема.
За столом свекровь была в ударе. Рассказывала, как в шестьдесят седьмом году ездила в Ленинград и потерялась в Эрмитаже, а нашлась у египетских мумий. Как Григорий Иванович сделал ей предложение в очереди за холодильником «Саратов», потому что стоять было ещё четыре часа, а уйти он боялся.
После горячего Нонна наклонилась к матери.
— Мам. Можно я при всех спрошу? Чтобы потом не было разговоров. Ты завещание написала?
Свекровь отложила вилку.
— Нет, Нонночка. Не написала.
— Ну вот. — Нонна выдохнула и посмотрела на Лидию. — Мам, ты только знай: если что, я по закону имею право. Я пенсионерка и инвалид. Обязательная доля. Мне юрист объяснил.
— Знаю. Ты мне ролик присылала. Хороший юрист, в галстуке. — Свекровь повернулась к соседке. — Ирина Матвеевна, вы же сорок лет нотариусом. Объясните Нонне.
Ирина Матвеевна, маленькая сухая старушка, поправила очки.
— Обязательная доля, Нонна, нужна, когда есть завещание. Завещания нет, значит, вы с братом наследуете поровну.
— Вот, — сказала Нонна. — Даже лучше.
— Поровну из того, что у мамы будет на тот день. Что подарено при жизни, уже не её. Это не наследуется.
Нонна смотрела на мать.
— Мам. Ты что-то подарила?
— Подарила. — Антонина Захаровна сложила руки на скатерти. — Дачу Паше. Он мне веранду перекрыл. Вклад Володе. Он меня десять лет у себя держит. А Лида меня кормит. Пересоленным, но кормит.
— Мама! — Нонна побелела. — А мне?
— А тебе, Нонночка, по закону. Половина. Даже больше, чем в ролике обещали. Кресло, телевизор и шляпка. Выбирай.
Одна из подруг в жилетах поперхнулась компотом. Дима, Ноннин сын, уткнулся в телефон и не прокручивал его. Валерий потянулся к блюду с селёдкой, передумал и убрал руку под стол.
— Ты, Нонна, десять лет назад у нотариуса что сказала? — добавила свекровь. — «Мне ничего не надо, мама, всё тебе». Вот я и распорядилась тем, что мне.
— Это она тебя научила, — сказала Нонна, глядя на Лидию. — Это вы с Володей.
— Лида меня только до МФЦ довезла. А научила меня ты. Ролик прислала. Я бы сама не додумалась. Спасибо, дочь.
Нонна повернулась к брату.
— Володь. Ну ты-то по-честному? Это же мамины деньги. Переведи мне половину, и забудем.
Вторая подруга в жилете положила ложку. Все посмотрели на Владимира. Он поставил стакан с компотом.
— Мама решила, Нонн. Это её деньги были, и она их отдала. Делить я ничего не буду.
— Ты же сам говорил: не позорь перед роднёй.
— Говорил, — сказал Владимир. — Вот и не позорь.
Нонна не ушла. Просидела до конца вечера с прямой спиной, молча. Валерий пару раз пытался что-то сказать, она останавливала его взглядом.
Когда дошла очередь до торта, Лидия принесла «Наполеон» с кухни и поставила перед мужем. Владимир взял нож.
Резал он молча, аккуратно, ровными кусками, на одиннадцать человек. Первый кусок положил матери. Второй сестре. Нонна посмотрела на кусок, потом на брата.
— Володь. Ты тоже считаешь, что я жадная?
— Нонн, — сказал Владимир и положил третий кусок Лидии. — Ешь торт. Ты его сама принесла.
Нонна взяла вилку и съела весь кусок. Потом сказала, ни на кого не глядя:
— Розочки пересладили. В прошлый раз лучше были.
— Пересладили, — согласилась свекровь. — Как Лида пересаливает. Ничего, Нонночка. Едим же.
Ты в семье не хозяин, а гость — и веди себя соответственно, — напомнила тёща Валере