— Я тебе в последний раз говорю, Вера, — отец стучал кулаком по столешнице, пустая кружка подпрыгнула. — Машину продаем в понедельник. Покупатель найден, задаток внесен. Половину денег заберешь, если так тебе надо, вторую отдашь мне. Точка.
Я сидела на кухне в двушке и смотрела на краснолицего мужика, который когда-то был любящим папой. Смотрела и не узнавала его. За спиной отца маячила Нелли — рыжеволосая женщина в леопардовом джемпере. Она заняла место в жизни Бориса Степановича через полгода после маминых похорон.
— Мама завещала мне свою долю в машине, — я говорила медленно, по слогам, словно объясняла ребенку. — У нотариуса лежит заверенное завещание. Я свою половину продавать не собираюсь, а целиком без меня ты Рено не продашь. Точка.
— Какое завещание, о чем ты?! — взвился Борис Степанович. — Машина в браке куплена, она общая! Я за нее страховку и транспортный налог плачу все эти месяцы! Что за наглость — присваивать себе то, что мне по закону принадлежит?
Нелли кивала. Поджала губы и подливала масла в огонь:
— Борь, ты слишком мягкий, надо жестче. Она же взрослая девка, пусть соображает. Мы с Валериком без колес, а у нее своя Шкода. Зачем ей вторая машина пылится? Жадность это, обыкновенная жадность.
Тут я не выдержала. Схватила со стола ключи от маминого Рено, сжала в кулаке так, что металл впился в ладонь.
— Выметайтесь из дома, — я почти прошипела. — Сейчас же, обе.
Отец замер, лицо побагровело еще сильнее. Нелли вскинула брови, вытянула шею.
— Ты чего себе позволяешь? — начал было Борис Степанович, я перебила:
— Вон отсюда, папа. И прихвати свою подружку.
Они ушли минут через десять. Хлопнула дверь, я осталась одна на кухне. Села на пол спиной к холодильнику и расплакалась — впервые за весь этот кошмарный год по-настоящему, навзрыд, до боли в груди.
Всё началось год назад. Мама умерла внезапно — обширный инсульт, даже скорую не успели вызвать. Ей было пятьдесят шесть, она работала товароведом в большом супермаркете. Всегда энергичная, следила за здоровьем, никто не ждал беды.
Я потеряла не просто родителя. Потеряла лучшую подругу. Мы созванивались каждый день, болтали часами, мама обожала Костю и приезжала к нам на выходных. Пекла пироги, мы садились втроем на диване и смотрели сериалы до ночи.
Отец после смерти жены провалился в яму. Ходил как тень, почти не ел, я каждый вечер мотала через весь город к нему в Черемушки. Варила супы, убиралась, выслушивала. Борис Степанович за тридцать семь лет брака сросся с мамой настолько, что я всерьез боялась — не переживет. Он только и твердил:
— Вера, как я теперь без Ларисы, как?
Костя тогда сказал мне:
— Не парься так, дай отцу время. Мужику шестой десяток, он сам разберется помаленку. Ты ему поможешь, только свою жизнь не забывай.
Муж у меня золотой. Преподает физику в районной школе, тихий, рассудительный. Мы вместе одиннадцать лет, и я ни разу не пожалела, что выбрала его, а не тех напыщенных ухажеров, которых мне в двадцать лет родственники подсовывали.
В июне, ровно через полгода после похорон, отец вдруг ожил. Позвонил сам, голос бодрый:
— Вер, не заезжай сегодня, у меня гости будут.
— Какие гости? — удивилась я.
— Да так, соседка из пятого этажа, Нелли зовут. Мы с ней в магазин вместе ходим, она меня тут малость поддерживает. Я ей ужин пообещал, хочу котлеты пожарить по Ларисиному рецепту.
Я тогда даже обрадовалась. Подумала: слава богу, человек отвлекается, не сидит один в четырех стенах. Я совсем не ревнивая дочь, мне не нужно было, чтобы отец всю оставшуюся жизнь горевал по углам. Я и представить не могла, во что это выльется.
Нелли я увидела первый раз в начале июля. Приехала к отцу, привезла рубашки – старые совсем износились. Открыла ключом дверь, вошла, смотрю: на кухне сидит незнакомая тетка. Волосы у нее ярко-рыжие, явно домашняя краска. Ногти наращенные, алые. Джинсы в обтяжку. Окинула меня взглядом, улыбнулась натянуто:
— Дочка приехала, значит. Боря, ты же обещал предупредить меня.
Я растерялась. «Боря»? Его никто так не звал, для всех он был Борисом Степановичем.
Отец вышел из комнаты. На нем рубашка клетчатая, новая. Я ему такую точно не покупала. Кашлянул смущенно:
— Вер, познакомьтесь. Это Нелли. Я тебе рассказывал о ней. Мы… ну, встречаемся.
Внутри что-то оборвалось. Полгода прошло после маминой смерти, полгода всего, а он уже «встречается».
Собралась с силами:
— Здравствуйте. Очень приятно.
Нелли кивнула, уткнулась снова в телефон. Отец засуетился:
— Чаю налить, Вер? Или кофе хочешь? Нелли кофе варит отличный, ты попробуй.
— Не надо, спасибо. Мне уже ехать пора.
Уехала быстро. В горле ком стоял. Дома разревелась, муж обнял меня.
— Ну что ты так убиваешься, — говорил Костя тихо, гладил по волосам. — Мужчины в его возрасте не умеют жить одни. Привык он, понимаешь, чтобы женщина рядом была. Компания нужна. Это же не значит, что мать забыл.
Может, Костя прав. Только мне от этого легче не становилось. Тридцать семь лет отец прожил с мамой. Души в ней не чаял. А теперь эта рыжая Нелли хозяйничает на кухне, где мама варила варенье, пекла блины по воскресеньям.
Летом я старалась реже бывать у отца. Несколько раз видела Нелли. Каждая встреча – как удар под дых. Вела себя так, будто это ее жилье. Переставила мебель. Выбросила мамины фикусы с подоконника.
— Они же пыль собирают ужас как, — объясняла она мне один раз. — Плюс у меня аллергия на них жуткая.
Завела какие-то ароматические свечи. Вся квартира теперь пахла ванилью приторной.
Борис Степанович на все кивал молча. Попыталась я возразить однажды, он оборвал меня:
— Не лезь в чужие дела, Вера. Я взрослый человек. Сам разберусь, как мне жить.
В августе отец заговорил вдруг про машину. Мамино красное Рено стояло в гараже без движения. Я заглядывала туда иногда, протирала салон от пыли. Машина в хорошем состоянии оставалась. Мама купила ее три года назад, копила долго на эту покупку. Ездила аккуратно, берегла. Гордилась безумно.
Еще при жизни мама сказала мне:
— Слушай, Вер, если вдруг что со мной случится, моя доля в Рено — твоя. Я написала про это отдельным пунктом в завещании. Съездим скоро к нотариусу, заверим как положено. Ты же дочь единственная. А отец за рулем, ты знаешь, никудышный совсем. Купил когда-то права, три раза за всю жизнь сел, наверное. Машина эта для тебя.
Съездили мы к нотариусу, оформили завещание. Я тогда смеялась:
— Мам, да ты еще сто лет проживешь! Чего паникуешь раньше времени?
Настояла она. Бумага теперь лежит в сейфе у меня.
Отец позвонил как-то вечером:
— Вер, давай продадим Рено, а? Простаивает же машина без толку. Страховка дорогая, платить приходится. Я все равно не езжу на ней. Деньги поделим поровну. Тебе на ремонт хватит в квартире, мне на жизнь.
Опешила я:
— Пап, ты о чем говоришь вообще? Это мамина машина. Она завещала мне свою долю. Я свою половину никому не отдам.
— Какое завещание, что за чушь ты несешь? — повысил голос отец. — Машина была семейная, общая! Я имею полное право на свою половину!
— Нет, не имеешь права ее продавать без меня. Есть нотариально заверенное завещание на мою долю. Хочешь, завтра покажу тебе. Но целиком я ее не отдам.
Бросил трубку. Я сидела, сжимала телефон в руке. Понимала: это не отец придумал. Нелли вбила ему в голову.
Через неделю отец приехал ко мне домой. Без предупреждения, просто позвонил в дверь. Стоял на пороге мрачный.
— Поговорить надо серьезно, — буркнул он.
Сели на кухне. Костя уехал на курсы повышения квалификации, я была одна. Борис Степанович долго молчал, мялся, потом заговорил:
— Вера, деньги мне нужны. Срочно, — отец говорил, не поднимая глаз. — У Нелли сын есть, Валерик. Парень хороший. Автослесарем вкалывает, мастерскую хочет открыть. Небольшую, свою. Три с половиной миллиона надо. Я решил помочь ему. Продадим Рено, я свою долю отдам на раскрутку. Свою забирай.
Я смотрела на него. Уши не верили услышанному.
— Ты продать хочешь мамину машину? Чтобы отдать деньги сыну твоей… — я запнулась, подбирая слово. — Который мне вообще никто?
— Не сожительницы, а женщины! — рявкнул он, стукнув кулаком по столу. — Расписываться мы собираемся! Валерик станет мне как сын. А ты… ты эгоистка. Тебе ничего не жалко для отца.
Я поднялась из-за стола. Ноги дрожали.
— Папа, разговор окончен. — Голос звучал ровнее, чем хотелось. — Моя доля в машине — моя. Не продам. Даже не мечтай.
Он хлопнул дверью так, что задрожала люстра в коридоре. Вечером я рыдала у Кости на груди, размазывая тушь по его рубашке. Муж гладил меня по голове.
— Вер, держись. Он под влиянием сейчас. Переждать надо.
Ждать пришлось недолго. Через три дня позвонил сам Валерий — Неллин сын. Голос развязный, наглый:
— Вера? Слышь, давай по-нормальному договоримся. Борис Степаныч обещал мне бабки на мастерскую. Чего артачишься? Какая тебе разница — две тачки у тебя или одна?
— Кто номер дал? — прошипела я, сжимая телефон.
— Да какая разница, — он рассмеялся. — Короче, мужики уже в очереди стоят купить Рено. Не тупи. Давай оформляй.
Я бросила трубку. Заблокировала номер. В тот же вечер вызвала эвакуатор, перегнала Рено с отцовского гаража на платную стоянку возле нашего дома. Как раз подошел срок, получила у нотариуса свидетельство на мамину долю, переоформила регистрацию на себя и вписала себя в страховку. Отцу написала эсэмэску: «Машина теперь на моей парковке. Ключи у меня. Забудь».
Он прорвался через два дня. Привел Нелли. Началось то, что я описывала вначале.
— Выметайтесь из моего дома, — повторила я, поднимаясь со стула. — Или полицию вызову.
Нелли скривилась. Губы сжались в тонкую линию.
— Да ты кто такая, чтобы указывать нам? Мы с твоим отцом скоро женаты будем. Он сам решит тогда, кому что достанется!
— Нелль, тихо, — одернул ее Борис Степанович. В голосе чувствовалась неуверенность.
Я подошла вплотную к отцу. Заглянула ему в глаза.
— Папа, скажи правду. Ты уже пообещал этой семейке денег? Что-то натворил?
Он отвел взгляд. Побледнел.
— Я… кредит взял. В одной конторе, под залог моей доли в квартире. Миллион. Первый взнос Валерику внёс. Думал, Рено продам быстро и верну. Ты заартачилась. Теперь первый платеж через неделю, проценты бешеные. Нечем крыть мне.
У меня потемнело в глазах. Стены качнулись. Три с половиной миллиона ему нужно было, а он взял миллион под жуткие проценты, надеясь добавить половину от старого Рено? Да этой суммы даже на аренду нормального бокса не хватит, не то что на оборудование. Он даже не пытался считать, настолько Нелли ему голову задурила.
— Ты взял кредит под квартиру?! Чтобы отдать чужому парню на мастерскую?! А если не вернешь?!
Нелли встряла, перехватывая отцовский локоть:
— Не ори на него! Он для Валерика старается! Для будущего пасынка! А ты только о себе думаешь!
Я развернулась к ней. Руки сжались в кулаки.
— Слушай меня внимательно. Если сейчас не уйдете, я достану документы. Докажу, что ты обрабатывала моего отца с самого начала. Мама полгода в земле. А ты уже тут командуешь! Думаешь, я не вижу? Голову ему задурила. Деньги выцарапала. Квартиру под залог загнала! Это называется мошенничество!
— Какое мошенничество, дура?! — заорала Нелли, наклонив голову вперед. — Я его от депрессии вытащила! Без меня он с тоски сдох бы!
Дверь открылась. Вошел Костя. Он вернулся раньше, все слышал из коридора. Муж был бледный. Говорил твердо.
— Борис Степанович, Нелли. Прошу вас покинуть нашу квартиру. — Пауза. — Сейчас. Иначе я сам участкового вызову.
Отец посмотрел на меня. Потом на Костю. Плечи поникли. Нелли дернула его за рукав.
— Боря, пошли. Здесь нам ничего не светит.
Они ушли. Я рухнула на стул. Закрыла лицо руками. Дышать было тяжело.
Прошло четыре месяца. Отец так и не позвонил. Ни разу. Я тоже молчала. Костя говорит, что рано или поздно он одумается. Я уже не уверена.
От соседки узнала новости. Оказывается, они с Нелли расписались еще в сентябре, буквально через пару недель после того скандала. Видимо, она решила срочно закрепить за собой статус законной супруги, раз с машиной не вышло. Валерий так и не открыл никакой мастерской. Бросил работу. Сидит теперь на шее у матери и отчима. Кредит отец выплачивает еле-еле, влез в новые долги.
Я езжу на Рено. Каждый раз, садясь за руль, вспоминаю маму. Руль еще пахнет духами. На заднем сиденье валяется старый плед, который мама всегда возила с собой.
Костя обнимает меня по вечерам.
— Знаешь, — говорю, — иногда кажется, что зря всё это затеяла.
— Брось, — качает головой. — Ты правильно сделала.
— Отец больше не звонит, — признаюсь. — Совсем.
— Это его выбор, — Костя гладит меня по волосам. — Не твой.
— Всё равно тяжело.
— Понимаю. Машина — твоя память о матери, так ведь? Никому не отдавай.
— Не отдам.
— Вот и правильно.
Наверное, я потеряла отца. Зато не предала маму. Это единственное, что меня держит.
– У тебя мама, а у меня жизнь – Подруга не вернула 340 тысяч, обвинив, что «считаю копейки»