— Квартирные деньги, Надя, теперь пусть идут мне. Мне положено.
Зинаида Фёдоровна сказала это между холодцом и пирогом, спокойно, будто про погоду. Нож из пирога она так и не вынула.
— О чём вы? — Я поставила Колину тарелку обратно на стол.
— О тех деньгах, что ты берёшь с жильцов за мамину квартиру. Двадцать три тысячи. С чужих людей берёшь, а матери мужа приходится подниматься на пятый этаж без лифта. У вас две квартиры, у меня одна, да и та под крышей. Справедливо будет.
Коля положил себе холодца, хотя на тарелке ещё оставался прежний.
— Мам, ну давай не за столом.
— А где? Ты сам говорил, что у Нади деньги лежат.
— Я не так говорил.
— А как?
Коля жевал. Если мой муж жуёт, значит, разговор он пропускает. За двадцать девять лет брака я это выучила лучше таблицы умножения.
— Зинаида Фёдоровна, — сказала я. — Я вам каждый месяц перевожу пять тысяч на лекарства и плачу вашу коммуналку. Это ещё пять восемьсот.
— Ты знаешь, Наденька, сколько сейчас капли для глаз стоят? — Она улыбнулась тихо, как улыбаются в больнице. — Ты же в аптеке работаешь, тебе ли не знать.
Я знала. Капли, которые я ей приносила, стоили девятьсот сорок рублей, и брала я их со своей скидкой.
— Знаю. Поэтому и привожу.
— Вот видишь. Всё считаешь.
Она наконец выдернула нож из пирога и отрезала мне самый маленький кусок, с краю, где одна корка.
Вечером, пока я мыла свекровины контейнеры из-под холодца, который она дала нам с собой, Полина прислала в мессенджере ссылку. Без единого слова, просто ссылку, а через минуту ещё сообщение: «Мам, ты сидишь?»
Я вытерла руки и открыла.
Страница Зинаиды Фёдоровны в «Одноклассниках». На фоне цветы, сверху фотография с юбилея, где ей ещё семьдесят. Последняя запись сегодняшняя, четыре часа назад. Выходит, выложила она её, как только мы ушли.
«Свекровья доля.
Я сына в люди подняла,
Не спала, не доедала.
Теперь жена его взяла —
А мне и места мало».
Под записью сорок два «класса». И комментарии.
«Зиночка, держись! Все они нынче такие!» Это Клавдия Ивановна, подруга её ещё с библиотечных времён.
«Как жизненно…» Это кто-то незнакомый.
«А сын-то куда смотрит?» Это Колина двоюродная тётка из Торжка, которая на нашей свадьбе съела три порции горячего и до сих пор вспоминает, что оно было пересолено.
Я пролистала ниже. Стихи шли с января, примерно по одному в неделю. Раньше я их не видела: в этой сети я давно не сижу. Страницу мне когда-то завела Полина, пароль остался на старом телефоне, а тот потом утонул.
«Не спится мне. Звонок ночной —
Не сын, не внук, а кто-то.
Невестке дела нет со мной,
Своя у ней забота».
«Плачу, плачу — и всё должна,
Как будто жизнь в рассрочку.
А у невестки тишина
И денежки в платочке».
Коля сидел в комнате перед телевизором. Я принесла ему телефон.
— Это что?
Он прочитал и потёр шею.
— Ну… мама стихи пишет. Она всегда писала. Ещё в стенгазету.
— Коля, тут про меня.
— Тут же не написано, что про тебя. Тут «невестка».
— У твоей мамы одна невестка.
— Надь. Ну старый человек. Одна сидит. Пусть пишет, тебе жалко, что ли?
Мне было не жалко. Мне было интересно, кто этот «кто-то», который звонит ей по ночам. Сын ей ночью не звонит, внучка тоже. Кто ещё звонит одинокой женщине семидесяти семи лет?
Люба на работе прочитала всё это вслух. Утром, до открытия, между приёмкой и выкладкой. Люба у нас второй провизор, ей сорок четыре, и молчать она умеет только тогда, когда сверяет рецептурный журнал.
— «И денежки в платочке», — продекламировала она с выражением. — Надь, у тебя платочек есть?
— Есть. Носовой.
— Значит, в нём и денежки. Видимо, твоя зарплата. Шестьдесят две тысячи в одном носовом платке.
— Люба, хватит.
— Ты ей ответь.
— Как?
— Стихами. Я помогу. «Свекровь пишет про невестку, а невестка платит за свет…» Нет, не складывается. Слушай, давай я ей просто в комментариях напишу, кто за неё коммуналку платит.
— Не надо.
— Почему?
— Потому что любой мой ответ означает, что это про меня. А там не написано, что про меня. Там «невестка».
Люба хмыкнула и пошла открывать дверь. Первой зашла бабушка за таблетками от давления, и я подумала, что она, может, тоже по вечерам читает стихи про невесток и ставит «классы».
Мамина квартира досталась мне два года назад. Однушка на первом этаже в Пролетарском районе Твери, тридцать два метра, комната с кухней, старый паркет, который мама до самой болезни натирала мастикой. Наследство я оформляла сама, через нотариуса, полгода ждала, всё как положено.
Первые месяцы я ездила туда просто так. Сидела на табуретке у окна, где у мамы стояли фиалки. Потом Коля сказал: «Надь, квартира без людей умирает». И был прав. Я сдала её молодой паре, Стасу и Карине, за двадцать три тысячи. Восемь из них уходили Полине на садик и логопеда для Тимоши, остальное я клала на вклад и про себя называла его «на старость». Хотя какая старость, мне пятьдесят два, до пенсии ещё восемь лет на ногах стоять.
Про двадцать три тысячи Зинаида Фёдоровна знала с первого месяца. Про вклад я ей не говорила ни слова. Значит, Коля всё-таки проговорился.
Новое стихотворение появилось в пятницу.
«Иная мать в земле сырой,
А дочь к нотариусу — бегом.
Слезинки нету ни одной,
Зато с квартирой и с замком».
Я прочитала его в машине на стоянке у аптеки после смены. Положила телефон на пассажирское сиденье экраном вниз. Ключ торчал в замке зажигания, а я его не поворачивала. Мимо прошла Люба, постучала в стекло, я кивнула, она ушла. Минут через двадцать стекло запотело изнутри, я протёрла его рукавом и только тогда завела.
Дома Коля спросил, почему так поздно.
— Пробки.
— В восьмом часу вечера?
— Небольшие.
Под стихотворением про нотариуса набралось семьдесят «классов». Клавдия Ивановна написала: «Зина, золотые слова!!!» С тремя восклицательными.
А второго апреля, в четверг, мне позвонила Карина.
— Надежда Петровна, извините, что отвлекаю. Тут ваша свекровь звонила. Сказала, чтобы мы до конца апреля съезжали, квартира нужна семье. Это правда?
— Откуда у неё ваш номер? — спросила я.
— Не знаю. Она сказала, что вы ей дали.
Номер Карины был у меня в телефоне. А телефон в прошлое воскресенье полдня пролежал у свекрови на кухне, пока я разбирала ей антресоли.
— Карина, никуда не съезжайте. Я завтра подъеду, заключим договор на новый срок. Вас это устроит?
— Ещё как. Мы тут ванную своими руками хотели сделать, Стас уже плитку присмотрел…
— Это правильно. Делайте.
Вечером я позвонила юристу. Вадим Олегович когда-то помогал мне с наследством. Человек спокойный, будто ему всё это уже рассказывали много раз.
— Квартира, полученная по наследству, — ваше личное имущество, это статья тридцать шестая Семейного кодекса. Муж на неё прав не имеет, а его мать тем более, — сказал он. — А вот арендные деньги, которые вы получаете в браке, суд при разводе может признать общими, это учтите. Только свекрови они не положены ни при каком раскладе. Жильцов без вашего согласия никто не выселит, пока действует договор. Заключите новый на одиннадцать месяцев, такой срок не требует госрегистрации. И если вы ещё не оформились как самозанятая, сделайте это: налог с физических лиц четыре процента, и вопросов у налоговой не будет. А свекровь пусть звонит кому хочет.
В пятницу утром я ушла с работы на два часа, Люба осталась в зале одна. Мы с Кариной подписали договор до двадцать восьмого февраля двадцать седьмого года, на кухне, на мамином столе, под маминой люстрой с одним треснутым плафоном. Стас поставил чайник.
— А можно спросить? — Карина подвинула ко мне чашку. — Она нам ещё сказала, что вы маму свою не очень любили. Это она так, да?
— Это она стихами, — ответила я.
Оттуда я заехала в банк и попросила выписку по карте за четыре года. Девушка распечатала её минут за двадцать, вышла толстая пачка, тридцать шесть листов. Я сидела в машине и отмечала маркером все переводы «З. Ф. Воронина», все платежи за её коммуналку и все крупные покупки для неё.
Начиная с мая двадцать второго, когда похоронили Колиного отца. Сорок восемь месяцев по пять тысяч: двести сорок тысяч. Коммуналка, в среднем по пять восемьсот: двести семьдесят восемь тысяч четыреста. Холодильник в двадцать третьем: сорок одна тысяча. Окна на кухню и в комнату в двадцать четвёртом: шестьдесят три. Итого шестьсот двадцать две тысячи четыреста рублей.
Я сложила дважды: на калькуляторе и в столбик на обороте последнего листа. Сошлось.
В субботу я повезла Зинаиде Фёдоровне лекарства. Про Карину решила пока молчать и сначала посмотреть.
Свекровь открыла дверь и сразу ушла на кухню, где на столе лежал телефон экраном вниз. Положила на него ладонь, как на кошку.
— Чаю будешь?
— Давайте.
Чай был в пакетиках, самый дешёвый, с ниткой. Раньше Зинаида Фёдоровна пила только листовой, с чабрецом, а пакетики называла «пылью с фабрики».
— А где ваши серьги с гранатом?
Она тронула мочку уха.
— Сняла. Ухо что-то болит.
— Покажите, я посмотрю.
— Ничего там нет.
Таблетки от давления она повертела в руках и спросила:
— А подешевле аналог есть?
— Есть. Но вам врач назначил эти.
— Врачи назначат.
В коридоре на тумбочке под стопкой газет лежал белый конверт с синей полосой, банковский. Она заметила, куда я смотрю, взяла газеты вместе с конвертом и переложила на шкаф.
— Реклама одна. Каждый день в ящик кладут.
Телефон под её ладонью завибрировал. Переворачивать его она не стала. Вибрация стихла и началась снова.
— Не возьмёте?
— Не хочу. Спамеры замучили.
Уже в дверях, когда я обувалась, она подала мне открытку с распечатанным текстом и кленовым листом.
«Приглашаем на творческий вечер Зинаиды Ворониной “Листья судьбы”. Библиотека-филиал № 4, суббота, 18 апреля, 15:00».
— Приходи обязательно, — сказала свекровь. — И Колю бери. Я там и про тебя прочитаю.
В библиотеке, где Зинаида Фёдоровна проработала тридцать один год, ради вечера сдвинули столы и накрыли их скатертями из читального зала. На стене висел плакат «Листья судьбы» с теми же кленовыми листьями, распечатанными на цветном принтере. Заведующая Нонна Ильинична, давно пенсионного возраста, но с работы так и не ушедшая, хлопотала у электрического самовара.
Собралось человек двадцать пять. Пенсионерки с причёсками, две соседки по подъезду, Клавдия Ивановна в бархатном жакете, тётка из Торжка, которая приехала на автобусе, «раз уж такое событие». Полина пришла с Тимошей, Коля в рубашке, которую я ему погладила, а я с папкой в сумке.
— Мам, ты на творческий вечер с документами? — шепнула Полина.
— На всякий случай.
— Это как на свадьбу с огнетушителем.
Первые полчаса всё было мило. Зинаида Фёдоровна читала про весну, про войну, про покойного мужа, про берёзу у дома. Читала хорошо, с паузами, библиотекари это умеют. На стихах про Колиного отца, про то, как он чинил ей босоножки на скамейке, я даже растрогалась. Коля сидел и комкал в руке салфетку.
Потом свекровь надела очки.
— А это я написала вчера. Посвящается моей невестке.
Клавдия Ивановна обернулась на меня всем своим бархатным жакетом.
«Ты всё считаешь, всё в уме,
Копейку за копейкой.
А мне ступеньки — как к тюрьме,
И лестница — злодейкой.
Чужим квартиру отдала —
Уют им, свет и стены.
А мать мужнина пожила,
Ей хватит и ступеней».
Захлопали. Не все, но многие. Тётка из Торжка сказала «ох» и потянулась в сумку за платком.
— И у меня хорошая новость, — продолжила свекровь, снимая очки. — Раз уж все свои. Надюша мне мамину квартиру отдаёт. На первом этаже. С первого мая переезжаю, жильцов уже предупредила. Ноги мои, девочки, вы знаете, а у меня пятый этаж.
Девочки знали. Теперь захлопали все, даже Нонна Ильинична у самовара.
— Вот видишь, Зин! — громко сказала Клавдия Ивановна. — Можно же по-хорошему!
Коля перестал мять салфетку и повернулся ко мне. Я встала.
— Зинаида Фёдоровна, можно я тоже скажу? Стихов у меня нет, у меня проза.
— Ну скажи, — разрешила она, и голос у неё стал осторожным.
Я достала папку.
— Квартиру я вам не отдаю. Жильцы живут там по договору, третьего апреля мы заключили новый, до конца февраля следующего года. Это первое. — Я положила копию договора на стол рядом с вазочкой с сушками. — Второе. Про копейку за копейкой. Вот выписка по моей карте за четыре года, с мая двадцать второго. Пять тысяч в месяц вам на лекарства, коммуналка, холодильник, окна. Всего шестьсот двадцать две тысячи четыреста рублей. Можете проверить, там всё отмечено маркером.
Никто не хлопал. Нонна Ильинична выключила самовар, и стало слышно, как он остывает и потрескивает.
— Надя, — тихо сказал Коля. — Ну не здесь же.
— Стихи тоже здесь читали, Коля.
— Нашла где деньги считать! — Клавдия Ивановна поднялась, стул под ней скрипнул. — При людях! Перед матерью!
— Клавдия Ивановна, вы же под каждым стихотворением пишете «золотые слова». Вот и я золотые принесла. С цифрами.
— Да кто тебя просил ей платить! Она бы и сама…
— Не «бы». Платила я.
Свекровь сидела очень прямо. Губы у неё побелели.
— Коля, — сказала она. — Скажи ей.
Коля стоял со смятой салфеткой в руке. Посмотрел на мать, потом на выписку, на меня, на Полину.
— Мам. Давай дома поговорим.
Полина подняла руку, как в школе.
— Бабуль, а можно и я стих? Короткий. «Бабуля жильцов выгоняла, а те живут себе по договору». Рифмы нет, но по смыслу сходится.
Тимоша засмеялся, потому что засмеялась тётка из Торжка. Тётка тут же сделала вид, что закашлялась.
Зинаида Фёдоровна сняла сумку со спинки стула. Руки никак не попадали в ручки.
— Спасибо всем, что пришли, — сказала она ровно. — Нонна, пирожки девочкам раздай.
У двери её догнала Клавдия Ивановна, взяла под локоть и сказала вполголоса. Только в библиотеке и шёпот слышен до последнего стеллажа:
— Зин, ты мне пятнадцать тысяч с марта не отдаёшь, а уже про квартиры… Ты объясни, что у тебя творится-то?
Домой ехали молча. Полина с Тимошей вышли у своего дома, Тимоша помахал нам прабабушкиным пирожком.
— Она у Клавдии занимает, — сказала я Коле на светофоре. — Это при том, что я ей каждый месяц пять тысяч и коммуналку.
— Может, на что-то надо было.
— На что?
Коля не ответил. Ехал и смотрел на дорогу так, будто её нарисовали только сегодня.
Ночью я не спала. Встала, налила воды, села на кухне и прочитала эти стихи с самого января, по порядку, одно за другим. Так читают инструкцию к незнакомому препарату: сначала показания, потом побочные эффекты.
«Звонок ночной — не сын, не внук, а кто-то».
«Как будто жизнь в рассрочку».
В феврале было ещё одно, которое я тогда пропустила:
«Я тридцать лет других учила
Не верить сладким голосам,
А сама беду впустила,
И стыдно мне по вечерам».
Под ним стояло всего шесть «классов», а в комментариях обсуждали погоду.
Серьги с гранатом. Чай в пакетиках. Аналог подешевле. Конверт с синей полосой. Телефон экраном вниз и звонки, на которые она не отвечает. Пятнадцать тысяч у Клавдии.
В семь утра я разбудила Колю.
— Поехали к маме.
— Надь, воскресенье…
— Поехали. Сейчас.
Открыла она не сразу. В халате, без причёски, и в первый раз выглядела на все свои семьдесят семь. Увидела за моей спиной Колю и попробовала закрыть дверь, но Коля уже взялся за ручку.
— Мам, что у тебя за долги?
Конверт с синей полосой лежал на кухонном столе, уже вскрытый. Рядом ещё два таких же. Я взяла верхний.
«Уведомление о просроченной задолженности. Кредитный договор от 11.12.2025. Сумма кредита 380 000 руб. Ежемесячный платёж 15 700 руб. Просрочка с 11.03.2026».
Коля прочитал через моё плечо и сел на табуретку.
— Мам. Это что?
Зинаида Фёдоровна стояла у плиты, держась за край.
— Позвонили мне в декабре, — сказала она в стену. — Вежливый такой мужчина. Из службы безопасности банка. Сказал, что на меня кто-то оформляет кредит и мои деньги надо срочно переложить на защищённый счёт. А чтобы мошенники кредит не успели взять, надо самой взять его первой и туда же перевести. Он так хорошо объяснял, Коля. Три дня звонил, по часу. И голос у него был спокойный, как у отца твоего.
— Сколько ты перевела?
— Свои двести шестьдесят, что на вкладе лежали, на похороны. И эти триста восемьдесят.
Шестьсот сорок тысяч. Коля сложил руки на столе и смотрел на них.
— Почему ты мне не сказала?
— А ты бы что сказал? — Она обернулась, глаза у неё были сухие и злые. — Что мать из ума выжила? Я тридцать лет в библиотеке стенд вела «Осторожно, мошенники». Листовки пенсионерам своими руками раздавала! Клавдии раздавала! А потом сама, как девчонка… Ты бы паспорт у меня забрал. В суд бы подал, недееспособной признавать. А Надя бы в аптеке всем рассказала.
— Я бы не рассказала, — сказала я.
— Ты бы посчитала. Ты всё считаешь.
— А серьги?
— В феврале в ломбард снесла. Шесть тысяч дали, как раз на платёж. Отец твой подарил на тридцатилетие свадьбы, — сказала она Коле. — Я потом три ночи не спала.
— Серьги выкуплю на неделе, — сказал Коля. Он по-прежнему смотрел на свои руки.
— И мамина квартира вам для этого была нужна? — спросила я.
Она отвернулась к окну.
— Я бы свою двушку сдала. Тысяч за двадцать семь. За год с небольшим кредит бы закрыла, никто бы и не узнал. А на первом этаже мне и правда легче. Это я не придумала.
— А стихи? Про нотариуса?
Зинаида Фёдоровна взяла со стола телефон, повертела и положила обратно. Экраном вверх.
— На тебя злиться было легче, — сказала она. — На себя злиться очень тяжело, Надя. Я пробовала. Не получается.
Коля поднялся, собрал все три конверта, сложил их ровно, уголок к уголку, и убрал во внутренний карман куртки.
— Завтра едем в банк, — сказал он. — И в полицию. Я отпрошусь.
— Коленька, а деньги где возьмём?
— Это мой вопрос, мам. Не Надин.
В полиции заявление приняли спокойно, без удивления и почти без расспросов. Молодой лейтенант сказал, что такие заявления поступают каждую неделю, дело по статье о мошенничестве возбудят, а вот вернут ли деньги, он обещать не станет. Зинаида Фёдоровна подписала, не читая, и только спросила, нельзя ли не указывать, что она бывший библиотекарь.
В банке нас посадили к девушке лет тридцати с бейджиком «Ведущий специалист». Она посчитала остаток долга.
— С просрочкой и пенями триста пятьдесят девять тысяч. Можно частично погасить досрочно, тогда платёж пересчитаем. — Потом она повернулась к Зинаиде Фёдоровне. — И установите самозапрет на кредиты, на Госуслугах или в МФЦ. Это бесплатно, начинает действовать со следующего дня, и ни банк, ни микрофинансовая организация вам больше кредит не выдадут, даже если вы сами позвоните под диктовку. Если захотите запрет снять, он тоже отменится не сразу, а только со следующего дня после заявления. Время одуматься будет.
— А если опять позвонят? — спросила свекровь.
— Позвонят обязательно. А кредит уже не дадут.
У Коли на отдельном счёте лежали двести семьдесят тысяч. Три года он откладывал на первый взнос за машину: хотел поменять нашу четырнадцатилетнюю на такую, «где печка греет сразу, а не к концу поездки». Я про этот счёт знала, и он знал, что я знаю.
— Коль, — сказала я в коридоре. — Может, давай…
— Нет, Надь. Твоё — это твоё. Ты и так шестьсот двадцать две тысячи отдала. Я маркер видел.
Он перевёл двести семьдесят. На остаток, восемьдесят девять тысяч, банк пересчитал график на два года, платёж вышел четыре девятьсот. Его Коля оставил матери: «Платишь сама, мам. С пенсии. Чтобы помнила».
В МФЦ мы поехали в тот же день, после обеда. Заявление на самозапрет приняли за пятнадцать минут. Зинаида Фёдоровна вышла на крыльцо и спрятала бумажку в паспорт, под обложку, где у неё лежала фотография Колиного отца.
Вечером мы втроём сидели у неё на кухне, и я положила телефон на стол.
— Теперь по-новому, Зинаида Фёдоровна. Коммуналку я больше не плачу, её платит Коля, это его мать. Пять тысяч перевожу, как раньше, но с назначением платежа «На лекарства». Чеки из аптеки складываете в коробку, раз в месяц я смотрю. Не потому, что я вам не верю. Потому что мы теперь обе знаем, как это бывает.
— А квартира?
— В квартире остаются жильцы. С вашим пятым этажом решим по-другому. Коля к лету поставит второй поручень на лестнице, с управляющей компанией я договорюсь.
Свекровь долго держала чашку двумя руками. Чай был уже листовой, с чабрецом, Коля купил его по дороге из МФЦ.
— И стихи удали, мам, — сказал Коля.
— Не надо удалять, — сказала я. — Пусть висят.
— Зачем?
— Кому-нибудь пригодятся.
В середине мая Зинаида Фёдоровна позвонила мне сама. За двадцать девять лет это случилось второй раз. Первый был, когда родилась Полина.
— Надя, ты не поверишь. Клавдия звонила. Просит, чтобы я на себя кредитную карту оформила, для её сына Ростика. Ему на ремонт машины надо, а ему не дают, у него там что-то с кредитной историей. Говорит: «Зин, мы тридцать лет дружим, я тебя выручила, когда тебе трудно было».
— А вы что?
— Пятнадцать тысяч я ей в мае вернула, Коля помог. А про карту сказала: «Клава, у меня самозапрет». Она мне: «Так сними». А я: «Не сниму. И если твоему Ростику банк кредит не даёт, значит, банк тоже что-то посчитал». Она трубку бросила.
— Обидится.
— Пусть обижается, — сказала свекровь. — А потом напишет у меня под стихами «золотые слова». Она по-другому не умеет.
В сентябре мы с Любой разбирали поставку, и она вдруг протянула мне свой телефон.
— Посмотри, твоя свекровь опять в поэзии.
«Голос.
Мне голос вежливый звонил,
Назвался “безопасность”.
Он так заботливо просил,
Что я забыла ясность.
Я тридцать лет плакат “Не верьте”
В библиотеке берегла,
А в декабре, у самой двери,
Поверила — и отдала…»
Дальше шло ещё восемь строф. Про Колю, который увёз конверты в кармане. Про девушку в банке. Про бумажку под обложкой паспорта. Про невестку там была одна строчка: «Она считала — и спасла». Рифмы, как всегда, хромали.
Под стихотворением стояло четыреста двенадцать «классов» и сто тридцать комментариев. Я начала читать и не могла оторваться.
«Зинаида Фёдоровна, у моей мамы в марте так же забрали семьсот тысяч. До сих пор платим».
«Спасибо, что не постеснялись. Распечатаю бабушке».
«Мне вчера такой же звонил. Вспомнила ваши стихи и положила трубку».
Клавдия Ивановна тоже написала: «Зина, это ты про себя?! Почему я не знала?!» С двумя восклицательными. Видимо, третий она приберегла для Ростика.
— Ну и как? — спросила Люба.
— Знаешь, что самое смешное? Из всего, что она тогда натворила, стихи были самым лучшим. Там вся правда была с января. Только никто не читал, что написано. Все читали, про кого.
— Ты тоже не читала.
— Не читала. Поняла только сейчас.
Люба забрала телефон и пошла открывать дверь. Первой опять зашла бабушка за таблетками от давления.
Вечером я наконец восстановила свою страницу. Полина объясняла по телефону, куда нажимать, и смеялась, что мать в пятьдесят два года возвращается в соцсеть ради свекрови.
Коля заглянул мне через плечо.
— Что ты там делаешь?
— Оценку ставлю.
Я поставила «класс». Коля потянулся за своим телефоном и со своей страницы поставил второй.
Проверка для жены