— Семь месяцев, Серёжа. Семь месяцев я смотрю на твой затылок и слушаю, как ты дышишь в стену. А денег в доме — кот наплакал. Тебе самому-то не противно?
Антонина выпалила это ещё затемно, даже не успев толком отлепить голову от подушки. Слова созрели где-то между сном и явью, в тот самый момент, когда за окном только-только засинело, а будильник на телефоне предательски молчал. Рядом, укутавшись в одеяло почти с головой, лежал муж. Сергей дышал всё так же размеренно, делая вид, что не слышит. Только лопатки под тонким трикотажем футболки едва заметно напряглись. Не проснулся. Всё слышал.
— Ты чего с утра пораньше начинаешь? — глухо, не оборачиваясь, пробормотал он. — Дай поспать.
— А чего тянуть? К обеду ты опять уйдёшь в телефон, а вечером у тебя будет «тяжёлый день». Я за эти полгода выучила твой режим до секунды. Ты лежишь на диване так профессионально, что тебе памятник ставить пора, — Антонина села на кровати, нащупала ногами тапки. Голос звучал сухо, без истерики, но каждое слово было как укол иглой. — Памятник «Неизвестному Безработному».
Сергей резко перевернулся на спину, скрипнув старой пружинной сеткой. В сером утреннем свете его лицо казалось помятым и чужим. Два года назад, когда они только расписались в районном загсе, а потом жарили на тесной кухне покупные блинчики, он казался ей опорой. Работал на инструментальном заводе, таскал домой премии, смеялся, обещал золотые горы. Однушка на отшибе казалась временным пристанищем, а не приговором. Тогда они были партнёрами. Теперь — соседями по коммунальной беде.
— Тонь, ну чего ты начинаешь? Я же объяснял: я в поиске. Я морально выгорел. Я семь лет пахал как проклятый на этом чёртовом заводе! Начальник цеха — самодур, масло в лёгких, шум, грязь. Я что, не имею права на передышку?
— Передышку? — Антонина хмыкнула, накидывая старый махровый халат. Ткань пахла порошком и чем-то кисловатым — квартира отсырела, потому что пластиковые окна не открывали толком с октября. Экономили тепло. — Хороша передышка. Семь месяцев. За это время ребёнка можно выносить и родить. А ты ни одного собеседования до конца не довёл.
— Я ходил!
— Врёшь. Последний раз ты ездил к одиннадцати утра и вернулся через сорок минут. До завода полтора часа только в один конец. Что ты там делал, в ларьке пиво пил?
Сергей сел на кровати, запустил пальцы в сальные волосы. На затылке у него образовался колтун. Антонина смотрела на этот колтун и чувствовала не жалость, а гадливое раздражение. Когда-то ей нравилось ерошить его волосы. Теперь ей казалось, что от подушки тянет застарелым потом.
— Какая ты стала, а? — с горькой обидой протянул Сергей. — Злая, как мегера. Я тебя не узнаю́. Где та Тоня, которая понимала меня? Где поддержка? Ты только пилишь, пилишь, пилишь. Как будто деньги — это главное.
— А что же главное? — Антонина скрестила руки на груди, прислонившись плечом к косяку двери. — Может, любовь? Так любовь, Серёжа, это когда ты видишь, как твоя жена с ног валится после двенадцатичасовой смены в бухгалтерии, бежит в магазин за гречкой, потом ещё до полуночи отмывает твои грязные носки от пола, и хочешь ей помочь, а не добавить работы.
— Я добавлю работы? Да я целыми днями один! Мне даже поговорить не с кем. Ты приходишь — сразу претензии. Ужин не готов, посуда грязная. А ты спросила, что у меня внутри?
Антонина молча развернулась и ушла на кухню. Включать свет не стала — голая лампочка под потолком без абажура резала глаза. За окном моросил противный ноябрьский дождик, стекая грязными потёками по стеклу. На плите стояла немытая сковородка с застывшим жиром. Вчерашняя. Сергей пожарил себе яичницу, пока она мыла полы, и оставил всё как есть. Как всегда.
Она открыла кран, подставила ладонь под ледяную воду. Умываться не хотелось. Хотелось лезть на стену.
— Я дура, — тихо, почти про себя произнесла Антонина. — Какая же я дура. Я думала, он меня любит. А он просто искал замену маме.
Лидия Павловна, её мать, предупреждала два года назад. Говорила: «Он парень хороший, но с ленцой. Ты смотри, дочка, не стань ему прислугой». Антонина тогда обиделась, выгнала мать из своей головы, как назойливого комара. А зря. Мать как в воду глядела.
Вернувшись в комнату, Антонина даже не посмотрела на мужа. Прошла к шкафу, выдвинула ящик с документами.
— Ты что делаешь? — насторожился Сергей.
— Ищу полис. У меня спина болит, а денег на врача нет, надо по ОМС идти. А, да, ты же за квартиру не платишь, тебе не понять.
— Опять ты про деньги!
— А как про них не говорить, если у нас холодильник пустой? Ты в него хоть раз за эту неделю заглянул? Кроме хлеба и майонеза там ничего нет. Я вчера считала копейки на проезд, чтобы не пешком с работы топать под дождём, а тебе, видите ли, поговорить не с кем.
Антонина выпрямилась. Внутри лопнула какая-то перегоревшая пружина. Не стало истерики. Стало спокойно и холодно. Так замерзают насмерть, говорят, совсем не больно.
— Значит так, Серёж. Я даю тебе сроку неделю. Не месяц, не «скоро». Семь дней. Либо ты устраиваешься. Куда угодно. Грузчиком, курьером, дворником. Мне плевать на престиж. Престиж кончился, когда мы заняли у моих родителей на твои сигареты. Либо в пятницу я собираю вещи и ухожу.
Сказала и сама испугалась. Слова повисли в спёртом воздухе, и по спине пробежал холодок. Это была точка невозврата. Сергей спустил ноги с кровати, уставился на жену. В его взгляде смешались изумление, детская обида и что-то злое, тёмное.
— То есть как уходишь? Ты серьёзно? Через семь месяцев? Когда мне плохо? Ты же жена! Ты должна быть рядом!
— Кому должна? Тебе? За что?
— Ах, за что? — Сергей неожиданно сорвался на визг. — А я на тебя два года горбатился, забыла? Я ремонт в этой конуре делал, пока ты ногти красила! Я тебя на себе тащил, когда ты полгода работу искала, пока не устроилась в свою бухгалтерию! А теперь я не работник, да?
— Ты не работник, — кивнула Антонина. — Ты иждивенец. И разница между мной тогда и тобой сейчас — я вставала в шесть утра и ехала на собеседования, пока не нашла. А ты смотришь сериалы.
Сергей вскочил, схватил с тумбочки телефон, швырнул его на диван. Тот глухо шлёпнулся о подушку.
— Знаешь, кто ты? Ты — расчётливая стерва! Тебе только деньги мои и нужны были! А как трудности начались, так сразу в кусты?
— Какие трудности? — Антонина усмехнулась так горько, что сама почувствовала вкус желчи во рту. — Твоя трудность — встать с дивана и дойти до ларька за хлебом. Остальное трудности у меня. За тебя.
Она резко развернулась и ушла на кухню. Плотно закрыла за собой дверь, чего не делала никогда. Руки дрожали. Зубы стучали о край кружки, когда она пыталась налить себе воды из мутного чайника. Скандал не кончился. Он просто затаился, как зверь под кроватью.
Целый день Антонина просидела на работе как на иголках. Сводила дебет с кредитом, печатала платёжки, отвечала на звонки, а перед глазами стояла сковородка с застывшим жиром. Вечером она не спешила домой. Вышла с офиса в семь, купила в супермаркете пакет молока и пачку самых дешёвых макарон. Кошелёк был почти пуст. Она чувствовала себя нищенкой при живом, здоровом муже.
Дверь открыла своим ключом. В коридоре было темно. Запах ударил в нос сразу. Кисловатый, лежалый. В комнате горел синий экран телевизора. Сергей лежал на диване в той же позе, что и утром. На журнальном столике — три грязные кружки с коричневым налётом от чая, пустая пачка из-под чипсов и хлебные крошки. Он даже не пошевелился.
— Я пришла, — глухо сказала Антонина, снимая куртку.
— Я вижу.
— Ты сегодня ел?
— Поел. Хлеб с маслом. Масло кончилось.
— А чего в магазин не сходил? Дождь кончился ещё в обед.
— Настроения не было.
Антонина прошла на кухню, бросила пакет на стол. Развернулась, встала в дверном проёме. Смотрела на его вытянутые ноги в растянутых трениках. На когда-то красивый профиль, который теперь оплыл и потерял чёткость. Перед ней был не мужчина. Перед ней был балласт.
— Серёж, я утром серьёзно сказала. Неделя.
— Отстань, а? — протянул он, переключая канал. — Ты не уйдёшь. Куда ты денешься? Квартира съёмная, денег своих нормальных нет. Мамка не примет надолго. Она сама тебе скажет: «Тоня, дура, зачем мужика бросила?». Так что хорош играть в обиженную.
Вот тут у Антонины внутри что-то окончательно перегорело. Даже дым пошёл. Не невидимый — настоящий, едкий. Она поняла главное: он не верит в её уход. Он воспринимает её слова как очередной скандал, бабскую истерику, которая стечёт водой. Можно лежать дальше. Можно ничего не делать. Он неуязвим. Он всё рассчитал. На её страх. На её жалость. На её безденежье.
— Ясно, — она произнесла это тихо и как-то обыденно. — Тогда отдыхай.
— Вот и умница. Иди, приготовь там что-нибудь. И чай поставь.
Антонина развернулась и ушла на кухню. Включила плиту, налила в ковшик воды. А сама полезла в верхний шкафчик, куда Сергей никогда не заглядывал — лень было тянуться. За банкой с гречкой лежал её тайный конверт. Она завела его три месяца назад, когда впервые поняла — пора валить. Откладывала с каждой зарплаты понемногу. Отказывала себе в обедах в столовой, брала из дома бутерброды. Экономила на колготках и шампуне. В конверте было двадцать семь тысяч рублей. Не бог весть что, но на первое время хватит. И на задаток за студию, если повезёт, и на еду.
Чайник засвистел. Антонина заварила ему чай. Всё как он любил — чёрный, три ложки сахара. Вынесла кружку в комнату, поставила на столик.
— Садись рядом, — пробормотал Сергей, пододвигаясь. — Посидим, отдохнём вместе. Ты же устала. Хватит дуться.
— Сейчас. Только умоюсь.
Она ушла в ванную. Вода полилась из крана с шумом. Антонина смотрела на своё отражение в зеркале. Под глазами залегли тени, губы обветрились. Женщина, которой двадцать девять, а выглядит на сорок. Уставшая, дёрганая, вечно виноватая. Она выключила воду. Глубоко вдохнула. И приняла решение окончательно. Не через неделю. Прямо сейчас.
Когда она вышла, Сергей снова уткнулся в экран. Кружка с чаем стояла нетронутая — ждал, пока остынет. Антонина неслышно прошла в спальню, выдвинула из-под кровати старый дутовый чемодан, с которым когда-то ездила в студенческий лагерь. Молния разъехалась с противным скрежетом.
Кидала вещи молча. Джинсы, свитера, нижнее бельё, папка с документами. На ощупь, не глядя. Дышала рвано, но на лице не дрогнул ни один мускул. Собиралась так, словно собирала грязное бельё в стирку. Без надрыва. Без рыданий. Деловито.
— Тонь, ты там шуршишь? — раздался голос из комнаты. — Ты долго ещё? Давай уже кино посмотрим. Тут комедия смешная.
Антонина не ответила. Застегнула чемодан, поставила его на колёсики. Выкатила в коридор. Надела куртку. Повесила сумку на плечо.
Сергей услышал стук колёсиков по ламинату. Поднял голову. Увидел чемодан. Брови его поползли вверх.
— Это что за цирк?
— Не цирк. Я ухожу.
— Тоня, хорош дурить. Ты куда на ночь глядя? — он спустил ноги с дивана, на лице появилась смесь испуга и раздражения. — Ну пошумели, с кем не бывает. Брось чемодан. Куда ты поедешь?
— К родителям. До развода поживу там.
Слово «развод» прозвучало как выстрел. Сергей вскочил на ноги. Схватил её за рукав куртки, дёрнул на себя.
— Ты совсем сдурела? Какой развод? Из-за того, что я работу ищу? Да по тебе психушка плачет! Ты же никому не нужна будешь. Разведёнка с двадцатитысячной зарплатой. Кому ты сдалась?
Антонина вырвала руку. Посмотрела ему прямо в глаза. Без злости. С абсолютным, звенящим спокойствием.
— Уж лучше быть никому не нужной разведёнкой, чем дармовой прислугой у диванного короля. Отпусти. И уйди с дороги.
— Да катись! — взвизгнул Сергей, отскакивая в сторону. — Катись, я сказал! Посмотрю, как ты через неделю приползёшь обратно! Да на коленях! Да ты без меня пропадёшь, дура!
Антонина, не оборачиваясь, выкатила чемодан на лестничную клетку. Дверь захлопнулась сама, от сквозняка. Лязгнул замок. Внутри, за дверью, что-то с грохотом полетело в стену. Кажется, та самая кружка с холодным чаем.
В подъезде пахло сыростью и старыми окурками. Лампочка на втором этаже моргала, доживая последние дни. Спускаться с чемоданом без лифта было сущим наказанием. Антонина тащила его, ударяя колёсами о края бетонных ступенек. На площадке между этажами остановилась перевести дух. Сердце колотилось где-то в горле.
Достала телефон, набрала матери. Длинные гудки. Ещё один.
— Мам, не спишь? Я сейчас приеду. С вещами. Можно у вас переночевать?
В трубке повисла тишина. Лидия Павловна была женщиной чуткой, всё поняла по голосу. Только вздохнула коротко:
— Приезжай, дочка. Ключи не потеряла? Открывай сама, мы с отцом не запираемся. Суп на плите, разогрей.
Антонина сбросила вызов и зачем-то прижала холодный экран телефона к щеке. Захотелось заплакать. Но она закусила губу до боли. Не сейчас. Сначала нужно добраться.
На улице её встретил промозглый ветер. Морось била в лицо. Антонина шла к остановке, таща за собой свой жалкий скарб. Чемодан подпрыгивал на трещинах в асфальте. На душе было странно: не боль, а звенящая, морозная свежесть. Как будто она выдралась из душного, прокуренного помещения на воздух. Ещё неизвестно, что будет завтра. Неизвестно, как жить дальше, где брать деньги, справится ли она одна. Но прямо сейчас, шагая через лужи к желтому огоньку автобусной остановки, Антонина впервые за долгие месяцы почувствовала, что её лёгкие расправляются.
Она села в полупустой автобус. За окном проплывали мокрые вывески сетевых магазинов, тёмные витрины аптек и бесконечные ряды панельных многоэтажек. Родина. Спальный район. Антонина смотрела на своё отражение в чёрном стекле. Оттуда на неё глядела уставшая женщина со сжатыми в нитку губами, но с прямой, расправленной спиной. Она пока не знала, что это только начало. Что самое трудное ещё впереди. И что Сергей, оставшись в пустой квартире, ещё не сказал своего последнего слова.
Через полчаса автобус, чихнув соляркой, остановился у знакомой девятиэтажки. Родительский дом. Антонина вышла под дождь, покрепче перехватила ручку чемодана и медленно, но уверенно направилась к подъезду. Свобода пахла мокрым бетоном и приближающейся зимой.
Родительская квартира встретила Антонину запахом жареного лука и старого паркета. Этот запах она помнила с детства — он въелся в стены, в шторы, в саму жизнь. Лидия Павловна не спала, сидела на кухне в накинутой на плечи шали, грела руки о большую кружку с чаем. Увидев дочь с чемоданом, молча поднялась, взяла из её рук сумку, поставила в угол. Без лишних вопросов. Только губы поджала так, что побелели уголки.
— Садись. Я разогрею ужин. Котлеты есть, пюре. Ты ела сегодня?
— Не помню, — честно ответила Антонина, опускаясь на старый венский стул. Тот жалобно скрипнул под ней.
— Ну вот, — мать покачала головой. — Довёл тебя этот… проходимец. Я же говорила. Я же тебе русским языком говорила: смотри, дочка, на мужика, пока он в горе, а не только в радости. А ты мне что? «Он хороший, он устал, ему просто надо отдохнуть». Отдохнул?
— Мам, не надо сейчас, — Антонина стянула мокрую шапку, бросила на подоконник. — Я ушла. Совсем. Это главное.
Из комнаты вышел Пётр Алексеевич. В старом тренировочном костюме, с газетой в руке. Поверх очков посмотрел на дочь, перевёл взгляд на чемодан. Потом переглянулся с женой. И так спокойно, будто речь шла о чём-то решённом, произнёс:
— Комната твоя свободна. Постельное в шкафу, полотенце чистое на сушилке. Живи сколько нужно.
Антонина благодарно кивнула. Сил на долгие разговоры не осталось. Она съела пару ложек пюре, выпила чаю и ушла в свою старую детскую. Там всё было по-прежнему: обои в цветочек, которые они с мамой клеили ещё в старших классах, книжная полка с истрёпанными любовными романами, на стене фотография, где ей семнадцать и она смеётся, обнимая дворовую собаку.
Она легла в холодную постель, укрылась с головой и провалилась в сон без сновидений. Впервые за много месяцев — глубокий, чёрный, пустой.
А утром началась новая жизнь.
Следующие десять дней пролетели как один бесконечный понедельник. Антонина подала заявление на развод, оплатила госпошлину, получила бумажку с печатью и датой. В ЗАГСе сидела на жёстком стуле, заполняла бланки, отвечала на вопросы равнодушной тётеньки в очках. Та спросила, нет ли возможности примирения. Антонина ответила коротко и ясно:
— Нет. Никакой.
Сергей в эти дни напоминал о себе исправно. Звонил по десять раз на дню. Сначала кричал, требовал вернуться, обвинял в предательстве. Потом сменил тактику: плакал в трубку, говорил, что всё осознал, что без неё пропадает. Антонина слушала его всхлипывания и чувствовала не жалость, а какое-то брезгливое утомление. Слишком много лет она велась на эти спектакли. Слишком долго принимала слёзы за раскаяние.
— Серёж, я устала. Разговор окончен.
— Тоня, ну дай мне шанс! Я устроюсь! Я уже ходил на собеседование!
— Куда?
Пауза. Сопение в трубку.
— Ну… там фирма одна. Компьютеры продают. Менеджером.
— И что сказали?
— Сказали, перезвонят.
— Ясно. Пока.
Она клала трубку и возвращалась к своим делам. Работала всё в той же бухгалтерии, брала подработки — сводила балансы для мелких ИПшников, заполняла декларации. Деньги нужны были позарез. Двадцать семь тысяч из заначки растаяли быстро: задаток за студию, покупка самого необходимого, оплата коммуналки за ту квартиру, где теперь обитал Сергей. Да, она всё ещё платила за неё — договор аренды был оформлен на неё, и пока суд да дело, обязательства висели на её шее. Сергей об этом знал и пользовался. Не давал денег, не съезжал, просто сидел там и ждал неизвестно чего.
Через неделю она нашла студию. Маленькую, зато чистую, с новым ремонтом и без мебели. Спала первое время на надувном матрасе, который дали родители. Потом купила по дешёвке раскладной диван на «Авито». Ездила за ним в другой конец города, тащила на себе вместе с отцом, обдирая костяшки пальцев о дверные косяки. Пётр Алексеевич молчал, только кряхтел, поднимая диван на четвёртый этаж без лифта. А когда занесли, вытер лоб, оглядел пустую комнату и сказал:
— Ничего. Наживёшь. Главное — спокойно тут. Не орёт никто.
Антонина обживала студию медленно, как птица гнездо. Купила две кастрюли, сковородку, пару тарелок. Повесила на окно светлые шторы. На подоконник поставила герань — отросток от маминого цветка. Герань прижилась, пустила новые листья, и Антонина почему-то радовалась этому больше, чем следовало бы. Значит, и она приживётся.
Тихое утро вторника началось с противного дребезжания телефона. Антонина глянула на экран — Сергей. Сбросила. Он перезвонил. Ещё раз. И ещё. На десятый раз она ответила.
— Что?
— Тоня, это серьёзно. Я в больнице.
Внутри что-то ёкнуло, но она тут же осадила себя. Знала его приёмы.
— Что случилось?
— Сердце. Прихватило ночью. Скорая приехала, сказали — предынфарктное состояние. Тонь, мне страшно. Приезжай, пожалуйста.
Голос у него и правда был слабый, с хрипотцой. Антонина замерла с кружкой кофе в руке. Война войной, но если человек действительно болен… Она всё ещё оставалась человеком. В конце концов, два года жизни не выкинешь на помойку одним росчерком.
— В какой ты больнице?
— В сорок третьей, на Южной. В кардиологии. Приедешь?
— Приеду. Только попробуй соврать, Серёжа. Если ты меня разыгрываешь — клянусь, я больше никогда не возьму трубку.
— Честное слово! Честное слово, Тонь!
Она надела куртку, вызвала такси и поехала через весь город. Сорок третья больница встретила её типичным запахом хлорки, старой масляной краски и больничной еды. В приёмном покое толпились люди с потерянными лицами. Антонина спросила у охранника, как пройти в кардиологию, и поднялась на третий этаж. Сердце колотилось, но не от волнения за мужа, а от какого-то мутного предчувствия.
Палата номер семь. Она постучала, вошла. У окна стояла койка, на ней — Сергей. Бледный, под капельницей, в мятом больничном халате. Увидел жену, слабо улыбнулся:
— Пришла…
Антонина подошла ближе, села на край стула. Посмотрела на мужа. Вид у него и правда был неважный. Но что-то царапало изнутри. Не стыковалось. Слишком уж картинно он лежал, слишком аккуратно поправил одеяло, когда она вошла.
— Что сказали врачи?
— Говорят, нужно обследоваться. Подозрение на ишемию. Тонь, я так испугался. Всю ночь не спал, думал о нас. О том, каким дураком был. Прости меня, а? Дай мне шанс всё исправить.
Он протянул ей руку. Пальцы дрожали. Антонина посмотрела на эту руку и почему-то подумала о грязных носках на полу, о пустых чашках на журнальном столике, о его словах: «Таких, как ты, полно». Эта рука ни разу не протянулась к ней за помощью, когда она падала с ног от усталости. А теперь тянется за прощением.
— Я поговорю с врачом, — сказала она, вставая.
— Зачем? Я сам тебе всё расскажу!
— Я поговорю с врачом, — повторила Антонина и вышла из палаты.
В коридоре она нашла ординаторскую. Постучалась. За столом сидела женщина лет пятидесяти в белом халате, заполняла какие-то бумаги. На груди — бейджик: «Громова Е.С., кардиолог».
— Извините, я по поводу Сергея Котова из седьмой палаты. Я его жена. Можно узнать, что с ним?
Врач подняла глаза, посмотрела на Антонину поверх очков.
— Вы жена? А кем вам приходится предыдущая посетительница? Сестра?
У Антонины внутри всё оборвалось.
— Какая посетительница?
— Молодая девушка. Приходила вчера вечером, сидела у него до отбоя. Я ещё замечание сделала, потому что посещения до семи, а она до девяти сидела. Сказала, что невеста.
В коридоре повисла звенящая тишина. Антонина почувствовала, как кровь отливает от лица.
— Невеста? — переспросила она чужим голосом.
— Ну да. Такая… яркая. Волосы рыжие, в кожаной куртке. Они ещё в коридоре целовались, когда она уходила. Вы не в курсе?
Антонина медленно опустилась на стул напротив врача. В висках застучало. Она попыталась взять себя в руки, но пальцы предательски задрожали.
— А с ним самим что? Сердце?
Врач полистала историю болезни, нахмурилась.
— Да ничего серьёзного. Вегетососудистая дистония. Переутомление, возможно, стресс. Капельницу поставили для профилактики. Завтра-послезавтра выпишем. Оснований для госпитализации нет, но он сам попросился полежать пару дней.
— Сам попросился?
— Да, сказал, дома очень тяжёлая обстановка, нервотрёпка. Жена, говорит, его бросила, жить негде. Мы пошли навстречу. А что?
Антонина встала. Лицо её было спокойным, только желваки заиграли на скулах. Внутри бушевала буря, но снаружи — ни дрогнувшего мускула.
— Спасибо, доктор.
Она вышла из ординаторской и остановилась в коридоре. Прислонилась спиной к холодной стене. В голове проносились обрывки мыслей. «Таких, как ты, полно». «Невеста». «Целовались в коридоре». «Сам попросился полежать». Значит, пока она тянула из себя жилы, пока платила за квартиру, в которой он лежал на диване, пока чувствовала себя виноватой за то, что «не поддержала в трудную минуту», — у него уже была другая. Яркая. В кожаной куртке. И в больницу он лёг не потому, что сердце прихватило, а чтобы разжалобить её, вытянуть прощение, а заодно и деньги. Или квартиру. Или всё вместе.
Антонина глубоко вдохнула и медленно, очень медленно вернулась в палату. Сергей лежал с закрытыми глазами, но, услышав шаги, тут же их открыл.
— Ну что? Поговорила с врачом? Что сказали?
— Сказали, что ты здоров как бык. И что завтра тебя выпишут.
— Как выпишут? — Сергей приподнялся на локтях. — Мне же плохо! Тонь, ты чего? Ты им не верь, они ничего не понимают!
— А ещё сказали, что вчера у тебя была посетительница. Невеста. Рыжая. В кожаной куртке.
Сергей замер. Лицо его побелело так, что стало почти серым. Губы зашевелились, но звук появился не сразу. Он попытался улыбнуться, но получилось жалко, криво.
— Это сестра. Двоюродная.
— Ты единственный ребёнок в семье, Серёж. Твоя мать — поздняя, ты у неё один. Какая, к чёрту, сестра?
— Ну… троюродная. Дальняя. Из Вологды.
— С которой ты целовался в коридоре перед отбоем?
Сергей откинулся на подушку. Он больше не пытался врать. Просто лежал и смотрел в потолок. Молчание затягивалось, становилось невыносимым, как вата, которой затыкают уши перед расстрелом.
— Это ничего не значит, — наконец выдавил он. — Просто знакомая. Она меня поддержала, когда ты ушла. Мне было одиноко.
Антонина рассмеялась. Это был невесёлый, сухой смех — такой, каким смеются люди, когда уже не осталось слёз.
— Поддержала? Когда я ушла? Серёж, я ушла десять дней назад. А вы уже женихаться собрались. Быстро у тебя. И в больницу ты лёг, значит, чтобы я размякла, пожалела тебя и пустила обратно в свою жизнь? А заодно, может, и квартиру за собой сохранила?
Сергей молчал.
— Ну что ж ты замолчал? — Антонина встала, подошла к окну. За стеклом больничный двор, голые деревья, серое небо. — Говори. Ты же всегда умел красиво говорить. «Я ищу работу», «Я изменюсь», «Ты моя единственная». Давай, продолжай. Что на этот раз?
Сергей закрыл глаза.
— Тонь, я запутался. Мне плохо. Я не знаю, что делать. Она сама пришла. Я не звал.
— Конечно, сама. Ты вообще никогда ни в чём не виноват. Это работа виновата, что ты её бросил. Это я виновата, что тебя достала. Это теперь она виновата, что сама пришла. Ты у нас вечная жертва обстоятельств.
Антонина развернулась, посмотрела на мужа — и не почувствовала ничего. Вообще ничего. Ни обиды, ни гнева, ни ревности. Пусто. Вакуум. Так бывает, когда вещь окончательно ломается и чинить её уже нет смысла.
— Знаешь, Серёж, спасибо тебе.
— За что? — он открыл глаза, непонимающе уставился на неё.
— За эту рыжую. За враньё. За эту больницу. Ты сам, своими руками, убил во мне последние сомнения. Я ещё дура была, переживала: а вдруг я слишком резко? А вдруг ему правда нужна помощь? А вдруг я бросаю человека в беде? А теперь я точно знаю: никакой беды нет. Есть только твоя лень, твоё враньё и твоя потрясающая способность высасывать из людей всё до капли.
Она поправила ремешок сумки на плече и направилась к двери.
— Тоня, подожди!
— Не жду. Ты мне больше никто. Через три дня суд. Там и увидимся. И да, за квартиру больше платить не буду. Можешь перебираться к своей рыжей невесте. Думаю, она оценит твои таланты. Особенно умение лежать на диване и ничего не делать.
— Тоня, я люблю тебя! Её я не люблю!
— А я тебя уже нет.
Она вышла из палаты, аккуратно прикрыла за собой дверь. В коридоре было тихо. Пахло лекарствами и старостью. Антонина подошла к лифту, нажала кнопку. Руки не дрожали. Она думала о том, что сейчас сядет в автобус, доедет до своей маленькой студии, польёт герань, сварит себе нормальный ужин и ляжет спать. Одна. В тишине. И эта тишина будет для неё самой сладкой музыкой на свете.
Три дня спустя они встретились в суде. Маленький зал, обшарпанные стены, скучающая секретарша с чашкой растворимого кофе. Сергей пришёл в старом свитере, небритый, с мятыми листами в руках. Рядом с ним — та самая рыжая. Сидела в углу, как мышка, делала вид, что её здесь нет. Антонина бросила на неё один короткий взгляд и тут же забыла. Эта женщина не имела к ней никакого отношения. Вся война была только между ней и Сергеем.
Когда судья спросила, есть ли возможность примирения, Антонина ответила коротко:
— Нет. Не имеется.
Сергей попытался что-то возразить, начал говорить про «осознал», «исправлюсь», «дайте шанс». Судья, усталая женщина с крашеными в рыжину волосами, посмотрела на него поверх очков и сказала:
— Ответчик, ваши личные обстоятельства суд не интересуют. Истица настаивает на разводе. Есть ли у вас совместные имущественные претензии?
Антонина покачала головой:
— Никаких. Я ничего не требую. Просто хочу, чтобы меня оставили в покое.
Через полчаса всё было кончено. Свидетельство о расторжении брака — плотная бумажка с гербовой печатью — легло в её сумку. Антонина вышла из здания суда и вдохнула холодный ноябрьский воздух. Он пах прелой листвой и свободой.
Сзади послышались шаги.
— Тоня!
Она обернулась. Сергей стоял на крыльце, тяжело дыша, будто бежал. Рыжая топталась поодаль, нервно кусая губы.
— Дай мне последний шанс, — сказал он тихо.
Антонина посмотрела ему в глаза и улыбнулась. Спокойно, беззлобно, чуть устало.
— Прощай, Серёжа. И знаешь… Я ведь теперь только поняла. Ты не плохой человек. Ты просто слабый. Но тащить чужую слабость на своём горбу я больше не обязана.
Она развернулась и пошла к остановке. За спиной что-то кричала рыжая, хлопала дверца машины, гудел сигнал. Но Антонина уже не слушала. Она думала о том, что дома её ждёт герань, недопитый чай и пустой, но уютный диван. И этого было достаточно. Более чем.
Вечером она сидела на подоконнике, подобрав под себя ноги, и смотрела на огни соседних домов. Где-то там, в одной из квартир, жили люди со своими драмами, надеждами, бедами. Где-то сейчас другая женщина, возможно, сидела и думала: «А не слишком ли я резко? А не надо ли дать ему ещё один шанс?». Антонина знала ответ. Не надо. Не слишком. Хватит.
Она взяла телефон, удалила номер Сергея, все его фотографии, всю переписку. Поставила чайник, достала из холодильника кусок сыра, масло, хлеб. Простая еда, простая жизнь. Но — её жизнь. Не чужая. Не в долг. Не на условиях вечного «потом».
Герань на подоконнике радостно зеленела. Завтра обещали солнце. И Антонина, впервые за долгое время, верила, что всё будет хорошо. Медленно, трудно, шаг за шагом — но будет. Потому что теперь она точно знала цену себе и цену пустым обещаниям. А это дорогого стоит.
Выскочив из квартиры, чтобы встретить любимого мужа, Катя замерла и подслушала его разговор с незнакомкой этажом ниже