Ольга достала из шкафа тарелки, поставила стопкой на край стола и только потом сказала:
— Нина Петровна, надо поговорить про деньги.
— Про какие? — свекровь помешивала суп и головы не повернула.
— Про те, которые я вам два года назад давала.
Половник стукнул о край кастрюли.
— Оля, у меня сегодня давление скачет. Сто шестьдесят на сто было утром. Может, потом?
— Мы «потом» уже год говорим.
— Ну вот видишь, год говорим — и ничего, живём же. — Нина Петровна убавила газ и наконец повернулась. — Ты чего вдруг? Случилось что?
— Ничего не случилось. Просто хочу понять, когда.
— Ты меня что, считаешь? — сказала свекровь тихо, обиженно, как будто её уличили. — Я тебе внука с продлёнки таскаю, суп варю, а ты меня считаешь.
Ольга поставила тарелки и вдруг поняла, что стоит и оправдывается на собственной кухне.
Деньги она давала летом, два года назад. У Нины Петровны разваливался тазобедренный сустав, ходила уже с палкой, ночами не спала. По квоте очередь на эндопротезирование была полтора года, а платно, в центре на Свободы, — четыреста тысяч под ключ, с протезом и реабилитацией.
Ольга работала терапевтом в четвёртой поликлинике, вела участок, брала дежурства и по субботам сидела в платном медцентре. Три года складывала на машину — до поликлиники два автобуса, а к маме на дачу вообще через весь город. Накопила четыреста двенадцать тысяч.
— Оленька, я тебе всё до копейки верну, — говорила тогда Нина Петровна, сидя на этой же табуретке. — Серёжа обещал. Он мне и студию присмотрел, только сначала прооперируюсь.
— Пиши расписку, — сказала мама Ольги, Тамара Ивановна, которая приехала в тот день и не собиралась уезжать, пока всё не оформят.
— Тамара, ну какая расписка между своими?
— Обыкновенная. От руки. Не для суда, а для памяти, — отрезала мама. — Память у всех короткая, а бумага длинная.
— Да хоть кровью распишусь!
И написала. Сама, от руки, на тетрадном листе в клетку: получила от Ольги четыреста тысяч рублей, обязуюсь вернуть до первого августа следующего года. Число, подпись, расшифровка. Двести пятьдесят тысяч Ольга перевела ей на карту, сто пятьдесят сняла в банкомате в тот же день и отдала при матери.
Операция прошла хорошо. Через два месяца Нина Петровна бодро ходила по квартире без палки и рассказывала соседкам, какой у неё замечательный хирург.
Про деньги она не вспоминала.
Ольга напоминала мягко. Раза три за два года. В августе — «Нина Петровна, вы помните про первое число?». Свекровь сказала, что помнит, что Серёжа вот-вот. В январе — что после праздников все на мели. На майские Нина Петровна впервые ответила с раздражением: «Оля, ну что ты как коллектор».
А в июне Ольга посчитала, сколько стоит поездка с Артёмом на море хотя бы на неделю, и разговор стал прямым.
Вечером позвонил Сергей.
— Ты что, мать в угол загнала?
— Я спросила про деньги.
— Она мне позвонила, у неё голос дрожал. Чуть скорую не вызвала.
— Серёж, она мне должна четыреста тысяч. Почти год как просрочено.
— Оль, ты вообще нормальная? — В трубке зашуршало, потом раздался другой голос, помоложе и позвонче.
— Ольга, это Кристина. Я вам как женщина женщине скажу: вы понимаете, что это бессердечно?
— Не понимаю.
— Она пожилой человек! После операции! Вы ей деньги дали, чтобы она ходить могла, а теперь этим в лицо тычете?
— Я не тычу. Я спрашиваю про долг.
— Ой, вот только не надо этих слов. «Долг». Между родными людьми не бывает долгов.
Ольга открыла было рот, но Кристина уже отдала трубку обратно.
— Короче, — сказал Сергей, — не трогай мать. Разберёмся.
— Когда?
Он положил трубку.
Через три дня приехала тётя Люся, младшая сестра свекрови, с пирогом. Пирог был с капустой и в фольге, и Ольга сразу поняла, что это не в гости.
— Оленька, ты садись, я по-родственному, — начала тётя Люся, отрезая себе кусок. — Я всю жизнь в бухгалтерии проработала, я в цифрах понимаю. Давай посчитаем.
— Давайте.
— У Нины пенсия двадцать две тысячи. Двадцать две, Оля. А у тебя зарплата врача. Ты женщина работающая, здоровая, при должности.
— У меня шестьдесят восемь на руки. С дежурствами и субботами.
— Вот! — Тётя Люся подняла палец, как будто Ольга только что призналась. — Шестьдесят восемь! У неё двадцать две, а у тебя шестьдесят восемь. И ты с неё требуешь?
— Тётя Люся, у меня ребёнок, коммуналка и репетитор по английскому.
— Так тебе государство помогает! Тебе как одинокой матери всё положено.
— Мне ничего не положено, я не одинокая мать. У меня есть Серёжа, он алименты платит шесть тысяч.
— Ну вот, и шесть тысяч тебе идёт, и зарплата, и квартира своя. А у Нины что? Пенсия и нога больная.
Ольга слушала, как её жизнь — два автобуса, тридцать человек на приёме, кастрюля гречки на три дня — превращается в чужих устах в благополучие, с высоты которого стыдно чего-то требовать.
— Тёть Люсь, я эти четыреста тысяч три года собирала.
— Ну собрала же, — пожала плечами тётя Люся. — Значит, есть у тебя такая возможность — собирать. А у неё нет.
И добила уже в дверях, обуваясь:
— Ты пойми. Ты нашего Тёмку родила. Ты своя. Свои со своих не требуют.
— А если требуют?
Тётя Люся выпрямилась и посмотрела на неё уже без пирога в голосе.
— Значит, чужая была. Мы просто раньше не разглядели.
Жили при этом дальше вместе. Это изматывало сильнее всего.
Нина Петровна была прописана в квартире двенадцать лет — прописали её, когда Ольга ещё была замужем, чтобы свекровь могла прикрепиться к нормальной поликлинике, а не к своей, куда талон к терапевту брали за две недели. Тогда это казалось галочкой в паспорте.
А жить она въехала три года назад, уже после развода. Продала свою однушку на Липовой горе, сказала: «Поживу у тебя, пока Серёжа мне студию не подберёт». Ольга согласилась, потому что тянула полторы ставки, Артёму было восемь, продлёнка заканчивалась в пять, а она освобождалась в семь. Спальню отдала свекрови, сама легла в гостиной на диване. Договорились на три месяца.
Прошло три года. Студию Серёжа так и не подобрал.
Теперь по утрам свекровь варила суп и молчала, днём забирала Артёма из школы и была с ним весёлая и добрая, а вечером уходила в спальню и подолгу разговаривала по телефону — с разными людьми, и голос у неё был звонкий и обиженный.
— Мам, а почему бабушка на тебя сердится? — спросил однажды Артём.
— Мы взрослые, разберёмся.
— Она сказала, что ты хочешь у неё пенсию отобрать.
— Не хочу я её пенсию.
— Я так и подумал, — серьёзно сказал Артём и ушёл собирать конструктор.
На работе тоже узнали. Нина Петровна как прикреплённая пациентка ходила в ту же поликлинику и в очереди у кабинета УЗИ имела успех.
— Оль, — сказала медсестра Рита, заходя с картами, — там бабушка твоя внизу рассказывает, что ты её из дома выгоняешь.
— Она не моя.
— Я поняла. Но второй этаж уже в курсе.
— И как реагируют?
— По-разному, — честно ответила Рита. — Валентина Ивановна из регистратуры сказала, что ты изверг. А Лена из процедурного — что твоя свекровь совесть потеряла. Тут, знаешь, зависит от того, у кого что дома.
Ольга засмеялась в первый раз за месяц.
Всё сломалось в августе.
У неё отменили вторую половину приёма — прорвало трубу в подвале, отключили воду по всему крылу. Она приехала домой в три часа дня, тихо открыла дверь своим ключом и услышала из кухни голос свекрови на громкой связи.
— …да ничего она мне не сделает, Валь. Подавится.
— А если правда в суд? — прошуршала в динамике подруга.
— Какой суд, ты что. Я мать. Я ей, считай, вторая мать была. А она кто? Никто. Расписка эта — бумажка, кто её вообще читать будет.
— Ну ты же писала.
— Мало ли что я писала. Я после операции была, на обезболивающих, я вообще не помню, что подписывала. — Нина Петровна засмеялась, довольная. — И потом, Тёмка — мой внук. Она не станет. Она тихая, она пошумит и отстанет. Она всегда такая была.
— А деньги-то есть у тебя?
— Валь. — Свекровь понизила голос, но не сильно. — У меня на похороны отложено, и то не трону. Не для того откладывала, чтоб ей отдавать. Она себе ещё накопит, у неё вон зарплата.
Ольга стояла в коридоре в туфлях, с сумкой на плече, и почему-то думала о том, что нужно купить хлеб.
Потом вышла обратно на площадку, тихо закрыла за собой дверь и позвонила в звонок.
— Ой, ты чего так рано? — удивилась Нина Петровна, открывая. — Я супа не варила ещё.
— Ничего. Я не голодная.
Юриста нашла Рита — муж её двоюродной сестры, Андрей Викторович, контора над магазином сантехники, коричневый стол и календарь позапрошлого года.
— Расписка её рукой написана?
— Полностью. И текст, и подпись.
— Срок возврата указан?
— Первое августа прошлого года.
— Отлично. — Он что-то отчеркнул. — Значит, исковая давность три года со второго августа. У вас в запасе ещё два года. Переводы были?
— Двести пятьдесят на карту. Остальное сняла в банкомате и отдала при маме, выписку возьму.
— Берите обязательно. И мама у нас свидетель. Теперь смотрите. В расписке написано, что заём беспроцентный?
— Там вообще ничего про проценты.
— Значит, они есть. — Андрей Викторович откинулся на стуле. — Договор займа между гражданами считается беспроцентным, только если сумма не больше ста тысяч. У вас четыреста. Значит, проценты за пользование по ключевой ставке — статья восемьсот девятая. И отдельно проценты за просрочку, триста девяносто пятая. Ставка последние два года была такая, что набежало прилично.
— Сколько?
Он поводил пальцем по калькулятору.
— Двести тридцать одна тысяча четыреста. На сегодня.
Ольга мотнула головой.
— Не надо процентов. Мне чужого не надо.
— Это не чужое. Это ваше, — сказал юрист. — Вы два года эти деньги не видели. Могли на вклад положить, вон какие ставки были.
— Всё равно. Только основной долг.
Она вышла на улицу, села в сорок первый автобус, встала у окна и всю дорогу слышала: «Подавится. Расписка — бумажка».
Утром позвонила Андрею Викторовичу.
— Считайте всё. И проценты, и пошлину, и вас.
Госпошлину пришлось платить сразу — семнадцать тысяч шестьсот двадцать восемь рублей. Ольга отдала их с зарплаты и три недели ходила с бутербродами вместо столовой.
Маме рассказала уже после того, как отвезла документы в суд. Тамара Ивановна выслушала не перебивая, потом ушла на кухню и загремела там чем-то.
— Мам, ты чего?
— Ищу.
— Что ищешь?
— Слова, — сказала мать, — чтобы не сказать тебе «я говорила».
— Ты говорила.
— Говорила. — Тамара Ивановна села. — Только я тогда думала, что она забывчивая. А она не забывчивая, она рассчитывала. Это разное.
— Мам, а вдруг я правда зверь? Ей шестьдесят четыре.
— Оля. — Мать посмотрела поверх очков тем взглядом, от которого Ольга в школе сразу во всём признавалась. — Я в семьдесят девятом на швейной фабрике работала. У нас кладовщица Зина у всего цеха по трёшке занимала и не отдавала. И все молчали, потому что неудобно. А потом она же и хвасталась, что мы дуры. Так вот: стыдно должно быть тому, кто взял, а не тому, кто просит назад. Запомни и больше меня не спрашивай.
— Хорошо.
— И на суд я с тобой поеду. Я всё-таки свидетель.
Повестка пришла в конце сентября. Нина Петровна распечатала конверт на кухне и сначала не поверила.
— Это что?
— Это суд.
— Ты меня — в суд? — Она держала бумагу двумя руками. — Меня? Я тебе внука нянчила!
— Вы мне четыреста тысяч должны.
— Да как у тебя язык поворачивается! Я в этом доме двенадцать лет!
— Три года. Прописаны двенадцать, а живёте три.
Свекровь на секунду замолчала — не ожидала, что Ольга помнит цифры.
— Хорошо же ты считаешь, — сказала она наконец.
Через неделю приехал Сергей. Один, в куртке, которую Ольга помнила ещё по их браку.
— Оль, давай без суда. По-человечески.
— Давай. Как?
— Мать будет отдавать по пять тысяч в месяц.
Ольга открыла калькулятор и повернула к нему экран.
— Пять тысяч в месяц. Четыреста тысяч. Это шесть лет восемь месяцев. Мне будет сорок четыре, Тёме восемнадцать. Ты уверен, что это по-человечески?
— Ну, может, потом побольше…
— Серёж. У тебя есть двести? Хотя бы двести. Отдай сейчас, остальное подожду и в суд не пойду.
Он стал разглядывать дверной косяк.
— У меня сейчас нет. Мы кухню поставили.
— А куда делись деньги с её однушки? Она её три года назад продала.
Молчание получилось долгим.
— Ты не понимаешь, — сказал он.
— Я понимаю, — сказала Ольга и открыла ему дверь.
Заседание было в октябре, зал номер шесть, батарея жарила так, что у всех горели лица.
Нина Петровна пришла с адвокатом — молодым, в костюме на размер больше, ему платила тётя Люся, — и с двумя версиями сразу.
Первая: деньги были подарены, в связи с болезнью, по родственным чувствам, без всякого возврата.
Вторая: расписку она не писала, подпись не её, а если и её, то она была после наркоза и не понимала значения своих действий.
— Обе сразу нельзя, — тихо сказал Андрей Викторович. — Но пусть.
Заявили о подложности документа. Суд назначил почерковедческую экспертизу, деньги на депозит внесла та сторона, которая заявила. Сорок две тысячи. Тётя Люся заняла сестре и потом рассказывала об этом всем.
Экспертиза шла полтора месяца и дала ответ, который знали все, кроме Нины Петровны: текст и подпись выполнены ею собственноручно, признаков необычных условий не выявлено.
Про наркоз тоже не сложилось: расписка была написана за девять дней до операции.
Решение зачитали в декабре.
Взыскать: четыреста тысяч основного долга. Двести семьдесят четыре тысячи восемьсот процентов на день вынесения решения — и дальше проценты по день фактической уплаты. Семнадцать тысяч шестьсот двадцать восемь пошлины. Двадцать пять тысяч на представителя — заявляли сорок, суд урезал.
Итого — семьсот семнадцать тысяч четыреста двадцать восемь рублей. Сорок две тысячи за экспертизу остались на Нине Петровне.
Она встала и сказала в зал, ни к кому конкретно:
— Ей это ещё аукнется.
Жалобу написала, но подала с опозданием на две недели. Срок ей восстанавливать не стали, жалобу вернули. В январе решение вступило в силу.
А ещё в декабре, через неделю после суда, Нина Петровна пришла к ней на приём.
Не перепутала кабинет — пришла именно к ней. Взяла талон в регистратуре, отсидела очередь среди своих же слушательниц и в двадцать минут двенадцатого вошла, села на стул для пациентов и положила карту на стол.
— Мне рецепт. Таблетки от давления заканчиваются.
Рита за компьютером перестала печатать.
— Нина Петровна, — сказала Ольга, — вас Светлана Юрьевна примет, у неё сегодня приём до двух.
— Я на своём участке. Я к своему терапевту.
Она сказала это громко, чтобы слышали в коридоре, и Ольга поняла, что это не про рецепт.
— Давление меряли?
— Померьте.
Ольга померила. Сто пятьдесят на девяносто.
— Препарат тот же оставляем? Переносите нормально?
— Нормально, — сказала свекровь. — Я всё нормально переношу. Я и не такое переносила.
Ольга выписала рецепт, поставила печать, протянула бланк. Нина Петровна взяла, посмотрела на подпись и вдруг сказала совсем другим голосом, тихо:
— У тебя почерк как у отца твоего был. Я помню, ты открытки подписывала.
— Через месяц придёте, посмотрим по давлению.
Свекровь ушла. Рита досчитала до пяти и выдохнула.
— Оль, ты железная.
— Я не железная, у меня руки трясутся.
— Тогда ты вдвойне железная. Следующего запускать?
— Запускай.
Дальше начались приставы, и вот тут Ольга поняла, что суд был лёгкой частью.
Исполнительный лист она отвезла в отдел на Некрасова, отсидела в коридоре два часа, написала заявление. В феврале со счёта свекрови списали всё, что там лежало, — восемь тысяч четыреста, и с пенсии удержали половину, одиннадцать тысяч.
— Ты меня без хлеба оставила! — кричала Нина Петровна в коридоре, не снимая пальто. — Я в магазине стою, карту прикладываю, а она не проходит! При всех! Продавщица на меня смотрит!
— Напишите приставу заявление о сохранении прожиточного минимума. Вам не имеют права оставлять меньше.
— Ты мне ещё советы даёшь?!
— Я говорю, как есть. Бланк я вам распечатаю.
Она распечатала. Свекровь бланк взяла, обозвала её при этом словом, которое Ольга не стала запоминать, и заявление отнесла.
После этого удерживать стали пять тысяч двести в месяц.
Ольга посчитала на кухне ночью. Шестьсот девяносто с лишним тысяч, делённые на пять двести, — сто тридцать три месяца. Одиннадцать лет.
Она посидела, посмеялась одна, без звука, и пошла спать.
А в марте позвонил пристав.
— Ольга Дмитриевна, по вашему исполнительному. Мы разослали запросы в банки, нашли счёт должника в другом банке. Вклад. Триста двенадцать тысяч. Наложен арест, списание произведено.
Ольга стояла в ординаторской с трубкой у уха и смотрела в окно на парковку.
— Триста двенадцать?
— Да. Остаток задолженности триста восемьдесят тысяч восемьсот двадцать восемь рублей.
Она положила трубку и вспомнила громкую связь на кухне: «У меня на похороны отложено, и то не трону».
Деньги были. Всё это время были.
Дома был тихий вечер, и разговор получился особенно спокойным.
— Ты у меня похоронные забрала.
— Я забрала свои.
— Это были отложенные! Это на другое!
— Нина Петровна, вам летом было чем отдать. Вы просто не хотели.
Свекровь села на табуретку, помолчала и сказала то, что Ольга и ждала, и всё равно не смогла спокойно услышать:
— Я мать. С матери не берут.
— Вы не моя мать. Моя мама живёт на Резинотехнике и мне на день рождения деньги переводит, хотя у неё пенсия девятнадцать.
— Значит, чужая я тебе.
— Нина Петровна, вам надо съезжать.
— Куда?! — Голос у неё стал прежний, звонкий. — Я тут двенадцать лет прописана! Это мой дом!
— Это моя квартира. Мне её бабушка подарила до свадьбы с Серёжей. Она никогда не была общей.
— А прописка? Прописка — это право!
Про прописку Ольга поехала спрашивать снова к Андрею Викторовичу, потому что сама уже не понимала, где заканчиваются её права и начинается чужая уверенность.
— Регистрация — это уведомление государству о том, где человек живёт, — сказал юрист. — Права собственности она не даёт и права жить вечно тоже. Вы вселили её как члена семьи — мать мужа. Брак расторгнут, значит, она бывший член семьи собственника. Часть четвёртая статьи тридцать первой Жилищного кодекса: право пользования прекращается. Дальше иск.
— Опять иск.
— Опять. О признании утратившей право пользования, выселении и снятии с регистрационного учёта. Пошлина три тысячи. И имейте в виду: по делам о выселении участвует прокурор, даёт заключение. Это нормально, не пугайтесь.
— Она скажет, что ей некуда идти.
— Скажет. И суд вправе сохранить за ней право пользования на определённый срок — если другого жилья нет и купить не на что. Готовьтесь, что мгновенно её никто на улицу не вынесет.
— А то, что она свою квартиру продала и деньги сыну отдала?
Андрей Викторович впервые за всё время улыбнулся.
— Вот это мы обязательно скажем. И договор купли-продажи запросим.
В апреле Ольга столкнулась в подъезде с той самой Валей — Валентиной Ивановной с седьмого этажа.
— Оленька. — Валя перегородила лестницу сумкой на колёсиках. — Можно я тебе как соседка скажу?
— Скажите.
— Нехорошо получилось. Женщину пожилую по судам таскать. — Она вздохнула. — Я Нине сразу говорила: отдай ты ей эти деньги, не связывайся.
Ольга поставила пакет с продуктами на подоконник.
— Валентина Ивановна, а летом вы ей говорили другое.
Валя моргнула.
— Это когда?
— Когда она вам по громкой связи объясняла, что расписка — бумажка и что я подавлюсь. Вы тогда спросили: «А деньги-то есть у тебя?»
Валя открыла рот, закрыла и стала поправлять платок.
— Я такого разговора не помню.
— И я не помню, — сказала Ольга. — Хорошего вечера.
Заседание по выселению было в июне.
Нина Петровна пришла с палкой, хотя давно ходила без неё, и в суде плакала — не притворно, а по-настоящему, и Ольге от этого было хуже, чем от криков.
Прокурор, женщина лет пятидесяти с усталым лицом, дала заключение: требования обоснованны, ответчик членом семьи собственника не является, соглашения о пользовании нет, оснований для сохранения бессрочного права не имеется.
Суд иск удовлетворил. И сохранил за Ниной Петровной право проживания до первого октября — с учётом возраста, состояния здоровья и отсутствия другого жилья.
Три с половиной месяца.
Лето получилось длинное.
Суп больше не варился. Свекровь готовила себе отдельно, в маленькой кастрюльке, и демонстративно мыла за собой посуду сразу, как будто её могли обвинить ещё в чём-то. Артёма из школы забирать было не надо — он уехал к Тамаре Ивановне на дачу на июнь и июль.
Здоровались. Иногда даже разговаривали — про погоду, про то, что во дворе опять перекопали трубу.
Один раз, в июле, Нина Петровна сказала на кухне, глядя в окно:
— Я ведь тебя любила, Оль.
Ольга не знала, что на это ответить, и налила ей чаю.
В сентябре позвонила Кристина.
— Ольга, здравствуйте. Это неудобно, конечно… — Она была совсем не та, что год назад. — Вы понимаете, у меня однокомнатная. Мы ремонт только доделали. Мы с Серёжей планируем ребёнка.
— Понимаю.
— Может, вы её оставите? Ну хоть до весны? Ей же немного надо, она тихая.
За окном мальчишки орали на площадке.
— Кристина, вы мне в прошлом июне сказали, что между родными людьми не бывает долгов.
— Ну я же не знала…
— Теперь знаете.
— То есть нет?
— Нет.
Тридцатого сентября Сергей приехал с приятелем на «газели». Вещей оказалось немного — два чемодана, коробки с посудой, кресло и коробка с фотографиями. Нина Петровна ходила по квартире, проверяла, не забыла ли чего, и с Ольгой не разговаривала.
Артём стоял в дверях своей комнаты и смотрел, как выносят кресло.
— Бабушка, ты насовсем?
— Насовсем, Тёмочка. — Она погладила его по голове. — Меня тут больше не хотят.
— Нина Петровна, — сказала Ольга.
— А что? Правду говорю.
Дверь за ними закрылась в половине пятого. Ольга открыла окно, вымыла пол во всей квартире, хотя он был чистый, и в девять вечера перетащила своё постельное из гостиной в спальню.
Прописать мать у себя Кристина отказалась. Она и Сергея-то не прописывала — квартира была её, добрачная, и на эту тему у них давно была договорённость. В отделе на Некрасова свекрови объяснили, что удержания идут дальше и что зарегистрироваться по новому адресу можно только с согласия собственника.
Сергей приехал к Ольге в конце октября, в субботу, с пакетом яблок, как будто в гости.
— Тёма во дворе, — сказала она.
— Я к тебе.
Он не стал разуваться, встал в коридоре у зеркала.
— Ты мне летом говорила. Про «подавится» и что расписка — бумажка. Я тебе не поверил.
— Помню.
— Она вчера то же самое про Кристину сказала. Слово в слово. «Я мать, а она никто, поживёт и привыкнет». Я в коридоре стоял. — Он потёр лицо ладонью. — Оль, я весь год думал, что ты озверела.
— А теперь?
— А теперь не знаю. — Он помолчал. — Много ещё осталось-то?
— Триста семьдесят девять тысяч.
— Так вроде списали с неё…
— В марте было триста восемьдесят. — Ольга посмотрела на него. — За полгода ушла тысяча. Проценты по решению идут до фактической уплаты, шестьдесят с лишним тысяч в год. Удерживают шестьдесят две. Она это будет платить до конца жизни и не выплатит.
Сергей смотрел на неё и, кажется, впервые считал вместе с ней.
— И что теперь?
— Ничего, — сказала Ольга. — Так и будет.
Он поставил пакет с яблоками на тумбочку.
— Пропиши её обратно. На полгода. Пока я что-нибудь найду.
— Нет.
— Она старая.
— Серёж. — Ольга открыла дверь. — Тёма во дворе, четвёртый подъезд, у горки.
Он постоял ещё секунду, кивнул и вышел. Яблоки забрать забыл.
Вечером Артём пришёл с улицы, скинул кроссовки посреди коридора и полез в холодильник.
— Мам, а бабушка на Новый год приедет?
Ольга поставила кастрюлю на плиту, чиркнула конфоркой.
— Позвони и спроси.
Артём взял телефон и ушёл в комнату. Ольга посмотрела на закрытую дверь, потом достала доску и стала резать хлеб.
Завещание с подвохом