— Я, Боря, сыну машину купил, — на всю улицу рассказывал Анатолий Степанович, облокотившись на забор. — Не то что некоторые, которые на «Ниве» по кочкам скачут. Хавейл, новенький, камера сзади, руль с подогревом. Сел и поехал.
— Руль с подогревом на даче вещь первой необходимости, — хмыкнул сосед Борис Гаврилович. — А «Нива» моя, между прочим, тебя переживёт.
— Твою «Ниву» Генка раньше в овраг загонит, — не сдавался свёкор. — А я для сына ничего не пожалел. Двести тысяч выложил и не поморщился. Для своих не жалко.
Лариса сидела на корточках между кабачками и выдёргивала вьюнок, который за неделю опять оплёл всю грядку. Телефон в кармане старой куртки коротко прожужжал, и что там, она знала, даже не доставая. Госуслуги сообщали о новом штрафе: превышение скорости на двадцать три километра в час, трасса на выезде из города, сегодня, в десять часов четырнадцать минут. Пятьсот рублей, со скидкой двести пятьдесят. Собственник транспортного средства — Сорокина Лариса Викторовна.
В десять часов четырнадцать минут Лариса сидела на пассажирском сиденье этой самой машины и говорила мужу, что впереди камера.
— Да там сроду никого не ловят, — отмахнулся тогда Вадим и прибавил газу.
— Опять пришёл? — Нина Фёдоровна, свекровь, подвязывала помидоры через две грядки и всё прекрасно видела.
— Седьмой за лето, — Лариса убрала телефон. — Сегодняшний, утренний. Я ещё Вадику про камеру говорила.
— А он что?
— А он сказал, что из-за двухсот пятидесяти рублей разговаривать неприлично.
Свекровь вздохнула и с удвоенным усердием стала наматывать бечёвку на колышек.
Машину эту Лариса не покупала, она её оформляла, и разница, как выяснилось, была огромная. Полтора года назад Вадимов «Логан», которому шёл шестнадцатый год, встал посреди проспекта и больше не поехал. Его увезли на эвакуаторе прямо на разборку, а Анатолий Степанович в тот же вечер собрал всех у себя на кухне, как когда-то собирал планёрки на участке, и объявил, что сын без колёс — позор на всю фамилию.
— Мужик под пятьдесят на автобусе ездит, — гремел он. — Я в его годы на служебном уазике пол-области объезжал, меня на каждом посту знали.
— Пап, ну не дают мне, — бурчал Вадим. — Я в три банка ходил.
Банки Вадиму не давали по старой памяти. В девятнадцатом году они с другом Славиком решили открыть автомойку, взяли кредит, Славик через полгода уехал на север за длинным рублём, мойка закрылась, а Вадим ещё два года гасил долг с просрочками и пенями. Гасила, если честно, в основном Лариса, но вспоминать об этом в семье было не принято. Самому Анатолию Степановичу тогда было семьдесят три, банк одобрил ему сто пятьдесят тысяч и вежливо пожелал крепкого здоровья.
— Ларочка у нас с чистой историей, — сказал тогда свёкор так ласково, как не говорил с ней за все двадцать с лишним лет. — Ты, дочка, оформи на себя, а мы уж сами. Первый взнос с меня.
— Сорок тысяч каждый месяц буду тебе переводить, — пообещал Вадим. — Остальное вместе потянем. Машина же семейная, и тебя на дачу возить, и маму твою с вокзала встречать.
Лариса двадцать лет работала сметчиком в строительной фирме и чужие деньги считала каждый день. Посчитала и тогда: машина за два миллиона триста девяносто, двести тысяч от свёкра, остальное в кредит на пять лет под восемнадцать и девять десятых. Платёж пятьдесят шесть тысяч шестьсот девяносто. Тяжело, но с Вадимовыми сорока тысячами подъёмно. В автосалоне весёлый менеджер с бейджиком «Артур» вручил ей две связки ключей и пошутил, что с такой кредитной историей ей и самолёт одобрят. Одна связка тут же перекочевала к Вадиму, вторую Лариса дома убрала в коробку из-под зимних сапог. Там хранились документы, свидетельство о браке, аттестат сына и её собственная грамота за первое место в городском конкурсе чтецов, Камышин, девяносто пятый год.
Первые полгода Вадим переводил исправно. Потом на оптовом складе, где он работал менеджером, урезали премии, и переводы стали по двадцать пять тысяч. С апреля прекратились совсем.
— Ларис, в июле всё закрою, — обещал муж. — Нам квартальную обещали.
Июль закончился, про квартальную Вадим больше не вспоминал.
Лариса молчала, и не от глупости. В мае женился сын, и устраивать скандал перед свадьбой ей казалось последним делом. На свадьбе свёкор успел рассказать про машину и сватам, а сват, который сам двадцать лет проработал в банке, потом тихонько спросил у Ларисы, на кого оформлен кредит. Лариса тогда отшутилась и перевела разговор на торт. Вадим на любое слово про деньги обижался так, что потом неделю разговаривал с ней через кота: «Тимоша, передай хозяйке, что котлеты пересолены». Свёкор был человек гордый, старой закалки, и любое сомнение в своём слове принимал как личное оскорбление. А свекровь всю жизнь повторяла, что главное в семье — не раскачивать лодку. Вот Лариса и не раскачивала, она просто платила.
С апреля она вносила платёж целиком сама. Из её девяноста двух тысяч после платежа и коммуналки оставалось тридцать с небольшим, и каждый месяц приходилось снимать с вклада. Вклад этот в телефоне у неё так и назывался: «Мамин котёл». Мама жила в Камышине в своём доме, газовый котёл там стоял ещё отцовский, гудел, как трактор, и каждую осень мама говорила, что эту зиму он точно не переживёт. К весне на вкладе было четыреста двадцать тысяч, сейчас осталось двести пятьдесят восемь. Мама об этом не знала.
— А на будущий год баню поставлю, — неслось из-за забора. — Сруб присмотрел, шесть на четыре, с комнатой отдыха. Невестка у меня головастая, ей банк что хочешь одобрит. Она оформит, а мы потихоньку отдадим.
Лариса выпрямилась, так и не выдернув вьюнок. Про баню она слышала впервые.
— Он это не всерьёз, — торопливо сказала Нина Фёдоровна. — Он с Борисом всегда так, кто кого переговорит.
— Он, Нина Фёдоровна, всё не всерьёз, — ответила Лариса. — Только банк каждое двадцатое число списывает очень даже всерьёз.
Свекровь ничего не сказала, только обрезала бечёвку слишком коротко и стала завязывать заново.
Обратно в город ехали вдвоём, родители Вадима жили на даче до октября. Вадим вёл машину одной рукой, второй листал радиостанции, а там, где утром стояла камера, сбросил скорость так показательно, будто делал жене большое одолжение.
— Видишь, ползу как черепаха, — сказал он. — Теперь ты довольна?
— Восьмого штрафа я бы не хотела, — ответила Лариса. — А ещё я бы хотела понять, при чём тут я и баня.
— Какая баня? — удивился муж так искренне, что она почти поверила.
— Шесть на четыре, с комнатой отдыха. Твой отец сегодня рассказывал Борису Гавриловичу, что невестка у него головастая и ей банк что хочешь одобрит.
— Батя пошутил, — поморщился Вадим, потом помолчал и добавил: — Ну, спрашивал он, правда. Говорит, может, Лариса узнает у себя в банке, сколько дадут. Тысяч шестьсот. Он с пенсии отдавать будет.
— С какой пенсии, Вадик? С той, с которой он двести тысяч на взнос три года откладывал?
— Ну чего ты начинаешь, — Вадим прибавил громкость. — Человеку семьдесят пять скоро, ему хочется, чтоб всё как у людей.
— А мне хочется, чтобы двадцатого числа на счёт пришли твои деньги. Как ты обещал, сначала в июле, теперь в августе.
— Будут деньги, не переживай.
— Откуда, Вадик?
— Будут, сказал же. Ты прямо как налоговая.
— Я сметчик, — поправила Лариса. — Я двадцать лет слежу, чтобы у заказчика ни рубля мимо сметы не ушло. А свои вот прозевала.
— Ну скажи ещё, что я у тебя ворую.
— Я тебе другое скажу. Объясни отцу хотя бы, как всё на самом деле. Пусть хвастается на здоровье, только пусть знает, чем.
— Ты в своём уме? — возмутился Вадим. — У бати через две недели юбилей. Семьдесят пять лет, вся улица придёт, Борис с Зоей, председательша, Михалыч с бывшей работы приедет. Ты хочешь, чтобы он перед ними дураком сидел? Человек раз в жизни может сыном похвастаться.
— Не раз в жизни, Вадик, а каждую субботу. Я считала.
— Ну и пусть каждую субботу, тебе жалко, что ли?
— Мне не жалко, — Лариса повернулась к мужу. — Мне дорого. Это разные вещи.
Вадим не ответил, только сделал радио ещё громче, и до самого дома они ехали под песни, которые Лариса не любила ещё в девяностые. Она вдруг подумала, что за пятнадцать месяцев ни разу не садилась в этой машине за руль и даже не знает, где тут включаются фары. Второй ключ лежал дома в коробке из-под сапог, рядом с грамотой, и тоже никуда не ездил.
Дома она не стала ни ругаться, ни плакать. Накормила кота Тимофея, который встречал её так, будто его не кормили с прошлой пятницы, села на кухне и открыла банковское приложение. Вадим в комнате смотрел футбол и делал вид, что жены в квартире нет.
Цифры были такие. Пятнадцать платежей — восемьсот пятьдесят тысяч триста пятьдесят рублей. Из них на сам долг ушло триста семьдесят две тысячи, всё остальное банк забрал процентами. Остаток долга — миллион восемьсот семнадцать. Если тянуть до конца, машина за два миллиона триста девяносто обойдётся в три миллиона шестьсот, считая свёкровы двести тысяч. Одна переплата — миллион двести.
Лариса взяла листок и расписала по людям, как привыкла на работе раскладывать затраты по статьям. Анатолий Степанович — двести тысяч, один раз, в автосалоне. Вадим — триста шестьдесят пять тысяч за одиннадцать месяцев. Она сама — четыреста восемьдесят пять тысяч триста пятьдесят. Отдельной строкой КАСКО, без которого банк кредит не давал, — сорок шесть тысяч, с её карты. В самом низу штрафы, восемь штук, три тысячи семьсот пятьдесят рублей.
Тут позвонила мама.
— Ларочка, я чего звоню, — начала она без предисловий. — Гусев, мастер, который Зинаиде котёл ставил, в сентябре может прийти. Итальянский советует, говорит, сто шестьдесят с установкой, зато лет на двадцать.
— Мам, давай пока без итальянского, — Лариса потёрла лоб. — Я в сентябре сама Гусеву позвоню.
— Да я и на старом перезимую, — тут же отступила мама. — Он гудит, а греет хорошо. Ты не переживай, у тебя своих забот хватает. Как Вадик, машинка ваша бегает?
— Бегает, мам. Ещё как бегает.
Положив трубку, Лариса долго сидела над листком. Мама на её памяти ничего не просила для себя, всегда для кого-то: для внука, для соседки, для кошки, которая к ней прибилась. А тут попросила, и дочь ей ответила «давай пока без итальянского». Потому что итальянский котёл сейчас ездил по трассе с превышением на двадцать три километра.
Потом Лариса достала с антресоли коробку из-под зимних сапог. Договор лежал сверху в прозрачном файле, под ним график платежей на трёх листах мелким шрифтом, вторая связка ключей с брелоком автосалона. Ниже свидетельство о браке, аттестат Кирилла и грамота, совсем пожелтевшая, с гербом Камышина.
В девяносто пятом её, шестнадцатилетнюю, отправили от школы на городской конкурс чтецов. Руководительница кружка Ангелина Павловна учила их: «Читать надо так, чтобы в последнем ряду перестали шуршать фантиками. Не громче, девочки, а твёрже». Лариса тогда читала Симонова, и в последнем ряду городского Дома культуры действительно перестали шуршать. Ей вручили грамоту и набор цветных ручек, а отец потом весь вечер рассказывал соседям, какая у него дочь. Ему было можно, он хвастался тем, что было на самом деле. Через три года отец выучил её водить на своём «Москвиче», и права, полученные в Камышине, Лариса с тех пор исправно меняла каждые десять лет, хотя водила редко. Вадим над этим посмеивался: «Ты их как грамоту хранишь».
В понедельник она зашла к Римме Георгиевне, юристу их фирмы, женщине неторопливой и точной. Та выслушала, не перебивая, и ответила коротко:
— Машина куплена в браке, значит, она ваша с мужем общая, а свёкор со своими двумястами тысячами в ней никто, что бы он ни рассказывал. А перед банком отвечаете вы одна, и банку всё равно, кто за рулём.
— А продать я её могу?
— Можете, она на вас. Только с согласия банка, машина в залоге, и деньги сначала уйдут на долг, остаток ваш.
За соседним столом сидела Оля, которая пришла в фирму пять лет назад и любую семейную историю обсуждала с таким азартом, будто смотрела сериал.
— Лариса Викторовна, я бы им устроила, — заявила она, конечно, всё услышав. — Забрала бы машину, и пусть пешком ходят, оба.
— А мне вот деда жалко, — отозвалась из-за шкафа бухгалтер Галина Сергеевна, которой было под шестьдесят. — И мужа, в общем-то. Мужики, они как дети, их при людях унижать нельзя, потом не отмоешь. Ну заплати ты ещё полгодика, может, образумится. Худой мир лучше доброй ссоры.
— Полгодика — это триста сорок тысяч, — машинально посчитала Лариса.
— Зато семья, — не сдавалась Галина Сергеевна.
— Семья, — согласилась Лариса. — Только расходы на неё у нас почему-то по одной статье проходят.
Вечером она сказала Вадиму прямо, без подходов:
— Двадцатого платёж. Если двадцатого твоих денег не будет, я на юбилее скажу всё как есть. При всех.
Вадим засмеялся, не зло, а как-то снисходительно.
— Ты? При всех? Ларис, ты на собрании жильцов про мусорные баки слово сказать стесняешься. Не смеши.
Лариса не смеялась. Она проверила полис ОСАГО и убедилась, что вписана туда первой, как собственник. Посмотрела расписание электричек от дачной платформы до города: последняя уходила в девятнадцать сорок, следующая только утром. Записала время в телефон, на всякий случай.
Двадцатого утром банк прислал сообщение, что платёж списан, как всегда, с её карты. От Вадима не пришло ни рубля и ни слова. Вечером он, правда, сказал, что на следующей неделе точно, и ушёл к телевизору.
Юбилей отмечали в субботу на даче. Нина Фёдоровна накануне испекла «Наполеон» из шестнадцати коржей, Вадим с утра нанизывал мясо на шампуры, а Лариса резала на веранде овощи и всё время чувствовала на себе свекровин взгляд.
В какой-то момент Нина Фёдоровна прикрыла дверь и сунула ей в карман фартука свёрнутые купюры.
— Тут пять тысяч, — зашептала она. — С пенсии отложила, на платёж. Только Толе не говори.
Лариса достала деньги и вложила обратно ей в ладонь.
— Нина Фёдоровна, вы что, со своей пенсии будете чужую гордость оплачивать?
— Да какая ж она чужая, — вздохнула свекровь. — Мой это дурак, родной. Полвека с ним живу, он и в молодости так: дадут на работе премию в рубль, а Борису расскажет про десять. Я ему вчера говорю: Толя, хоть завтра не начинай. А он мне: я что, вру? Я ведь правда сыну машину купил.
— Двести тысяч он правда дал, — согласилась Лариса. — Про остальное, может, просто не знает.
— Знает, — тихо сказала Нина Фёдоровна и отвела глаза. — Вадик ему ещё весной говорил, что ты одна платишь. А Толя ответил: ну и что, она жена, ей положено.
Лариса положила нож на доску.
— Вот оно что, а я-то его жалела, — сказала она.
— Делай как знаешь, — свекровь сняла фартук и повесила на гвоздь. — Я тебе слова поперёк не скажу. Мне самой надоело на этих посиделках кивать.
К четырём собрались гости. Борис Гаврилович с Зоей, председатель товарищества Тамара Ильинична, Ковалёвы из дома через дорогу и бывший сослуживец Михалыч, который привёз почётную грамоту «Ветерану дорожной отрасли», собственноручно распечатанную на принтере и вставленную в рамку. Стол поставили под старой яблоней, а Хавейл, вымытый Вадимом до блеска, стоял у ворот так, чтобы его было видно с любого стула.
Первым поздравлял Борис Гаврилович, как сосед и главный соперник.
— Толя у нас человек дорожный, — начал он. — Пол-области заасфальтировал, а к нам в товарищество дорогу так и не сделал. Но мы не в обиде. Здоровья тебе, Толя, и чтоб хвастаться было чем.
Все засмеялись, Анатолий Степанович тоже, но ответное слово взял почти сразу, не дождавшись, пока Михалыч вспомнит, как в восемьдесят седьмом сдавали трассу на Татищево.
— Спасибо, Боря, спасибо всем, — сказал он, поднявшись. — Семьдесят пять — это не возраст, это середина дистанции. Вот Михалыч мне грамоту привёз, спасибо, повешу. Только грамоты — это бумажки. А дела — вон они, у ворот стоят. Сына вырастил, на ноги поставил, машину ему купил. Внук в мае женился. А на будущий год баню поставлю, всех позову.
— Баню тоже сам, или как с машиной? — хитро спросил Борис Гаврилович.
— А как с машиной? — не понял свёкор.
— Да Генка мой интересуется. Почём нынче Хавейлы, говорит, узнай у Толи. Тоже хочет, а то «Нива», говорит, несолидно.
— Два триста девяносто, — гордо ответил Анатолий Степанович. — Отдал и не поморщился.
Лариса встала. Вадим под столом поймал её за руку, но она аккуратно освободилась.
— Анатолий Степанович, разрешите, я уточню, раз Генка интересуется, — сказала она. — Чтобы человек не ошибся, когда покупать пойдёт. Вы сами сказали, бумажки — дело второе, так давайте хоть разок их послушаем.
Она достала из сумки прозрачный файл.
— Ларис, сядь, люди же, — зашипел Вадим.
— Вот именно что люди, Вадик. Им же интересно.
И она начала читать. Не громче, а твёрже, как учила Ангелина Павловна.
— Кредитный договор, заключён в апреле прошлого года. Заёмщик — Сорокина Лариса Викторовна. Сумма кредита — два миллиона сто девяносто тысяч рублей. Процентная ставка — восемнадцать целых девять десятых процента годовых. Срок — шестьдесят месяцев. Ежемесячный платёж — пятьдесят шесть тысяч шестьсот девяносто рублей. Предмет залога — автомобиль Хавейл. Вон тот, у ворот.
Борис Гаврилович так и замер с вилкой у рта. В последнем ряду перестали шуршать фантиками, подумала Лариса и перевернула лист.
— Теперь график. Внесено шестнадцать платежей, девятьсот семь тысяч. Из них от Анатолия Степановича — ноль рублей, первоначальный взнос двести тысяч был, это правда, спасибо. От Вадима — триста шестьдесят пять тысяч, последний раз в марте. Остальные пятьсот сорок две тысячи — от меня. Остаток долга — миллион семьсот девяносто тысяч. Полная стоимость по кредиту — три миллиона четыреста, да двести тысяч взнос. Так что передайте Генке, Борис Гаврилович: Хавейл стоит не два триста девяносто, а три шестьсот. И это ещё без страховки.
За столом стало так тихо, что было слышно, как у Ковалёвых за дорогой лает собака.
— И штрафы, — добавила Лариса. — Восемь штук, три тысячи семьсот пятьдесят рублей. Тоже мне приходят, я же собственник.
— Так машина на тебя записана? — первой опомнилась Тамара Ильинична.
— На меня, Тамара Ильинична. И кредит на меня. А подарок — от Анатолия Степановича.
— Ты что ж это творишь? — глухо спросил свёкор. — В мой праздник, при людях меня позоришь?
— Вы, Анатолий Степанович, при людях пятнадцать месяцев хвалились, — спокойно ответила Лариса. — А я при людях один раз уточнила. И про баню сразу скажу, чтобы вы на меня не рассчитывали. Баню оформляйте, пожалуйста, на себя.
Борис Гаврилович крякнул и тут же закашлялся, потому что Зоя ткнула его локтем.
— Ларис, ну дома бы поговорили, — простонал Вадим.
— Дома я с апреля говорю, Вадик. Дома у нас никто не слышит.
Она убрала файл и достала из сумки вторую связку ключей.
— С сегодняшнего дня я за эту машину из своих денег не плачу, — сказала она уже мужу. — Двадцатого сентября платёж. Будут на счёте пятьдесят шесть шестьсот девяносто от тебя или от отца — машина ездит. Не будет — продаю, гашу банк, и все остаёмся при своих. А пока она поедет со мной. Документы в бардачке, страховка на мне, права есть, ты сам говорил, что я их как грамоту храню.
— А я как домой? — растерялся Вадим.
— Электричка в девятнадцать сорок, я узнавала, — Лариса застегнула сумку. — А дальше пусть папа думает. Он же тебе машину купил.
Никто её не остановил. Анатолий Степанович сидел, уставившись в тарелку, Михалыч зачем-то разглаживал ладонью свою грамоту, Тамара Ильинична деловито подкладывала Борису салат. Только Нина Фёдоровна поднялась и пошла следом к воротам, по дороге прихватив с веранды контейнер.
— Возьми «Наполеона», — сказала она. — Дома с Вадиком съедите. Или одна съешь, тоже хорошо.
— Нина Фёдоровна, вы на меня не сердитесь?
— Я пятьдесят лет на одного человека сержусь, на второго меня уже не хватит, — свекровь подтолкнула её к машине. — Езжай, пока он не опомнился.
Сиденье было отодвинуто под Вадимов рост, зеркала смотрели куда попало. Лариса подвинулась, поправила зеркала, нашла, где включаются фары, и с третьей попытки выехала из узкого проезда, не задев ни Борисову «Ниву», ни столб. По грунтовке она ползла тридцать километров в час и вслух уговаривала машину не делать глупостей. На трассе, там, где висела камера, Лариса ехала ровно столько, сколько было написано на знаке.
Вадим вернулся в половине одиннадцатого, злой и голодный. От электрички до остановки он шёл пешком, потом сорок минут ждал автобус и, судя по тому, как хлопнул дверью, за это время сказал про жену всё, что мог. Лариса молча поставила перед ним тарелку с гречкой и котлетами и кусок «Наполеона».
— Батя со мной не разговаривает, — сообщил Вадим, усаживаясь. — Мать с ним не разговаривает. Борис через забор кричит: «Толя, спонсор, баню когда оформлять будем?» Ты довольна теперь?
— Я не за этим ехала, Вадик.
— А за чем? Опозорить нас перед всей улицей?
— Я вас никак не назвала, — Лариса села напротив. — Я цифры читала. Если от цифр стыдно, так это не ко мне.
Вадим отломил вилкой «Наполеон», хотя котлеты ещё не трогал.
— И что, правда продашь?
— Двадцатого сентября посмотрим, Вадик.
— Я же сорок тысяч давал, между прочим.
— Давал, полгода. Я помню, у меня всё записано.
Он долго молчал, потом сказал коту, который тёрся о его ногу:
— Тимоха, скажи хозяйке, что я ей не враг.
— Тимоша, скажи хозяину, пусть сам говорит, — ответила Лариса. — Ты у нас не переводчик.
Вадим хмыкнул, впервые за вечер почти по-человечески.
— Думаешь, мне приятно было, что батя всем врёт? — спросил он уже без злости. — Я каждую субботу там сидел и не знал, куда глаза девать.
— А почему ж ты молчал?
— А ты почему пятнадцать месяцев молчала? — Вадим посмотрел на неё.
Лариса не нашлась, что ответить. Он был прав, и от этого почему-то было ещё обиднее.
В понедельник она впервые поехала на работу на машине. Дорога, на которую автобусом уходил час, заняла двадцать пять минут, из которых десять Лариса искала, где встать возле офиса. Оля выбежала на крыльцо, едва увидела, как она паркуется.
— Лариса Викторовна, это ваша?
— По документам всегда была моя, — ответила Лариса, проверяя, закрылись ли двери. — Теперь и на деле.
— Ну вы даёте, — восхищённо выдохнула Оля. — А муж?
— А муж на автобусе. Молодость вспоминает.
Галина Сергеевна только покачала головой, а в обед всё-таки подошла и спросила, не страшно ли за рулём после стольких лет.
— Страшно, Галина Сергеевна, — честно сказала Лариса. — Только в автобусе было страшнее. Я там каждое утро считала, сколько процентов набежит, пока до работы доеду.
Во вторник позвонила Нина Фёдоровна.
— Толя третий день с Борисом не разговаривает, — доложила она чуть ли не весело. — Борис его теперь спонсором зовёт. А Толя всем объясняет, что он машину не дарил, а помогал. Новое слово выучил.
— А про меня что говорит?
— Сказал, что ноги твоей у нас не будет. Потом подумал и сказал, что на будущий год посмотрим. А вчера, представь, заявляет мне: сын на автобусе ездит, позор на всю фамилию. Я ему: так купи ему машину, Толя, ты ж умеешь.
— А Вадик?
— Вадик в воскресенье приезжал, они с отцом в сарае часа два сидели. О чём говорили, не знаю. Только Толя потом пенсионную карточку из серванта доставал и очки искал.
Вечером на Ларисину карту пришёл перевод от Вадима, тридцать тысяч, с подписью «Аванс, остальное с зарплаты». Были там отцовские пенсионные или нет, Лариса спрашивать не стала.
Потом она набрала Камышин.
— Мам, звони своему Гусеву. Пусть на сентябрь записывает.
— Ларочка, так дорого же, — заволновалась мама. — Сто шестьдесят. Я тут подумала, может, наш поставим, он подешевле.
— Ставь итальянский, мам. Деньги есть.
— Точно есть? Ты не в кредит?
— Не в кредит, мам. С кредитами я пока закончила.
— Ну тогда я Зинаиде позвоню, — обрадовалась мама. — Похвастаюсь, что дочь мне котёл купила.
— Хвастайся, мам, — засмеялась Лариса. — Этот правда я купила.
Исчез: даже за вещами не пришел