Ключ в замке провернулся дважды, уверенно, по-хозяйски. Марина в этот момент домывала кастрюлю, дёрнулась, и вода потекла ей в рукав.
— Мариночка, я Ниночку привезла! Она у вас поживёт. Я уже ключи ей отдала, что ты как неродная.
Марина вышла в коридор, отжимая рукав. У двери стояли две сумки: огромная клетчатая и спортивная, с оторванной ручкой. Рядом — девушка лет двадцати пяти, в пуховике. В мае.
— Здрасьте, — сказала девушка в пол.
— Здравствуйте.
Свекровь уже разувалась, держась за стену и кряхтя.
— Это Нина, Гали Петровны внучка. Ну ты помнишь Галю, из Ртищево которая. Ей в Москве полгода перекантоваться, она на швею учится, курсы платные. Куда ей, в общежитие?
— Тамара Ивановна.
— Что «Тамара Ивановна»? Я шестьдесят пять лет Тамара Ивановна.
— У нас две комнаты. В одной Дима, в другой мы.
— Так а Нина на кухне, на диванчике. Она махонькая. Правда, Нин?
Нина кивнула, не поднимая глаз.
Марина повесила полотенце на крючок. Вернулась.
— Ключи откуда?
— Так запасные же у меня лежали. С самого вашего въезда лежат. Я и отдала.
Квартиру они покупали вдвоём, но взнос был Маринин. Двушка в Люберцах, шестьдесят восьмого года, сорок шесть метров, девять триста. Бабушкина квартира в Саратове ушла за три девятьсот, Марина три года её сдавала, потом продала, добавила своё — вышло четыре двести. Ипотеку оформили на двоих, пять сто на двадцать лет, платёж пятьдесят шесть, платили пополам. Кто внёс первое, знали все. Тамара Ивановна знала лучше всех.
Костя пришёл в восемь, увидел сумки и остановился прямо в ботинках.
— Это что?
— Это Нина. Внучка Гали Петровны. Твоя мама привезла.
На кухне Нина сидела на табуретке, вцепившись в лямку рюкзака, а Тамара Ивановна накладывала ей макароны из общей кастрюли.
— Ешь, ешь. Тут все свои.
— Мам. Выйди на минуту.
— Костик, ну какая минута, ребёнок с поезда.
— На минуту.
Марина слышала не всё, но громкое слышала хорошо.
— Предупредить нельзя было?
— Я звонила! Во вторник звонила, ты не взял.
— Ты сбросила через два гудка.
— Значит, деньги кончались.
— Мам, у тебя безлимит.
— Ты мне ещё про тариф расскажи.
Вернулись оба красные. Было слышно, как Нинина вилка скребёт по тарелке.
— Ниночка, доедай, — сказала Тамара Ивановна. — А я поеду, мне два автобуса. Марин, постели ей что-нибудь, одеяла же есть.
— Есть.
— Ну вот. Не чужие люди.
Дима вышел из комнаты в одиннадцатом часу, в наушниках. Увидел на кухонном диванчике незнакомую девушку, снял один наушник.
— Мам. А это кто?
— Нина. Она у нас поживёт.
— Долго?
— Не знаю.
Он постоял, надел наушник обратно и ушёл. Ему было пятнадцать через месяц, и он давно понял: когда мама говорит «не знаю» таким голосом, лучше не уточнять.
Ночью на кухне поскрипывал диванчик. Костя тоже не спал.
— Марин.
— М.
— Я с ней поговорю. На выходных.
— Угу.
— Она правда думает, что помогает. Меня Галя Петровна всё лето кормила, когда мне восемь было. Мать одна тянула, отправляла в Ртищево, я там жил на всём готовом. Она до сих пор считает, что должна.
— Тебе было восемь.
— Ну да.
— Кость. Восемь лет. Долг был у твоей мамы. Не у меня.
Он помолчал.
— Ладно, справимся. Полгода не жизнь.
Марина повернулась на другой бок.
Нина оказалась тихой до незаметности. Вставала в шесть, возвращалась в семь, ела то, что оставили, мыла за собой, складывала постель стопкой и прятала стопку за холодильник. В ванной никогда дольше десяти минут.
Один раз Марина пришла — на плите гречка и котлеты, ровно шесть штук.
— Я на себя готовила, просто больше вышло, — сказала Нина. — Вы не думайте, я за коммуналку отдам. Мне бабушка переведёт.
— Не надо ничего.
— Надо.
И отдала. Три тысячи, в конверте из-под лекарств, оставила на холодильнике и убежала на курсы. Марина эти три тысячи потом две недели не могла заставить себя потратить.
Проблема была не в Нине.
Проблема была в том, что Тамара Ивановна стала приезжать дважды в неделю. У неё же там ребёнок, ей же надо проведать. Приезжала с пакетами, разувалась и шла хозяйничать. Переставила специи — «а чего они у тебя вразнобой». Выкинула банку огурцов, которую Марина привезла от коллеги с дачи, — «оно мутное, я не рискнула». А однажды Марина открыла верхний шкаф и не нашла кружек: тарелки переехали вниз, кружки наверх, куда без табуретки не достать.
— Тамара Ивановна, зачем?
— Так удобнее.
— Кому?
— Всем.
В июне Диме исполнилось пятнадцать. Собрались дома: свекровь, Маринина сестра Оля с мужем, две одноклассницы, которые просидели двадцать минут и убежали, и сосед с четвёртого, Валерий Степанович, — его позвали, потому что он чинил Диме велосипед и вообще человек хороший. Нина хотела уйти погулять, чтобы не мешать, но Марина её усадила.
Оля привезла торт из кондитерской у метро, тысяча девятьсот, с шоколадными буквами. Дима был доволен, что буквы правильные.
Тамара Ивановна сидела во главе, разливала компот и рассказывала Валерию Степановичу про свою жизнь. Он кивал и ел салат.
А потом она сказала.
— Валер, вы вот подумайте. Мой Костик всего сам добился. Работает, семью тянет, ванную в прошлом году своими руками сделал. А Мариночке просто повезло. Бабка вовремя померла, квартирка упала — живи не хочу. Не каждой так везёт.
Стало тихо. Оля положила вилку.
— Тамара Ивановна. Это наша бабушка.
— Ну а я про что? Повезло с бабушкой.
— Бабушку последние четыре года Марина возила по врачам. В Саратов. Каждый месяц поездом, ночь туда, ночь обратно. Работала и ездила.
— Ну а куда деваться, родная кровь.
— И квартиру бабушка оставила ей, потому что видела, кто ездит.
— Оль, — сказала Марина.
— Что «Оль»?
— Оль.
Свекровь разгладила скатерть под тарелкой.
— Я же не в обиду. Я как есть говорю. Мариночка молодец, я разве спорю. Но всё-таки: не было бы квартирки — где бы вы жили? В съёмной? С ребёнком?
Дима перестал жевать.
— Ба.
— Что, зайчик?
— Это мамина квартира.
— Наша, Димочка. Семейная.
Валерий Степанович отложил вилку, вытер рот салфеткой и сказал сразу всем:
— А я вот что расскажу. У меня в семьдесят восьмом тесть был — золото человек, но упрямый, как трактор. И знаете, что он мне однажды выдал?
И пошла длинная история про тестя, гараж и мотоцикл «Урал», без всякой морали, зато с тремя смешными местами. Все смеялись. Тамара Ивановна громче всех, потом хлопала соседа по руке: ой, Валера, ну вы даёте.
Марина унесла тарелки на кухню и там долго складывала бумажные салфетки в стопку, ровняя углы.
Нина зашла следом с пустой салатницей.
— Марина. Я съеду.
— Не надо.
— Надо. Это из-за меня.
— Не из-за тебя.
— Из-за меня, — сказала Нина упрямо. — Я же не глухая.
Ночью Костя пришёл на кухню, где Марина домывала посуду.
— Я с ней поговорил. В подъезде, когда провожал.
— И?
— Она сказала, что не то имела в виду.
— А что имела?
— Что ей за меня обидно.
Марина закрыла кран.
— Кость. Скажи честно. Тебе за тебя обидно?
— В смысле?
— В прямом. Что первый взнос внесла я.
Он сел, потёр лицо ладонями.
— Иногда.
— Спасибо, что честно.
— Марин, ты не так поняла.
— Я так поняла. Всё нормально. Я бы, наверное, тоже.
— Не «наверное». Ты бы не.
— Не знаю.
Она поставила последнюю тарелку в сушилку и пошла спать.
Через неделю Тамара Ивановна позвонила Марине на работу. Марина сидела в отделе кадров логистической компании, личные звонки там были не приняты, и свекровь звонила именно туда, когда хотела разговор короткий и без Кости.
— Мариночка, я подумала.
— Слушаю.
— Ниночке до сентября осталось ничего. Курсы кончит, пойдёт работать. А для работы регистрация нужна, иначе никуда не берут.
Марина отодвинула стопку личных дел.
— Где регистрация?
— Ну у вас. Временная. На год.
— Нет.
— Мариночка, это же бумажка. Она ничего не значит.
— Значит.
— Господи, ты кино насмотрелась. Никто у тебя квартиру не отнимет.
— Дело не в этом.
— А в чём? В чём, Мариночка? Тебе бумажки для сироты жалко?
— Она не сирота. У неё бабушка.
— Бабушке восемьдесят два.
Марина смотрела на незакрытый приказ об отпуске.
— Нет.
Свекровь помолчала. Потом голос у неё стал ниже и медленнее.
— Хорошо. Я тогда Гале скажу, что у моего сына для её внучки места не нашлось. Пусть я буду виновата. Я всю жизнь виноватая.
— Скажите, что решила я.
— Кому это интересно.
— Мне интересно.
— У меня давление сто восемьдесят на сто. Мне нельзя нервничать. Я тебе по-человечески.
— И я по-человечески. Нет.
Свекровь бросила трубку.
Дома было пусто. Нинины сумки стояли в коридоре, обе. Сама Нина вышла с кухни уже в куртке.
— Я поеду. Мне Тамара Ивановна комнату нашла, тут же, в Люберцах, у своей знакомой. Двенадцать тысяч, там бабушка одна живёт, ей веселее будет.
— Нин, подожди.
— Не надо. Мне так лучше.
— Она тебе что-то сказала?
Нина застегнула молнию до подбородка.
— Сказала, что вы меня выгоняете.
— Я не выгоняю.
— Я знаю.
Они постояли в коридоре.
— Я постель постирала, она в машинке, достаньте, а то залежится. И вот.
Нина протянула пакет. В пакете была наволочка с вышивкой по краю — мелкий синий крестик, ровные ряды.
— Это на курсах задание было. Отделка. Я вам.
— Спасибо.
— Вы не думайте, я не за то, что пустили. Я просто хотела.
Клетчатую она взяла в руку, спортивную с оторванной ручкой понесла под мышкой. Марина довела её до лифта.
— Если что — звони.
— Ага.
Через две недели Марина полезла в шкаф за летними вещами и не нашла обувную коробку.
В коробке лежали бабушкины бумаги, которые она не выбросила после продажи: старый техпаспорт, справка из БТИ, две сберкнижки с закрытыми счетами, фотографии. И там же — бабушкино кольцо. Не бог весть что: жёлтое золото, пятьсот восемьдесят пятая, плоский красноватый камень, размер восемнадцать с половиной, Марине велико. Бабушка носила его сорок лет и снимала только когда месила тесто.
Марина перерыла шкаф дважды. Потом сняла с антресолей всё подряд. Потом села на пол среди сумок и одеял и позвонила Косте.
— Ты коробку не трогал? Обувную, с бабушкиными бумагами?
— Нет. А что?
— Ничего.
Она положила трубку и сразу поняла: не Нина. Нина спала на кухне, дальше коридора Марина её за три месяца ни разу не видела. А вот свекровь в спальне была. Приезжала «пыль протереть, а то Димочка чихает». Марина тогда была на работе.
Гудки шли долго.
— Алё.
— Тамара Ивановна. У меня из шкафа пропала коробка.
— Ой, а я как раз хотела сказать.
Марина ждала.
— Я её к себе забрала. Там же бумаги важные, а у вас посторонний человек в доме. Я как ответственная взяла и убрала. Хотела сказать, да замоталась.
— Там кольцо было.
— Кольцо у меня. В шкатулке. У меня надёжно. И вообще — оно Димочке потом достанется, а Димочка мой внук.
— Верните.
— Ты со мной так не разговаривай.
— Верните.
— Я, между прочим, не украла. Я в семье взяла.
Приехали в семь. Костя всю дорогу молчал и только у самого дома сказал:
— Может, я один зайду.
— Нет.
Свекровь открыла в халате. Пахло варёной картошкой. Кухня у неё была шесть метров, стол у стены, на столе клеёнка с подсолнухами.
— Костик, сядь. Марина, и ты садись.
— Постою.
— Ой, какие мы гордые.
Она ушла в комнату и вернулась с коробкой. Марина открыла, проверила: техпаспорт, справка, сберкнижки, фотографии. Кольца не было.
— Где?
— А кольцо я сдала.
Костя переспросил:
— Куда сдала?
— В ломбард, на Октябрьском. Ой, да не смотрите вы так. Четыре грамма с копейками, двадцать четыре тысячи дали. Я Ниночке за комнату вперёд отдала, за два месяца, чтоб девочку туда-сюда не гоняли. Она же из-за вас оказалась на улице.
— Она не оказалась на улице, — сказала Марина.
— Ну хорошо. Но могла бы.
Костя встал так резко, что табуретка отъехала и стукнулась о батарею.
— Мама. Ты понимаешь, что сделала?
— Я хорошее сделала. А вы вцепились в железку.
— Это не железка.
— Железка, Костик. Люди важнее железок. Тебя в Ртищево кормили-поили, ты бы без Гали Петровны не вырос, а ты за колечко жены удавиться готов.
— Мне было восемь лет!
— И что? В восемь лет уже человек. Человек должен помнить.
Марина закрыла коробку и прижала её к себе.
— Залоговый билет где?
— Какой билет?
— Из ломбарда. Он на руки выдаётся.
Свекровь моргнула.
— Где-то был.
— Найдите, пожалуйста.
Она порылась в ящике под клеёнкой, потом в жестянке из-под конфет, потом в сумке на дверной ручке. Достала листок, сложенный вчетверо.
Двадцать четыре тысячи. Восьмое июля. Месяц срока, проценты каждый день.
— Заёмщик вы. Значит, и выкупать вам.
— Не собираюсь я.
— Собираетесь. Завтра. Деньги я переведу.
— Не возьму я твои деньги.
— Возьмёте.
Костя взял билет, посчитал в телефоне.
— Двадцать пять двести примерно. Мам, мы завтра в девять за тобой заедем.
— А если не поеду?
Он посмотрел на подсолнухи на клеёнке.
— Тогда я пойду в полицию и напишу, что из нашей квартиры вынесли чужую вещь.
Тамара Ивановна села.
— Из нашей? — сказала она тихо. — Костенька. Ты сейчас на кого?
— Я ни на кого. Я как есть говорю.
— Я тебя одна поднимала. С восемьдесят девятого года одна.
— Я помню.
— А по тебе не видно.
В девять утра стояли втроём у ломбарда, ждали открытия. Свекровь всё это время рассказывала Косте про какую-то Люсю с работы, у которой сын вообще мать в интернат сдал. Костя не отвечал.
Кольцо вынесли в пакетике с застёжкой и бумажной биркой.
— Проверьте вещь, пожалуйста, — сказал оценщик.
Марина взяла. Царапина изнутри была на месте — бабушка когда-то зацепила о щеколду в погребе.
— Всё.
На парковке Тамара Ивановна обернулась.
— Ну что, довольны? Из-за железки родную мать по ломбардам таскали.
— Садись, мам. Отвезём.
— Я на автобусе.
— Садись.
Села. Всю дорогу молчала. У подъезда вышла, но не ушла — постояла, потом наклонилась к Марине.
— Мариночка. Ты прости меня. Я не подумала.
— Хорошо.
— Я правда не подумала. Я думала, оно тебе всё равно не по размеру.
— Хорошо, Тамара Ивановна.
— Ты только Оле не рассказывай. И Гале не надо.
— Не расскажу.
— Ну вот и умница.
Она набрала код, обернулась и помахала рукой в сторону машины, хотя Димы там не было.
Ключи Костя забрал у матери сам, через неделю. Ещё через день Марина вызвала мастера и поменяла личинку — шесть тысяч с работой. Не потому, что боялась свекрови. Просто за три месяца ключи побывали в трёх руках, и сколько с них сняли копий, не знал никто. Новый комплект отдала Диме, второй положила на полку в прихожей.
В августе Тамара Ивановна на дне рождения у троюродной сестры в Жулебине рассказывала за столом, какая у неё замечательная невестка и как Мариночка её обожает. Марина узнала от Оли — Олю позвали за компанию, потому что у неё машина.
— Она так и сказала: моя невестка меня обожает, — говорила Оля по телефону.
— Ну и пусть.
— Марин, ты серьёзно?
— Серьёзно. У меня кольцо в тумбочке. Остальное меня не касается.
— Тебя это не бесит?
— Бесит. Но не касается.
Нина позвонила в конце августа. Устроилась в ателье на Ферганской, шьёт шторы, платят немного, но обещают прибавить. Хозяйка комнаты зарегистрировала её у себя на год, сама предложила.
— Марина, я вам за коммуналку ещё должна.
— Не должна.
— Должна.
— Нин.
— Ладно. Тогда я вам вторую наволочку сошью. В пару.
— Вот это давай.
В сентябре Марина всё-таки разобрала шкаф — тот самый, который тогда так и остался вывернутым по углам. Вытащила с верхней полки всё, свалила на кровать и села перебирать.
Фотографии переложила в отдельный конверт. Сберкнижки оставила, хотя счета давно закрыты. Техпаспорт на квартиру, где теперь живут чужие люди, тоже оставила.
Кольцо достала, надела на средний палец правой руки. Провернулось, чуть не слетело. Сняла, убрала в мешочек, мешочек — в шкатулку, шкатулку — в ящик тумбочки со своей стороны.
Потом вынула из-под стопки белья Нинину наволочку. Развернула, пощупала край: плотный, ровный, ни одной кривой петли.
Стянула с подушки старую, надела эту. Взбила, поставила подушку на ребро к спинке. Отошла на шаг, вернулась и поправила угол, чтобы вышивка легла вдоль края.
Вернувшись с рейса, Лера посмотрела записи с камер в их с мужем спальне и сразу же пошла к свекрови