Тома резала лук кубиком, мелко, как папа любил. Нож стучал по доске ровно. За стенкой, на кухне, говорили сестра и брат — думали, что вода шумит и не слышно.
— С Томки много не возьмёшь, — сказала Жанна. — Она же у нас экономная. Пусть торт берёт. И салаты. Ей и купить торт — за счастье.
Витя хмыкнул.
— А телефон от нас с тобой. По-крупному. Чтоб отец понял, кто чего стоит.
Тома положила нож. Вода всё шумела. Лук щипал глаза, но это от лука.
Папе семьдесят пять через три недели. Двадцать восьмого июня. Они собирались втроём — обсудить «как достойно». Жанна приехала из Подольска, Витя — с другого конца Тулы, на своей пятнадцатилетней «Калине». Тома жила в папиной хрущёвке, в соседней комнате, с тех пор как мама умерла. Шесть лет уже.
Она вытерла руки о фартук, вошла в кухню.
— Я всё слышала, — сказала.
Жанна не смутилась. Жанна никогда не смущалась.
— Ну и хорошо, что слышала. Чего по два раза говорить. Тебе торт, нам телефон. Отец рад будет.
— Какой телефон?
— Айфон. Витя присмотрел. Сто двадцать.
— Сто двадцать тысяч.
— Ну да. На двоих по шестьдесят. А ты торт. Тысячи на три. По силам же.
Тома кивнула. Села на табуретку у окна — мамину, с протёртой клеёнчатой подушкой.
— По силам, — сказала.
Витя обрадовался, что без скандала.
— Вот и договорились. Том, ты у нас молодец, без претензий всегда.
Без претензий. Это про неё с детства.
Жанна была старшая. Жанна решала. В детстве делила конфеты — себе три, Вите две, Томе одну, «потому что ты младшая, тебе меньше надо». Делила, кому в каком платье на выпускной. Платья перешивались по кругу: сначала Жанне новое, потом Тома донашивала, ушитое.
Мама на это говорила одно: «Жанка старшая, ей виднее». И Тома привыкла. Старшей виднее. Старшая решает. А Тома — экономная, без претензий, ей и так хорошо.
Когда мама заболела, ухаживала Тома. Жанна приезжала по воскресеньям с тортом, сидела час, говорила «мам, ты держись» и уезжала — у неё семья, дети, дача. Витя звонил. Тома меняла памперсы, варила протёртое, не спала. Два года.
После похорон Жанна сказала: «Ну ты же всё равно тут живёшь, тебе и за отцом теперь». Как будто это само собой. Как будто Тома — мебель в этой квартире, которая удобно стоит, где надо.
И Тома осталась. Сорок девять лет. Работа — комплектовщица на складе у трассы, двадцать восемь тысяч. Утром папе кашу, вечером — давление измерить, таблетки разложить по дням в коробочку. Папа последнее время путался: то таблетку забудет, то дважды выпьет. Тома завела ему коробочку с днями недели, как в аптеке показали.
И ещё была папина тетрадь. Старая, в клеточку, в коричневой обложке. Папа всю жизнь записывал туда расходы — копейка к копейке. С маминой смерти не записывал, тетрадь лежала в серванте. Тома иногда доставала, листала папин почерк: «хлеб — 18, молоко — 42, Томе на день рожденья платок — 600». Это мамина рука уже, в конце. Платок Тома до сих пор носила.
Внутреннее правило у Томы было простое, мамино: «Жанка старшая, ей виднее».
Она с ним прожила сорок девять лет.
Подарки покупали по отдельности. Жанна позвонила через неделю — голос деловой.
— Том, мы телефон взяли. В рассрочку, но взяли. Красивый, золотистый. Отец обалдеет.
— Папа кнопочный любит. Он в смартфоне путается.
— Научится. Не маленький.
— Ему семьдесят пять.
— Тома. — Жанна вздохнула, как на бестолкового ребёнка. — Это статусная вещь. Чтоб все видели, что у Воробьёвых дети не нищеброды. Тётя Рая со второго подъезда вон сыну квартиру, а мы что, телефон отцу не можем?
Тётя Рая. Папина соседка по площадке, ровесница, вдова. Они с папой на лавочке семечки лузгали, в домино с мужиками играли. Тётя Рая Тому жалела — носила то пирожки, то банку компота. «Тамарочка, ты на себе крест поставила, а они приедут раз в год и командуют».
— Так что с тебя торт и стол, — закончила Жанна. — Гостей человек пятнадцать. Ты потянешь, ты хозяйственная.
Стол на пятнадцать человек. Тома прикинула в уме: мясо, рыба, салаты, выпивка, торт. Тысяч двенадцать минимум. Из её двадцати восьми.
— Хорошо, — сказала Тома.
И повесила трубку.
Она открыла сервант, достала тетрадь. Села к окну. Смотрела на папин почерк. «Хлеб — 18. Молоко — 42».
Папа всю жизнь считал копейки, чтоб троих поднять. Жанне на музыкалку, Вите на секцию, Томе — что останется. Тома помнила, как останавливалось «что останется».
Она взяла ручку. На чистой странице написала сверху: «Юбилей. 28 июня».
И стала считать. Как папа учил.
Двадцать восьмого собрались в квартире. Тётя Рая помогла Томе накрыть — пришла с утра, чистила селёдку под шубу, резала оливье. Папа сидел в кресле в новой рубашке, которую Тома ему погладила, и щурился счастливо. Гости — соседи, две папины сестры из деревни, мужики-доминошники.
Жанна приехала к самому столу. В платье, с укладкой. Витя — следом, с большой коробкой в подарочной бумаге.
— Папа! — Жанна обняла, расцеловала. — С юбилеем! Мы тебе такое!..
Витя торжественно вручил коробку. Папа развернул долго, руки уже не те. Достал телефон — золотистый, в плёнке.
— Это чего? — спросил папа.
— Телефон, пап! Айфон! Самый лучший! — Жанна сияла. — Теперь и ты с техникой.
Папа повертел в руках. Экран чёрный, кнопок нет. Он понажимал по краям, не нашёл, где включается.
— А звонить-то с него как?
— Научим, пап. Это ж статусная вещь.
Папа положил телефон на скатерть. Аккуратно, будто чужой.
— Спасибо, — сказал. — Хороший.
И больше его не трогал. Весь вечер телефон лежал на краю стола в плёнке, и папа на него косился, как на гостя, которого не звали.
Гости ели, хвалили стол. «Тамарочка, какая шуба, какой холодец». Жанна принимала похвалы за стол на свой счёт — кивала, поправляла причёску. Витя налегал на коньяк.
А потом тётя Рая, разливая чай, сказала простодушно:
— Ну, Гриша, повезло тебе с Тамарочкой. И стол весь на ней, и сам ты на ней. Дочка золотая.
И Жанна — вот тут — замерла. С чайником в руке, на полпути. Открыла рот, хотела что-то сказать. И забыла что. Поставила чайник. Молчала.
— Так и телефон мы, — встрял Витя. — Сто двадцать отдали.
— Телефон, — сказала тётя Рая и посмотрела на стол, где он лежал нетронутый. — Ну да. Красивый.
Тома резала торт. Нож шёл ровно. Она положила первый кусок папе.
— Кушай, пап. Твой любимый, медовик.
Папа улыбнулся.
— Вот это да. Вот это подарок.
Тома промолчала. Внутри было тихо и ясно.
Гости разошлись к десяти. Тётя Рая помыла половину посуды, ушла. Папа уснул в кресле — Тома увела его, уложила, дала таблетку из коробочки, на «среду».
Жанна с Витей остались — допивали коньяк, делили оставшийся холодец по контейнерам.
— Слушай, классно посидели, — сказала Жанна, накладывая себе шубы в банку. — Том, ты заверни нам с собой мяса, что осталось.
Тома вытерла руки полотенцем. Старым, в горошек, мамин ещё.
— Жан. Сядь на минуту.
Что-то в голосе. Жанна села. Витя тоже.
Тома положила на стол папину тетрадь. Раскрыла на странице «Юбилей. 28 июня».
— Я тут посчитала. Стол на пятнадцать человек. Мясо — четыре двести. Рыба — две восемьсот. Овощи, салаты — три шестьсот. Выпивка — пять тысяч. Торт — две двести. Хлеб, мелочь — тысяча. Всего восемнадцать восемьсот.
Жанна нахмурилась.
— Ты к чему это?
— К тому, что вы сказали — с меня торт. Три тысячи. А вышло восемнадцать восемьсот. Из моих двадцати восьми. Это моя зарплата за месяц, Жан.
— Ну так а мы что, телефон взяли! Сто двадцать!
— В рассрочку. На два года. Который папа в плёнке оставил и звонить с него не умеет. — Тома говорила ровно. — Папе не телефон нужен был. Папе нужно, чтоб кто-то ему таблетку на среду в коробочку положил.
Жанна вспыхнула.
— Ты на что намекаешь? Что мы плохие дети? Мы по-крупному дарим, по-человечески! А ты со своими копейками, считаешь тут, как… как побирушка!
— Считаю, — сказала Тома. — Папиной тетрадью. Он всю жизнь так считал, чтоб нас поднять.
— Да отца оставь! Знаешь что — ты всегда такая была, мелочная! Тебе лишь бы упрекнуть! Мы тебе плохо сделали, что ли? Живёшь в квартире на всём готовом!
— На готовом, — кивнула Тома. — Готовлю готовое я. И стираю. И памперсы маме шесть лет назад. И тебе сейчас холодец в банку.
Витя поёрзал.
— Жан, ну она права вообще-то. Мы погорячились с телефоном…
— Молчи! — Жанна на него. И снова на Тому, уже тише: — Том. Ну ты чего. Мы же семья. Хочешь — мы тебе скинемся, ну по пять тысяч, за стол? Давай как раньше, по-родственному. Ты ж не из-за денег, я знаю. Ты не такая.
Тома посмотрела на сестру. Долго.
— Это не «по-родственному», Жан. Это испуг. Тебе при тёте Рае стыдно стало, вот ты и про пять тысяч.
Жанна открыла рот. Закрыла.
— Деньги мне не нужны, — сказала Тома. — Десять тысяч на год пополам и в среду таблетка — вот что мне нужно от вас обоих.
Тишина. Жанна смотрела в тетрадь.
Деньги они в тот вечер не дали. Обиделись, уехали за полночь, Жанна в дверях бросила: «Ну ты даёшь, на дне рождения отца скандал».
Скандала не было. Тома даже голоса не повысила. Но Жанна так это назвала, и пусть.
А через два дня Витя перевёл на карту пять тысяч. Без слова. Потом ещё через неделю — Жанна, тоже пять. С припиской в переводе: «за стол».
Тома не ответила. Положила в тетрадь, записала: «Витя — 5000. Жанна — 5000».
Дело было не в десяти тысячах.
Прошло три месяца. Сентябрь.
Тома по-прежнему работала на складе, по-прежнему варила папе кашу. Но кое-что поменялось. Она составила график. Расписала на бумаге: первая суббота месяца — Жанна приезжает, сидит с папой целый день, Тома уезжает к себе на дачку под Тулой — у неё шесть соток, домик, она там не была два года. Третья суббота — Витя. Повесила график на холодильник магнитом.
Жанна сначала фыркала. «Я что, нанялась?» Тома ответила спокойно: «Не нанялась. Ты дочь». И Жанна приехала. И во вторую субботу — приехала. Сидела с отцом неумело, кашу пересолила, но сидела.
Папа телефон золотистый так и не освоил. Лежал в ящике. Тома купила ему обычный кнопочный, большие цифры, за тысячу двести. Папа звонил с него тёте Рае через площадку: «Раиса, ты картошку чистишь? Я зайду».
Тётя Рая встретила Тому у подъезда в сентябре, с авоськой из «Магнита».
— Тамарочка, а ты помолодела. Ездишь куда-то?
— На дачу, теть Рая. Жанка теперь по субботам с папой.
— Ишь ты. — Тётя Рая усмехнулась. — Допекла-таки. Молодец. А то они приедут раз в год с айфоном и в дамки.
Тома засмеялась. Давно так не смеялась.
На даче она посадила под зиму чеснок. Покрасила облезлую калитку — синей краской из «Леруа», банку взяла на распродаже за триста двадцать. Сидела вечером на крыльце, пила чай из термоса. Тихо было.
Жанна позвонила в конце сентября. Тома взяла.
— Том. Я тут… — Жанна помолчала. — Я с отцом субботу сидела. Он мне про маму рассказывал. Я не знала, что ты ей… что памперсы и всё. Он рассказал.
Тома молчала.
— Я думала, оно само как-то. Что ты тут, и ладно. — Жанна сглотнула. — Прости, что ли.
— Приезжай в субботу, — сказала Тома. — Папа медовик любит. Я рецепт дам, испечёшь.
— Я не умею печь.
— Научишься. Не маленькая.
И обе как-то усмехнулись — в трубку, одинаково.
Папин телефон золотистый Тома в итоге продала на «Авито». Деньги отдала Вите — закрыть часть рассрочки. Витя сказал «да ну, оставь себе». Тома сказала: «Это ваш с Жанкой подарок. Я тут при чём». И отдала.
В тетради записала: «Телефон продан. Вите на рассрочку».
Ровно. Копейка к копейке. Как папа.
В субботу Тома уезжала на дачу. Папа стоял у окна, махал. Жанна гремела на кухне — пыталась медовик, корж подгорал, пахло жжёным.
Тома достала из серванта тетрадь, открыла на последней странице, дописала под графиком: «Чеснок взошёл». Закрыла. Положила обратно, в самый угол серванта, где ей удобнее всего доставать рукой.
Я каждую копейку считаю, чтобы нам на жизнь хватало, а она шикует