Я перебирала гречку. Сидела у Нины Петровны на кухне, на табуретке у окна, и перебирала крупу — она всегда брала развесную в «Светофоре», дешёвую, с мусором. Высыпала на стол, разгребала пальцами, выбирала чёрные зёрнышки и мелкие камешки. Складывала в блюдце.
— Перебрала? — Нина Петровна стояла надо мной. — А то в прошлый раз камень попался, я чуть зуб не сломала.
— Перебираю.
— Перебираю она. Раньше-то перебирать не умела. Раньше ты по ресторанам.
Я не по ресторанам. Я один раз. Один раз за десять лет.
Но это я уже никому не объясняю.
Нина Петровна — мать Андрея. Моего бывшего мужа. Два года как бывшего. Ей семьдесят два, живёт одна в двушке в Реутове, после второго инфаркта ходит с палочкой, и кто-то должен ей носить продукты, мыть полы, перебирать эту чёртову гречку. Этот кто-то — я.
Хотя я ей никто. Уже два года никто.
Просто так получилось, что Лиза, наша с Андреем дочь, восемь лет, живёт по графику: неделя у отца, неделя у меня. А когда у отца — он работает вахтой, по две недели в Сургуте, — Лиза, выходит, у бабушки. У Нины Петровны. И чтобы видеть дочь в эти недели, я приезжаю сюда. Привожу продукты. Перебираю крупу. Молчу.
Я сама виновата. Мне теперь молчать положено.
Расскажу, как это вышло. Не оправдываюсь — просто чтобы было понятно, откуда у меня этот замок внутри.
Десять лет брака. Андрей хороший, я не вру — спокойный, надёжный, по дому всё сам. Только последние года три он был как выключенный. Приходил, ел, садился к телефону, ложился. Я говорила — Андрей, давай куда-нибудь, давай поговорим. Он: устал, Кать, отстань.
А потом был корпоратив. И был Сергей из соседнего отдела. И была одна ночь — глупая, ничего не стоившая, я и имени-то его теперь не помню толком. Утром я уже хотела всё забыть как страшный сон.
Но Андрей узнал. Не знаю как — может, кто-то шепнул, у нас контора маленькая. Пришёл с работы, положил телефон на стол и сказал:
— Я всё знаю.
И всё. Больше ни слова. Не кричал. Не бил посуду. Собрал сумку, уехал к матери. Через месяц пришли документы. В документах — я виноватая сторона. Чёрным по белому.
Я писала ему. Звонила. Приезжала под дверь к Нине Петровне. Хотела одного — чтобы он дал мне сказать. Не простить, нет. Просто выслушать. Десять лет ведь. Десять лет нельзя стереть одной ночью, думала я.
Можно, оказалось.
Он не дал мне ни одного разговора. Ни одного. Развёлся молча, как будто захлопнул дверь, а я осталась стучать в неё с той стороны.
И знаете, что хуже всего? Я с тех пор сама стала виноватой. Не он меня сделал — я сама. Решила: раз он так, значит, я и правда чудовище. Значит, мне теперь — расплачиваться. И платила. Два года.
Расплата выглядела так.
Нина Петровна меня не выгнала из своей жизни — наоборот. Оставила при себе. Я думала сначала — это она по-доброму, не хочет, чтобы Лиза теряла мать. А потом поняла: я ей удобная.
— Кать, в аптеку сбегаешь? У меня давление.
— Кать, тут лампочка перегорела, ты ж умеешь.
— Кать, Лизу с продлёнки заберёшь? Мне до неё не дойти.
И я бегала. В «Магнит», в аптеку, в школу. По первому слову. Потому что одно дело — я для Лизы мать. А другое — я перед всеми ними виноватая, и виноватая должна искупать.
Один раз я заикнулась — Нина Петровна, может, я бы Лизу к себе на эту неделю взяла, у меня как раз отпуск. Она поджала губы:
— К себе. А люди что скажут? Ребёнка от бабушки забирать, когда отец на вахте. Ты уже один раз показала, какая ты мать. Хватит.
И я не взяла. Потому что — а правда, какая я мать.
Вот он, замок. Я сама виновата, мне молчать положено.
Мама бы так не сказала. Мама моя умерла шесть лет назад, но я её до сих пор слышу. Она говорила: «Катя, виноватый — это который не исправил. А который исправил — уже не виноватый, а просто живой человек». Я тогда не понимала. Сейчас вот вспоминаю всё чаще.
Соседка у Нины Петровны — тётя Зоя, через площадку. Восемьдесят лет, одна, дети в Твери. Я ей года полтора, как стала тут бывать, ношу заодно лекарства — у неё ноги, ей самой не дойти до аптеки. Не из доброты даже. Просто иду в аптеку для свекрови — захвачу и для тёти Зои, что мне, трудно.
Тётя Зоя меня всегда у лифта караулит.
— Катюш, ты ангел. Нинка-то тебя гоняет, я ж всё вижу. А ты ангел.
— Да перестаньте, теть Зой. Какой ангел.
— Ангел, ангел. Я-то знаю.
Я отмахивалась. Мне эти слова были как чужие — про какую-то другую женщину, не про меня-виноватую.
А потом был тот вторник.
Я привезла продукты — два пакета из «Пятёрочки», полторы тысячи вышло, я уже и не считала, сколько я на эту квартиру за два года спустила. Лиза сидела на кухне, делала уроки. Нина Петровна — в комнате, по телефону с подругой, дверь приоткрыта.
Я разбирала пакеты. Лиза грызла карандаш.
— Мам, а почему ты всегда уходишь, когда я остаюсь у бабушки? Оставайся.
— Не могу, зайка. У бабушки тесно.
— Неправда. Бабушка говорит, тебе тут не место.
Я замерла с пачкой гречки в руке.
— Так и говорит?
— Угу. Она тёте Вале по телефону говорила. Что ты сюда таскаешься, а тебя терпят только из-за меня. И что скажи, мол, спасибо, что тебя ещё ко мне пускают. — Лиза подняла на меня глаза. — Мам, а за что тебе спасибо говорить? Ты ж моя мама.
Из комнаты — голос Нины Петровны, громкий, она всегда по телефону кричит, думает, её плохо слышно:
— …да куда она денется, Валь. Виноватая же. Виноватые — они тихие. Я ей так и сказала — скажи спасибо, что тебя ещё к Лизе пускают.
Лиза смотрела на меня и ждала.
Восемь лет. Сидит, грызёт карандаш, ждёт, что мама ответит, за что ей надо говорить спасибо за собственную дочь.
Я поставила гречку на стол.
Руки были ровные. Странно даже. Я думала, затрясутся, — нет, ровные.
Внутри не щёлкнуло, не вспыхнуло. Просто стало очень тихо и очень ясно. Как будто кто-то протёр стекло, через которое я два года смотрела.
Я виновата перед Андреем. Это правда. Но Лиза — не его суд надо мной. И не Нины Петровны. Лиза — мой человек. А я сижу тут, перебираю крупу, чтобы мне «разрешили» к нему ходить.
«Виноватый — это который не исправил».
Я домыла руки под краном. Вытерла полотенцем — у неё на крючке висело, вафельное, серое от стирок.
Зашла в комнату. Нина Петровна как раз договорила, положила телефон на колени.
— Разобрала продукты? Молодец. Там ещё…
— Нина Петровна. Я Лизу забираю на эту неделю. У меня отпуск.
Она моргнула.
— Это с чего вдруг.
— С того, что я её мать. По графику, когда Андрей на вахте, я могу её брать. Мы так в суде записали. Я просто два года этим не пользовалась.
— Ты с ума сошла? — Она привстала, опёрлась на палку. — Какой суд, ты чего мелешь? Тут ребёнку хорошо! Тут бабушка!
— Лиза, собирай рюкзак, — сказала я в коридор. — Едем ко мне.
— Стой! — Нина Петровна уже стояла, белая. — Ты! Ты забыла, кто ты тут?! Тебя пускают из милости! Ты мужу изменила, ты семью разрушила, а теперь ребёнка уводишь?!
Вот оно. Привычное. Два года это работало.
В этот раз — нет.
— Я изменила мужу, — сказала я. — Один раз. Десять лет назад вышла за него, один раз оступилась, и он со мной не стал даже разговаривать. Это между мной и Андреем. Лиза тут ни при чём. И вы ни при чём.
— Да как ты…
— Ключи я вам на тумбочку положу. От квартиры. Больше не понадобятся.
Связка ключей лежала у меня в кармане куртки два года. Ключ от подъезда, ключ от квартиры, ключ от почтового ящика — Нина Петровна сама мне их дала, когда я начала «помогать». Я их таскала как ошейник, только не понимала.
Я достала связку и положила на тумбочку в прихожей. Тихо. Без стука.
Лиза вышла с рюкзаком, в одной кроссовке.
— Мам, мы правда едем?
— Правда. Вторую кроссовку надень.
Нина Петровна стояла в дверях комнаты, держалась за косяк.
— Катя. Катенька. Ну ты что. Ну я ж не со зла. — Голос у неё поменялся, поплыл. — Я ж старая, одна, мне ж помощь нужна… Кать, ну а кто мне теперь в аптеку? Кать?
— Нина Петровна, у вас сын есть. Андрей. Вот он с вахты приедет — он и сходит.
— Да он же… он же не ходит! Он же не такой, как ты!
— Значит, наймёте кого-нибудь. Я телефон соцработника вам на холодильник прилеплю.
Я взяла Лизу за руку. Тётя Зоя как раз выглянула на площадку — на шум.
— Катюш? Уезжаешь?
— Уезжаю, теть Зой.
— А лекарства мне?
Я остановилась. Вот тут — да, кольнуло. Тётя Зоя ни в чём не виновата.
— Теть Зой, я вам в субботу завезу. И телефон оставлю, будете звонить — я из любого района доеду. Я не из-за вас уезжаю. Вы ж знаете.
— Знаю, ангел. Знаю. — Она закивала. — Поезжай. И девку забирай, правильно. Я Нинке давно говорила — загоняешь ты Катьку.
Нина Петровна из-за двери:
— Зоя, не лезь!
— А я и не лезу. Я правду говорю, — спокойно сказала тётя Зоя и закрыла свою дверь.
Мы с Лизой вызвали такси через приложение. Стояли во дворе, ждали. Лиза держала меня за руку и молчала.
— Мам.
— Что, зайка.
— А бабушка теперь злая будет?
— Не знаю. Может, будет. Это её дело. А твоё дело — уроки доделать. Гречку я, кстати, перебрала, так что суп сварю нормальный.
Лиза засмеялась. Приехала машина, мы сели.
Дома — у меня однушка в Бирюлёво, своя, после развода осталась, — я первым делом сварила суп. С той самой перебранной гречкой и курицей. Лиза ела и болтала ногами под столом.
Андрей позвонил через два дня. С вахты, видно, мать ему накрутила.
Я взяла трубку. Первый раз за два года — взяла.
— Катя, ты что устроила? Мать звонит, рыдает, говорит, ты Лизку увезла и ключи бросила.
Я налила себе чаю. Села. Помолчала.
— Андрей. Лиза у меня по графику. Всё по решению суда. Если хочешь обсудить график — давай обсудим, спокойно, как два взрослых человека. А мать твою я два года обслуживала, потому что думала, что должна. Я больше не должна.
— Ты ей изменила, а теперь…
— Андрей. — Я сказала тихо. — Я тебе изменила. Тебе. Один раз. И два года ждала, чтобы ты дал мне сказать хоть слово. Ты не дал. Ладно, твоё право. Но за это перед твоей мамой я не нанималась платить пожизненно. Это уже другое.
В трубке молчание.
— …Я не знал, что она тебя так гоняет.
— Теперь знаешь.
Ещё помолчал.
— Лиза как?
— Хорошо. Суп ест. Уроки делает. Хочешь — в выходной приезжай, заберёшь по графику. Я не держу. Я никогда не держала.
— Кать… — Он будто хотел что-то сказать. То самое, чего я два года ждала.
Но я уже не ждала.
— Андрей, мне пора. Лизе помогать с математикой.
Положила трубку.
Прошло месяца три.
Я живу. Это смешно звучит, но я правда — живу, а не искупаю. Лиза теперь у меня свои недели полностью, без бабушки-посредника. Завели хомяка, назвали Кекс, рыжий, толстый, грызёт всё подряд. Я снова хожу на работу нормально, не отпрашиваясь каждые два дня «в аптеку маме мужа». Меня даже повысили — старшим менеджером, плюс к зарплате тысяч двадцать.
Тёте Зое я вожу лекарства до сих пор. Раз в неделю, в субботу. Она меня поит чаем с сушками и рассказывает новости подъезда.
— А Нинка-то, — говорит она, размешивая сахар, — сына дождалась. Андрей с вахты ушёл, в Реутове устроился, к матери поближе. Сам теперь и в аптеку, и полы. Бегает. — Тётя Зоя хмыкнула. — Похудел. Злой ходит.
— Ну, сын — он и должен, — сказала я. И правда так думаю. Без злорадства. Просто — так и должно быть.
— А она про тебя больше не говорит. Прикусила язык-то.
Андрей с Лизой видится по графику, забирает в свои недели. Со мной — ровно, по делу. Один раз, передавая Лизу, постоял на пороге, помялся.
— Кать. Я тогда… зря я так. Молчком. Надо было поговорить.
Я посмотрела на него. Два года назад я бы за эти слова всё отдала.
— Надо было, — сказала я. — Но это уже было. Лиза, шапку не забудь.
Он кивнул. Понял. Ушёл.
Не извинение это было. Испуг, что остался виноватым. Но мне уже всё равно, чем это было. У меня суп на плите.
В субботу я вернулась от тёти Зои. Лиза смотрела мультики, Кекс шуршал в клетке. Я повесила куртку — ту самую, в кармане которой два года лежала связка ключей. Карман теперь пустой.
Достала из сумки пакет гречки — развесную больше не беру, беру в пачке, нормальную. Высыпала в банку для крупы. Поставила банку на полку, в угол, куда удобнее всего дотягиваться моей руке.
— Мам, суп будет?
— Будет. Уже варю.
Поставила кастрюлю на огонь. Села рядом с Лизой на диван. Кекс встал на задние лапы, поскрёб прутья клетки.
— Сейчас, Кекс. Не скреби. Всем сейчас будет.
— Это мой дом, а не бесплатная столовая! Желаете деликатесов — покупайте за свои деньги! — резко сказала я свёкрам.