Женя приехала на арену в Сормове за двадцать минут до разминки. Это было её правилом: она всюду появлялась раньше, чем требовалось.
Опоздание казалось ей первой трещиной, после которой начинает осыпаться всё остальное. В сумке у неё на всякий случай лежали пластыри и два мотка запасных шнурков — белый и чёрный.
— Тётя Женя! — Ева выскочила из раздевалки, прыгая на одной ноге. — Ты приехала!
— Куда я денусь. Держи какао, пока горячее. Дуй сверху, там пенка.
— Опять на овсяном?
— Опять. Садись, ногу давай.
— Мама сказала, ты сама зашнуруешь.
— Я и шнурую. Третий год.
— Только не тяни сильно, ладно?
— Слабо затяну — поедешь на боку. Пятку вдавила?
— Вдавила.
— Сверху крючки оставлю посвободнее, чтобы голень не задохнулась. Так нормально?
— Нормально.
— Ева, «нормально» или нормально?
— Нормально, — повторила девочка и отвела взгляд к бортику.
Кристина подошла, держа телефон в вытянутой руке, и села на скамейку. На дочь она даже не взглянула.
— Женечка, ты наша скала. Слушай, сапоги подешевели на две тысячи семьсот. Брать?
— Тебе нужны сапоги?
— Нужны — не нужны, а скидка до вечера.
— Значит, нужны.
— Вот и я так думаю. Евка, не висни на тёте, у неё спина.
— Спина у меня в порядке.
— Ты просто никогда не жалуешься. Железная.
Группа уже выехала на лёд, когда тренер Ольга Викторовна подозвала Женю к выходу с трибун.
— Евгения, можно вас на минуту? Я про индивидуальные занятия. Скажите честно: вы решили их прекратить?
— С чего вы взяли? Мы же платим.
— Ева с сентября не приходит на индивидуальные занятия. Уже три месяца. В группе она катается, а со мной за это время не занималась ни разу.
— Это ошибка. Я каждый месяц перевожу Эльдару двадцать пять тысяч с пометкой «тренер». Он говорит, что вы принимаете только наличные, и снимает эти деньги.
— Оплату принимает администратор и выдаёт квитанцию. У нас касса и журнал учёта. Я семь лет не брала наличных.
— По его словам, только наличными.
— В сентябре Эльдар сказал мне, что вы отказались доплачивать. Дословно: «Тётка зажала».
— И вы поверили?
— Я тренер, не следователь. Сказали — я вычеркнула её и записала на это время другого ребёнка. Евгения, внимательно посмотрите на девочку.
— В каком смысле?
— В том, что она катается так, будто на работу идёт. Без огня, на одной технике. Такое видно с тридцати метров.
Женя вернулась на трибуну и всю разминку просидела молча, с термокружкой на коленях. Ева кружила у дальнего бортика, аккуратная, собранная, скучная.
На парковке Женя включила подогрев руля и долго грела о него ладони. Только потом тронулась. Телефон щёлкнул: от Кристины пришло голосовое на сорок одну секунду. Сестра явно промахнулась чатом.
— Эль, да пусть платит, это её налог на одиночество, — говорила она тем самым мягким голосом, которым просила добавить денег на коньки. — Своих нет, вот и покупает чужого ребёнка. Я терплю её советы, ты терпи её субботы.
— Главное — до Турции дотянуть, — где-то рядом смеялся Эльдар. — Сборы сто восемьдесят, я сверху на диски накину. Тётя-банк не обеднеет.
Женя прослушала голосовое три раза, а на четвёртый включила запись экрана. Через минуту в переписке осталась серая строчка: «Сообщение удалено». Женя не сомневалась: сначала голосовое отправили в чат «Мы без Жени».
Домой она ехала по набережной, не включая музыку. В двенадцать лет Женя так же молча сидела на табурете в коридоре и смотрела, как мать укладывает свитера в чемодан. Тогда мать ушла к мужчине из автосервиса на улице Ларина и ни разу не обернулась. Отец женился семью месяцев спустя, и заботы о доме легли на Женю. Она отводила Кристину на занятия английским, которые когда-то посещала сама, проверяла её прописи и расписывалась в дневнике за родителей.
Её тоже хвалили за Кристину — за отличные оценки и чистую форму. Так Женя и усвоила простую арифметику: любят удобных. Остальных терпят.
Воскресенье, день рождения Евы. Посёлок на Бору, дом сестры с мансардой и недостроенным крыльцом. Гелиевые шарики теснились под потолком. На столе стояли пластиковые контейнеры с роллами из доставки, а мать Эльдара никак не могла справиться с колонкой.
— Алиса, поставь Лепса!
— Включаю подборку: лёгкий джаз.
— Какой джаз, бестолковая? Лепса! Кристин, она русский не понимает?
— Она вас понимает, Роза Мамедовна, просто вы говорите не ей, а куда-то в сторону.
Женя поставила у стены коробку. В ней лежали те самые коньки: их заказали ещё в октябре, точно подобрав размер и жёсткость.
— Тётя Женя, это мне? — Ева присела на корточки перед коробкой.
— Тебе. Потом примеришь — при мне.
— Спасибо.
— В голосе радости не слышно.
— Я радуюсь.
Эльдар вышел из кухни с бутылкой лимонада и хлопнул Женю по плечу. Он заговорил громко, чтобы слышали гости:
— Евгеша, насчёт летних сборов. Сто восемьдесят тысяч нужно внести до пятнадцатого, иначе место уйдёт. Ты же обещала.
— Я обещала тренеру. Расскажи, кстати, про тренера.
— Чего рассказывать?
— Ольга Викторовна говорит, что Ева с сентября к ней не ходит. Уже три месяца. Семьдесят пять тысяч, Эльдар.
В комнате никто не заговорил. Из колонки по-прежнему звучал лёгкий джаз. Эльдар поставил бутылку и даже не покраснел.
— И что? Деньги в семье остались. Я же их не в карман положил: всё пошло на ремонт, машину, ребёнка. Ты бы спустила их на ерунду — на свои кафешки.
— Ты их взял на тренера.
— Я их взял на семью. Ты ещё спасибо скажи, что мы тебя к ребёнку пускаем. Другие бы тётку и на порог не пустили.
— Спасибо?
— Да, спасибо. Родные братья кинули моего отца с гаражом: вроде делили пополам, а ему оставили один угол с ямой. С тех пор я знаю: не взял — значит, отдал. Я своё не отдаю.
Кристина подошла вплотную, взяла Женю за рукав и зашептала:
— Женечка, я сама в шоке. Это недоразумение. Он мне ничего не говорил, честное слово. Мы разберёмся, только не при людях, ладно? Вон Роза Мамедовна смотрит.
— Пусть смотрит.
Женя достала телефон и нашла нужное видео. Она включила его на полной громкости. Из динамика зазвучал ласковый голос сестры: «…это её налог на одиночество. Своих нет — вот и покупает чужого ребёнка». Потом на записи засмеялся Эльдар — речь шла о дисках.
Кристина выпрямилась. Ямочки на её щеках исчезли вместе с улыбкой.
— Да! Да, я так сказала. И что? Ты душишь всех своей заботой! Шнурки, пластыри, какао, расписание на холодильнике! Ты приезжаешь — и сразу начинаешь нами командовать!
— Я приезжаю, потому что вы просите.
— Мы просим денег, а не тебя! Ты до сих пор не простила маме, что она тебя не выбрала. Вот и ищешь тех, кому хочешь быть нужной. Нашла, молодец! Только мы не твоя вторая попытка!
— Кристина, тише, — вставил Эльдар.
— Пусть слушает! Я с двенадцати лет только и слышу про её английский!
— На занятиях по английскому сидела я, — сказала Женя. — И тебя туда водила.
Гости разбились на группки. Роза Мамедовна громко попросила чаю. Кто-то наконец выключил колонку.
Ева исчезла из комнаты. Женя нашла её в ванной на втором этаже. Девочка сидела на бортике, обняв колени и прижав к груди полотенце.
— Пустишь?
— Заходи.
Женя закрыла дверь и присела напротив.
— Громко там, да?
— Угу.
— Коньки примерять не будем, не сегодня.
— Тётя Женя… — Ева помолчала. — Я не хочу коньки.
— Жмут?
— Я не хочу кататься. Совсем. Я лёд ненавижу.
— Так. С какого места ненавидишь?
— Да всё. Мне страшно падать. Перед выходом у меня болит живот. Каждый раз. Я считаю до шестидесяти в раздевалке, чтобы не заплакать.
— Три года считаешь?
— Два. Сначала нравилось, потом перестало.
— Почему молчала?
— Потому что ты расстроишься, — сказала Ева. Голос звучал ровно, будто она повторяла заученное. — Ты платишь, приезжаешь, шнуруешь мне коньки. Если я брошу, ты перестанешь приезжать.
Женя смотрела на мокрую плитку под ногами. В двенадцать лет она тоже старалась оправдать чужие ожидания и, чтобы не расплакаться при отце, считала до шестидесяти.
— Ева, посмотри на меня. Я приезжаю не ради коньков. Я приезжаю к тебе.
— Это ты сейчас так говоришь.
— Я и через год так скажу. Можешь бросить лёд хоть завтра. Я всё равно буду приезжать.
— А если мама скажет, что я деньги просадила?
— Деньги мои, претензии мне. Чем заняться хочешь?
— Рисовать. У нас в школе кружок есть, занятия — по вторникам и пятницам. Ведёт его Соколова, учит рисовать акварелью.
— Узнай, какие материалы нужны, и напиши мне список.
— Ты правда не расстроилась?
— Я расстроилась из-за того, что ты два года терпела.
Внизу, на кухне, Эльдар мыл руки и говорил с кем-то про диски. Женя спустилась, надела пальто и остановилась уже в дверях.
— Я скинула тебе выписку. Все переводы с сентября, с назначением «тренер». Семьдесят пять тысяч. Вернуть до пятницы.
— Ты офигела?
— До пятницы, Эльдар. Иначе иду в отдел и пишу заявление. Там разберутся, на какую семью ушли мои деньги.
— Сестра родная называется!
— Сестра у тебя дома сидит. Я тётя-банк — ты сам придумал.
Из машины Женя написала Кристине всего одну строку: «Налог отменён». На этот раз под сообщением не появилось сердечек.
В понедельник у лифта бизнес-центра Женя столкнулась с кадровичкой. Та придержала двери, и они поднялись вместе.
— Евгения Андреевна, доброе утро. Я писала вам в пятницу, вы не ответили.
— По Казани?
— По Казани. Руководителя направления нужно найти до Нового года, предложение то же. Вы тогда отказались наотрез — по семейным обстоятельствам.
— Причины для отказа отпали.
— То есть подумаете?
— Я согласна.
— Серьёзно? Мне можно написать в головной офис?
— Пишите. С января выхожу, квартиру найду сама.
Вечером, уже дома, Женя разогревала суп, когда телефон коротко пискнул. Голосовое сообщение от Евы — одиннадцать секунд.
— Тётя Женя, я записалась на рисование! Во вторник первое занятие. А в марте там будет выставка — работы повесят в фойе. Приедешь?
Женя поставила запись на повтор и слушала её, пока суп не закипел. Впервые ей хотелось слушать голосовое из этой семьи.
«Слушай, а сын-то точно твой?» Обвинения обошлись мужу слишком дорого