Уведомление с «Госуслуг» застало Нику в аэропорту Храброво, у багажной ленты. «Прекращено право: доля в праве общей собственности на земельный участок».
Ника перечитала строку четыре раза, развернула имбирный леденец и сунула его за щёку.
Леденцы шли в дело в двух случаях: на планёрках у коммерческого директора и в минуты, когда почва уходила из-под ног. Работа в отделе закупок казанской продуктовой сети приучила её к первому. Ко второму не приучило ничто.
Таксист попался словоохотливый.
— Вам куда — в Зеленоградск?
— Чуть дальше. Гостевой дом «Дюна», по дороге на косу.
— Так это теперь не «Дюна», а «Три сосны». Хозяева новые, табличку сменили года три назад.
— Новые хозяева, — повторила Ника.
— Мужик с головой. Бассейн каркасный поставил, здоровенный. Детей со всего берега везут. А до него там тоска стояла: овсянка да тишина.
— Там женщина работала? Невысокая, лет шестидесяти пяти, в синей жилетке.
— Бабулька с полотенцами была, помню. Бассейны я запоминаю лучше, чем бабулек.
— Окей, принято.
— Чего принято?
— Ничего. Рабочая привычка.
Дом этот мать, Марина Сергеевна, выстраивала двадцать лет: сначала две комнаты в пристройке, потом второй этаж, потом флигель для себя. Ника выросла в его коридорах. Варила гостям овсянку — сразу на восемь порций, отмывала душевые между заездами, волокла мешки с бельём в прачечную. День рождения у неё в июле, но его ни разу не отпраздновали: «Сезон, Ника. Люди деньги платят».
Если постоялец жаловался на шум или пересоленный суп, мать неизменно становилась на его сторону. Восемь лет назад Ника вопреки материнской воле вышла замуж за снабженца казанской мебельной фабрики. На прощание мать сказала: «Дверь знаешь где». Брак распался через три года, но вернуться Нике не позволила гордость. Открытки матери она отправляла по адресу Карины, подруги детства; та клялась передавать каждую лично.
Калитка была распахнута. Посреди двора, где раньше сушилось бельё, теперь стоял каркасный бассейн. На террасе висели гирлянды. Из колонки тихо звучала музыка.
— Вы на заезд? — спросила женщина в шёлковом халате. — До сентября всё занято, даже флигель.
— Я не на заезд. Вероника Лаврова. Я здесь выросла.
— В каком смысле — выросла?
— В прямом. Этот дом построила моя мать, Марина Сергеевна Лаврова.
Женщина сняла очки, оглядела Нику с ног до головы и крикнула в сторону мангала:
— Стас! Иди сюда, тут вопросы по дому!
Из-за мангала вышел хозяин — крупный, краснолицый, в фартуке поверх футболки.
— Корнилов Станислав. Четыре мойки «Блеск» на Московском — мои. Вы кто?
— Дочь Марины Сергеевны.
— Опаньки. Дочь, значит, есть.
— Есть.
— Мне говорили — нету. Померла, мол, давно, где-то в Казани.
— Кто говорил?
— Глеб Ветров, вот кто. Её племянник.
— Мой двоюродный брат.
— Поздравляю, — сказал Стас. — Предприимчивая у вас родня.
Он ушёл в дом и вернулся с папкой. Разложил бумаги на столе среди шампуров.
— Вот выписка, вот платёжка. Три года назад на его счёт перевели четырнадцать миллионов. А это документы на дом с участком. Всё оформлено через нотариуса в Калининграде.
— По генеральной доверенности от матери?
— По ней. Я проверял — не вчера родился. Доверенность настоящая, нотариус живой, запись в реестре есть.
— А доля дочери? Мне принадлежит треть участка.
— Про треть мне никто слова не сказал, — Стас потёр лоб. — Он принёс бумагу: наследников нет.
— Стас, ты скажи ей про обременение, — вмешалась Алиса.
— Какое обременение? — спросила Ника.
— Наше. Во флигеле.
— Что во флигеле?
— Старушка. Пожизненное проживание — прописано в договоре. Мы её не гоняем: нам не жалко, кормим. Только покупателям такое не объяснишь.
— Какая старушка?
— Так ваша. Марина Сергеевна.
Ника убрала леденец в сумку. Два года Карина писала ей короткие сообщения: мама в порядке, сезон, занята, привет передаёт. Про инсульт — ни строчки.
Карина выбежала с крыльца, прижимая к боку полотенца. От неё пахло ванильным кремом. Она так крепко обняла Никулю, что у той хрустнули лопатки.
— Никуля! Господи, Никуля, ты откуда?
— Из Казани. Ты здесь работаешь?
— Управляющей. Третий год у Корниловых. Оформлена, всё по-белому.
— Мама где?
— Во флигеле, где ж ей быть, — Карина тут же заплакала — легко, как умела с детства. — Никуля, я ж всё твоей маме передавала. Каждую открыточку.
— Все тридцать две?
— Я не считала. Я ж не почта.
Мать сидела в кресле у окна, правая рука лежала на подлокотнике мёртвым весом. Левая потянулась к планшету на коленях. Мать печатала одним пальцем, медленно, и буквы появлялись с паузами.
«Ты не писала. Глеб сказал: ты меня похоронила».
— Я писала. Тридцать две открытки за восемь лет. Отдавала Карине.
«Карина приносила йогурты. Открыток не было».
— Мама, пенсия твоя куда приходит?
— Глеб. Карта его. Он привозит подгузники.
— Раз в месяц?
— Раз в месяц. Он занят.
Ника присела на край табурета. Говорить было так же тяжело, как подниматься по лестнице с тяжёлыми мешками.
— Почему ты мне не позвонила, когда слегла?
— Ты уехала. Сама.
— Ты сама сказала: «Знаешь, где дверь».
— Ты знала, куда прийти. Восемь лет знала.
— Я ждала, что ты позвонишь первой.
— Я тоже ждала.
Они помолчали. За стеной визжали дети в бассейне, а из колонки гремела поп-музыка.
— Книга отзывов сохранилась? Бумажная, в коленкоровой обложке.
— Шкаф. Нижняя полка. Зачем?
— Хочу посмотреть, как ты тут жила без меня.
Книгу мать вела по привычке, с девяносто восьмого года: заезды, уборка номеров, кто принял смену, кто жаловался на комаров. Записи шли ровным почерком до двадцать второго мая, потом оборвались. Последнюю строчку вывела чужая рука — округлым почерком, с петельками: «М. С. увезли на скорой».
На нотариальной доверенности стояла та же дата — двадцать второе мая.
В конторе на Советском проспекте Нику приняли через неделю после подачи заявления.
— Доверенность генеральная, удостоверена двадцать второго мая, — сказала нотариус Тамара Львовна, просматривая реестр. — Лаврова Марина Сергеевна присутствовала лично. Дееспособность проверена.
— Двадцать второго мая моя мать находилась в неврологическом отделении больницы в Зеленоградске. У неё был левосторонний инсульт. Выписка у меня.
— Тогда объясните, кого я видела.
— Вы её помните?
— Помню, что она была в платке и говорила с трудом. Со мной разговаривала женщина, которая её сопровождала.
— Кто расписался в качестве свидетеля?
— Савчук Карина Юрьевна.
Пивоварню Глеб открывал у самого въезда на косу: длинный сарай под медной крышей, пар над грилем, баннер «Ветров и сыновья». Сыновей у него не было — название звучало солиднее.
Ника вошла в зал, когда брат наполнял для гостей первые кружки. Кроссовки на нём стоили столько же, сколько её месячная премия.
— Сестрёнка! — воскликнул Глеб на весь зал. — Слышал, ты приехала. Пива?
— Я по делу.
— По делу — вон за тот стол. Садись, у меня праздник. Тридцать лет я к этому шёл.
— Тридцать лет ты унитазы гостям чинил, — сказала Ника.
— Чинил. Четырнадцатилетним пацаном, за еду. Меня на лето привозили как бесплатные руки, а хозяйкина дочка лежала на шезлонге в наушниках. Помнишь шезлонг?
— Помню.
— Вот и я помню. Каждый день помню.
— Мама тебя кормила и одевала.
— Твоя мама меня использовала. — Глеб отставил кружку. — Ладно. Чего ты хочешь?
— Хочу знать, откуда взялась доверенность, когда мать лежала под капельницей.
— Без обид, сестрёнка, это бизнес, — спокойно улыбнулся он. — Хочешь по-хорошему? Два миллиона. Ты подписываешь отказ от претензий. Мой нотариус всё оформит за день. Деньги живые.
— При гостях предлагаешь?
— При гостях честнее. Все слышат: я помогаю родне.
Карина взяла Нику за локоть и оттащила к стойке.
— Никуля, бери. Правда, бери. Он же свой, а маму всё равно не вылечишь.
— Карина, где мои открытки?
— Какие открытки?..
— Тридцать две. Ты их маме не отдавала.
Карина поставила бокал на стойку и заговорила быстро, срываясь:
— Двенадцать лет! Двенадцать лет я за копейки драила чужие душевые у твоей матери, пока вы с ней играли в хозяек! Она даже стаж мне не оформила — всё «потом, Кариночка, после сезона»! Кто вёз её в больницу, когда случился инсульт? Я! Кто выносил за ней горшки? Я! А открытки твои — на, подавись! Лежат они у меня в кабинете, в столе, в коробке из-под кроссовок!
— Долю тебе Глеб выплатил?
— Выплатил. Деньги пошли на первый взнос по ипотеке. Я взяла однушку в Пионерском. Мне тридцать четыре, Ника. Мне тоже свой угол нужен.
Стас стоял в двух шагах и слышал весь разговор.
— Значит, доверенность липовая, — негромко произнёс он. — Я отдал четырнадцать миллионов за воздух.
— Станислав, не кипятись, — обернулся Глеб. — Дом у тебя — живи.
— Дом у меня есть — его суд завтра и отберёт. Кредит на мойку я брал ради этой покупки.
— Иск подадим вместе, — сказала Ника. — Сделку признают недействительной, а деньги взыщут с него. У меня есть выписка из больницы и книга отзывов с датой.
— Подадим, — сказал Стас, отодвигая тарелку. — Я пятнадцать лет на мойках пахал. Меня пацан в кроссовках не разденет.
В тот же вечер Алиса разместила объявления на двух площадках и начала обзванивать риелторов. Стас собрал документы и поехал с Никой к юристу в Калининград. На третий день Глеб отключил телефон.
Карина сама принесла коробку из-под кроссовок и молча оставила её на крыльце флигеля. Ника разложила открытки по датам и положила на колени матери все тридцать две.
Мать долго перебирала их левой рукой, по одной. Вокзал в Казани, Кремль под снегом, кот с валенком, «С днём рождения, мамочка», «У меня всё хорошо», «Прости, что не звоню». Начиная с восьмой она уже не смотрела на картинки, а просто прижимала открытки к груди — одну за другой.
— Я не похоронила тебя, — сказала Ника.
«Вижу».
— Я не умею просить прощения. Ты меня этому не учила.
«Я тоже не умею».
— Тогда не будем.
«Не будем».
Мать пододвинула к себе планшет и минуты две набирала текст. Наконец на экране высветилась короткая строка:
«Останься до сезона».
— Хорошо, договорились, — ответила Ника.
Утром она переставила сумку в угол флигеля и нашла в шкафу старую кастрюлю с обгорелым дном. Сварила овсянку на две порции. Соли положила, как когда-то делала мать: щепоть и ещё полщепотки. Гостям в большой дом ничего не понесла.
За окном Стас сливал воду из бассейна, а Алиса водила покупателей по двору. На кухне флигеля впервые за двадцать лет пахло завтраком для своих.
Любовница заявилась, — подумала жена