— Кому ты теперь нужна, Алёна? Сынок, найди себе ровню с приданым, эту я терпела только из-за её зарплаты.
Тамара Петровна сказала это буднично, не отрываясь от салата. Так же буднично она в прошлом году попросила Кирилла подвезти её в поликлинику. Алёна за столом напротив поставила вилку на край тарелки и посмотрела на сына. Сын смотрел в свою котлету.
Кухня в их с Кирюшей двушке маленькая, четыре с половиной метра. Тамара Петровна не любила сюда ездить — здесь даже посудомойка не помещалась, а у неё в трёшке на Юго-Западной кухня двенадцать метров и вид на парк. Но сегодня надо было сказать всё в лицо. По телефону такие вещи не говорят.
Алёну вчера сократили. Контору ликвидировали целиком, выходное пособие пообещали через два месяца. Тамара Петровна узнала об этом в шесть вечера, и в полвосьмого уже стояла у их подъезда с тортом «Прага» из «Пятёрочки» за триста с копейками. Подношение. Чтобы потом сказать своё.
И сказала.
— Мам, — наконец произнёс Кирюша. — Ну что ты.
— А что я? — Тамара Петровна аккуратно положила салфетку. — Я мать. Я имею право сказать сыну правду. Я двадцать восемь лет тебя растила одна, без отца. Я знаю, на что ты способен. А она тебе теперь будет на шею садиться. Ипотека на тебе одном, между прочим. Машина на тебе. И эта твоя теперь, без работы, будет жить на твою зарплату. И в декрет ещё собралась.
— Я не собиралась в декрет, — ровно сказала Алёна. — Это вы за меня собрались.
— А зачем тогда замуж шла? Не за квартирой же.
В кухне стало тихо. Тамара Петровна услышала, как у неё самой стучит в виске.
Вот теперь она сказала правильно.
Она ехала сюда на электричке двадцать минут и всю дорогу думала, как сказать. Сначала прикидывала помягче, потом поняла — мягче не дойдёт. Кирюша должен наконец понять, что мать у него одна.
Алёна не заплакала. Тамара Петровна ждала слёз — было бы проще. Заплачет, выйдет в ванную умыться, она в это время скажет сыну то, что давно собиралась.
Алёна не вышла. Сидела и смотрела.
— Тамара Петровна, — сказала Алёна, — повторите, пожалуйста. Я хочу, чтобы Кирилл точно услышал.
— Что повторить?
— Что вы меня терпели из-за зарплаты.
— Я ничего такого не говорила, — мгновенно ответила Тамара Петровна. — Ты услышала, как хотела услышать. Я сказала, что без работы тебе будет тяжело. По-матерински сказала.
— Вы сказали — «терпела».
— Не выдумывай.
Кирюша молчал. Кирюша всегда молчал. У него с детства была эта черта — переждать. В третьем классе она его за это даже к психологу водила, психолог сказал — норма, мальчик копит. Тамара Петровна тогда успокоилась: пусть копит, главное, чтобы при матери.
Она посмотрела на сына через стол и впервые за долгое время не поняла, что у него на лице.
— Кирилл, — сказала Алёна тихо, — ты тоже считаешь, что меня надо заменить на ровню с приданым?
— Алён, ну не передёргивай, — сказал Кирюша. — Мама не это имела в виду.
Тамара Петровна выдохнула. Сын её. Сын никогда не подведёт.
— Вот именно, — подхватила она. — Я о тебе думаю, Алёна. Тебе же тяжело будет. Может, к маме своей пока поедешь, в Калугу? Отдохнёшь, в себя придёшь. А мы тут с Кирюшей разберёмся, что дальше.
Алёна встала из-за стола.
Она не швырнула стул, не хлопнула дверью. Просто отнесла свою тарелку в раковину, открыла воду, помыла. Поставила в сушилку. Закрыла кран. Это заняло секунд сорок, и за это время Тамара Петровна успела дважды поправить кофту и один раз — причёску.
— Тамара Петровна, — сказала Алёна, поворачиваясь, — спасибо за «Прагу». Поешьте ещё, я пойду.
И вышла из кухни.
В коридоре что-то зашуршало. Сумка, наверное. Потом негромко хлопнула входная дверь.
Кирюша наконец поднял голову.
— Мам.
— Что — мам? Я что, не правду сказала? Без работы, тридцать четыре года, детей нет. Что я неправду сказала?
— Ты сказала «терпела».
— Ну сказала, — Тамара Петровна махнула рукой. — Бывает. Накатило. Она ж тебе на голову сядет, Кирюш. Я же вижу. Ты же мягкий. Ты в отца.
Кирюша посмотрел в окно. За окном горел фонарь и стоял чей-то «Логан» с включённой аварийкой.
— Пап тоже мягкий был, — сказал Кирюша. — Поэтому ушёл.
Тамара Петровна почувствовала, как у неё дёрнулся уголок рта.
Вот этого она от него не ждала.
Прошла неделя.
Алёна не вернулась. Жила у подруги, на Беговой, Тамара Петровна узнала это от соседки Алёниной матери — соседка отдыхала летом в том же санатории под Анапой, что и сама Тамара Петровна, отсюда канал. Кирюша молчал. На звонки матери отвечал односложно: «Нормально, мам. Работаю». На предложение «приезжай в выходные на дачу, я голубцов налеплю» сказал — «не в этот раз».
В этот раз. В прошлый раз тоже не в этот раз.
Дача стояла под Звенигородом, шестнадцать соток, дом с мансардой, баня, плюс участок прирезанный — Тамара Петровна с мужем покупали ещё в девяностом, потом муж ушёл, дачу оставил ей, и она двадцать лет растила там розы. Сорта помнила наизусть: «Глория Дей», «Чёрная магия», «Голден Селебрейшн». Соседки приходили смотреть. Внучка соседки фотографировалась на фоне арки с плетистой «Нью Доун» в выпускном платье.
Дача была её. Дом, баня, розы — её. Прописана она там не была, прописана в трёшке на Юго-Западной, тоже своей.
Через две недели позвонил Кирилл.
— Мам. Нам надо поговорить. Завтра приеду.
Голос у него был не такой. Не сыновний. Как будто кто-то другой говорит его горлом.
Тамара Петровна всю ночь не спала. Поджарила к утру блинов. Достала из морозилки её, домашнюю, смородиновую. Села ждать.
Кирюша приехал к часу. Один.
Сел на кухне, на то же место, где сидел тогда. Котлет не было, были блины. Кирюша к блинам не притронулся.
— Мам. Алёна подаёт на развод.
— Ну и пусть подаёт, — быстро сказала Тамара Петровна. — Скатертью дорога. Я тебе сразу говорила.
— Мам.
— Что — мам? Освободишься, найдёшь нормальную, родишь мне внука. Сколько можно эту терпеть.
— Мам, — сказал Кирюша третий раз, и теперь голос у него был совсем чужой. — Она подаёт на раздел. У неё есть выписки по моим ипотечным платежам. За шесть лет. Она показала юристу. Юрист сказал — половина квартиры её. По закону.
Тамара Петровна моргнула.
— Какая половина? Ипотека на тебе. Договор на тебе. Квартира на тебе.
— Платили в браке. С нашего общего счёта. У неё все скрины. Все банковские выписки. Шесть лет. Каждый месяц.
— Так оспорь!
— Я ходил к юристу, мам. К своему. Он сказал — ничего не оспорить. Это совместно нажитое. Алёна доказала свои платежи. Суд отдаст ей половину.
Тамара Петровна сглотнула.
— Так. И что. У тебя зарплата хорошая. Выкупишь у неё половину.
— Мам. У меня нет таких денег. Половина — это пять с половиной миллионов. У меня сейчас на счету двести тысяч. И ипотека ещё на восемь лет.
— Возьми кредит.
— Мне не дадут. У меня уже эта ипотека.
— Тогда продай машину.
— Машина в кредите.
Тамара Петровна замолчала.
Она посмотрела на сына и впервые увидела не Кирюшу, а тридцатидвухлетнего мужика с тёмными кругами под глазами, который семь лет тянул ипотеку, а она этого не замечала, потому что у неё были розы.
— А я при чём? — сказала она тихо.
Кирюша долго не отвечал.
— Мам. Юрист сказал — единственный способ закрыть быстро, без суда, мировое. Заплатить ей и отпустить. Иначе будет суд, исполнительный лист, приставы. Это два года, мам. И всё равно заплатить.
— И?
— Мам. Дача.
В висок ударило длинно.
— Какая дача.
— Твоя. Под Звенигородом.
— Кирилл.
— Мам, она стоит примерно семь. Соседи продали соседнюю в прошлом году за шесть восемьсот. Если продать твою — закроем Алёне её долю, ещё на ипотеку останется и мне на первый взнос за комнату.
— Кирилл. Это моя дача. Это мне муж оставил.
— Мам. Я не прошу. Я говорю, как есть. Если ты не поможешь — я буду продавать квартиру. Целиком. Жить мне будет негде. Сниму комнату.
— Так и снимешь, — Тамара Петровна сказала это и сама не поверила, что говорит. — Что ты, маленький, что ли. У меня трёшка. Перейдёшь ко мне.
Кирюша посмотрел на неё.
— Мам. Я не пойду к тебе.
— Почему это?
— Я в этом году чуть не потерял жену из-за того, что ты пришла ко мне на кухню с тортом из «Пятёрочки» и сказала, что терпела её из-за зарплаты. Я не пойду к тебе жить, мам. Никогда.
Он сказал это ровно. Без злости. Как сводку погоды.
Тамара Петровна почувствовала, что у неё мокрая спина под кофтой.
— Это она тебя настроила.
— Нет, мам. Это ты.
Прошёл ещё месяц.
Дачу выставили в конце сентября. Покупатель нашёлся быстро — какая-то семья из Москвы, муж айтишник, жена с двумя детьми. Тамара Петровна на сделку не поехала. Подписала договор у нотариуса заранее.
Она думала, что не подпишет. Сидела у нотариуса сорок минут, нотариус ждал. Потом подумала: если не подпишет — Кирюша продаст квартиру, переедет в комнату, и она его потеряет совсем. А если подпишет — потеряет розы.
Подписала.
Розы новые хозяева обещали не трогать. Тамара Петровна попросила оставить хотя бы «Глорию Дей» у крыльца. Новая хозяйка кивнула, не очень понимая, о чём речь.
Алёна получила свою долю и уехала на новую работу в Подмосковье. Тамара Петровна узнала от той же соседки: что-то связанное с подростками, какой-то приют, жильё дают при работе. «Сложная работа», — сказала соседка с уважением. Тамара Петровна не ответила.
Кирюша остался в двушке один. Платит ипотеку сам. С матерью созванивается раз в неделю, по воскресеньям, в семь вечера. Разговор длится восемь-десять минут. О работе, о погоде, о том, что прокладку в смесителе надо поменять. На «приезжай на выходные» отвечает: «Мам, у меня объект». Объект у него теперь круглый год.
Юрист Алёны передал через юриста Кирилла последнее: «Алёна Сергеевна претензий к Тамаре Петровне не имеет и общения не ищет». Это было самое обидное. Не «ненавидит», не «никогда не простит». Не имеет.
Тамара Петровна в воскресенье вечером, после восьмиминутного разговора с сыном, открыла шкаф в прихожей. Достала с верхней полки фотоальбом в коричневом переплёте — там у неё дача, по годам, с девяностого. «Глория Дей» в первом цвету. Кирюша на крыльце, четыре года, в панамке. Арка с «Нью Доун». Внучка соседки в выпускном.
Подержала альбом в руках и поставила обратно на верхнюю полку.
— Ты всё, что было, отдала брату, а теперь я тебе понадобилась? Знаешь что, мам? Хватит с меня. Ищи, кому ещё сможешь сесть на голову.