— Лен, тут к тебе просятся. На вторник. Тамара Петровна.
Светка стояла у ресепшена с журналом записи и трубкой телефона у уха. Смотрела на меня вопросительно — вторник я держу под постоянных, новых не пишу.
Я подняла глаза от Маришиной чёлки. В зеркале за моей спиной — стеклянная дверь салона, занавесочка на витрине, табличка «Прядь, открыто». И там, в дверях, женщина в бежевом пальто, с пакетом из «Магнита». Стоит и смотрит на меня в зеркале.
Тамара Петровна.
— Свет. Запиши. На вторник в десять.
— Хорошо. Тамара Петровна, фамилия?
В трубке наверняка прозвучала фамилия моего мужа. Светка чуть повернула голову, посмотрела на меня. Я не оборачивалась. Я смотрела в зеркало на свекровь, а свекровь смотрела на меня. Через стекло. Через семь лет тишины. Через тридцать два квадратных метра в центре Воронежа, которые она когда-то отдала за десять тысяч кому угодно, только не мне.
Тамара Петровна кивнула, развернулась и ушла. Дверь скрипнула.
— Лен. — Светка положила трубку. — Ты в порядке?
— Маришу заканчиваю, потом обедать.
Я дорезала чёлку, сдула с шеи, дёрнула фен. Руки спокойные, без дрожи. Совсем без. Я знала, что это пройдёт через час, и тогда придёт всё остальное. А пока — спокойные.
Маришу проводила, чай в кружку, ушла в подсобку. На стене там у меня лицензия самозанятой и копия договора аренды — двадцать пять тысяч в месяц, ул. 9 Января, тридцать восемь «А», цокольный этаж. Я повесила их в первый месяц работы, в двадцатом году, чтобы каждый раз, когда захочется реветь, посмотреть и вспомнить, что бумаги — есть. Что я живу не на честное слово, а на договор.
Я смотрела на эту лицензию и думала: чего она пришла? Стричься? В Воронеже двести парикмахерских. От её дома до меня — сорок минут на автобусе с пересадкой. Не за стрижкой она шла. За чем-то ещё.
Полю мне отдали в феврале восемнадцатого. Кесарево, десять дней в роддоме, потом нашу с дочкой Андрей привёз в студию на проспекте Труда. Двадцать восемь квадратов, кухонный угол, кровать, диван — больше ничего. За студию — двадцать одна тысяча. Андрей в автосервисе зарабатывал сорок с гаком. Я ушла в декрет с тридцати восьми. На счету — сто шестьдесят, на коляску, кроватку и непредвиденное.
Когда Поле было пять месяцев, я кормила её на кухонном уголке из бутылочки — молока не хватило, перешли на смесь, четыре тысячи в месяц на банки. И тогда я первый раз заговорила с Андреем про маму.
— Андрюш. У твоей мамы магазинчик в центре. Простаивает.
— Лен. Не лезь.
— Не лезу. Спрашиваю. Сколько простаивает?
— Полтора года. С тех пор как папа умер.
— Кому она его сдаёт?
— Никому толком. Был парень полгода — съехал, не платил.
Я помолчала.
— А если я попрошу в аренду?
Он отвернулся к холодильнику. Когда Андрей не хочет говорить, он отворачивается к холодильнику и начинает переставлять магнитики.
— Лен. Мама не даст.
— Почему?
— Потому что мама.
— Я не прошу подарить. Я прошу сдать. Я могу платить тридцать пять. Я три месяца считала: восемь клиенток в день, средний чек — тысяча двести, аренда тридцать пять, налог самозанятой шесть процентов, расходники, коммуналка — всё в плюс выходит. Двадцать-двадцать пять прибыли. Через год — сорок-пятьдесят, если базу подниму.
Он посмотрел на меня. В первый раз серьёзно за этот разговор.
— Ты считала?
— Да.
— Лен. Поговори с мамой сама. Я в эту тему не лезу.
Я и пошла. Через неделю.
Тамара Петровна жила на улице Кирова, четвёртый этаж без лифта. Я поднялась с Полей в слинге, отдышалась на площадке, позвонила. Свекровь открыла в синем халате — она в нём дома всегда, лет двадцать ему, лоснится на локтях.
— Лена. Чего ты с ребёнком в такую погоду.
— Тамара Петровна. Поговорить надо.
Чай она наливала молча. Кружки у неё с золотыми ободочками, советские. Полю я положила на диван, подперла подушками, села.
— Тамара Петровна. Хочу попросить ваш магазин в аренду. Открыть парикмахерскую. Платить тридцать пять, по договору, с распиской.
Она поставила чайник. Села. Посмотрела на меня поверх кружки — снизу вверх, через очки, как будто я экспонат.
— Чтобы ты там всё развалила?
— Я двенадцать лет в профессии. У меня клиентская база. Я не разваливать иду.
— Мне это помещение Виктору досталось кровью. Он его в девяносто восьмом купил, в кризис, на последнее. Я его буду чужой бабе сдавать?
— Я не чужая. Я жена вашего сына.
— Жена. — Она хмыкнула. — Седьмой год жена. До тебя у Андрея три девушки было, все сплыли. Ты вообще пришлая, Лен. Из Россоши. Кто тебя знает, что ты завтра выкинешь.
Поля заворочалась, я её взяла, прижала. Считала про себя до десяти.
— Подумайте недельку. Я больше дам, чем кто-то с улицы.
— Подумаю. Иди, Лен. Поля устала.
Я ушла. Андрей вечером спросил — что мама. Я сказала: «Думает».
Думала она два месяца. За это время я приходила ещё дважды — с тортом и на её день рождения, шестьдесят два ей в октябре было. Сидела за столом с её сёстрами, её соседкой Ниной Михайловной с площадки и какой-то родственницей по дачному участку. Все они смотрели на меня, как родственники мужа смотрят на жену из чужого города. Терпимо, без любви.
В ноябре я пришла к ней с распечатанным предложением. Аренда тридцать восемь — повысила, чтобы наверняка. Коммуналку беру на себя. Ремонт за свой счёт. Договор у нотариуса на пять лет.
Тамара Петровна посмотрела бумагу. Положила на стол. Не дочитала.
— Лен. Я уже сдала.
— Кому?
— Михалычу. Витиному другу. Он там мастерскую делает, ключи, замки.
— За сколько?
Она замялась.
— Десять. Но он на ремонт сам.
— На сколько лет?
— На пять.
Я смотрела на неё и не могла понять. Десять. Пять лет. Михалычу — какому-то Михалычу, которого я в глаза не видела. А мне, женщине её сына, матери её внучки, — нет.
— Тамара Петровна. Почему?
— Лен. Я тебе сказала. Кому угодно, только не… — она осеклась. — Не получится у нас. Я Виктора предать не могу.
— Чем я Виктора предам?
— Своей бабой за прилавком.
И тут я поняла. Это не про деньги. Не про бизнес. Не про «развалит — не развалит». Это про то, что у Виктора был магазин, у Виктора были его друзья, у Виктора была жизнь. И эту жизнь она не отдаст невестке, которая в этой жизни никто. Михалыч — часть Витиного мира. Я — часть нового мира, в котором Виктору уже нет места.
В коридоре, когда я обувалась, я заметила бирочку — рядом с ключами от магазина, на тумбочке. Ламинированная, потрёпанная, надпись от руки: «Хозтовары — В.А.». Тамара Петровна перехватила мой взгляд.
— Витина. Он сам клеил. Я её на ключи цепляю.
Я кивнула. Сказала «до свидания» и ушла.
В подъезде села на батарею и заплакала. Поля спала в коляске.
Дома Андрей сидел на кухне. Я ему всё рассказала — про Михалыча, про десять, про «своей бабой за прилавком». Андрей молчал минут пять.
— Лен. Бери кредит. На меня. Я подпишу. Сколько надо?
— Семьсот.
— Завтра пойдём.
Завтра мы пошли в банк. Семьсот тысяч под двадцать семь годовых, на три года. Платёж двадцать восемь восемьсот. Андрей подписал, я расплакалась прямо у окошка, сотрудница принесла мне воды.
Помещение я нашла к лету. Цокольный этаж жилого дома на 9 Января. Тридцать четыре квадрата, отдельный вход, окна в уровень земли. Двадцать пять тысяч, хозяин — нормальный мужик Олег, Андрюхин знакомый. Договор на год с пролонгацией.
Ремонт делали до зимы. Сами. Андрей после смены приезжал с инструментами, мы клали кафель до полуночи. Поля спала в манеже в углу, в наушниках — Андрей ей сделал, чтоб от перфоратора. Кресла парикмахерские купила б/у, два, по двадцать. Мойку за тридцать пять. Зеркала, фен — копили.
В январе двадцатого открылась.
Первые три месяца ревела каждый вечер. База не шла — половина клиенток не хотела ехать в спальный район. В апреле пришёл ковид, закрылась на месяц по указу. Платёж по кредиту сбился, отсрочку взяла, проценты накопились.
Летом как-то пошло. Запись на неделю. Потом на две. Сарафанное радио. Я взяла Свету — ученица из колледжа, в шестнадцать у неё были золотые руки. Через год после открытия выплачивала кредит без задержек. Через полтора — наняла второго мастера, мужской зал. Через два — пять кресел и запись на месяц вперёд.
С Тамарой Петровной за это время не виделись ни разу. Я ей Полю не запрещала, но и не возила. На Полин день рождения свекровь передавала через Андрея конверт — две тысячи, потом три, потом пять. Я ей через мужа варенье. Так и жили. Семь лет. Андрей между нами как стекло, через которое проходит холодный воздух.
А Михалыч съехал прошлой весной. Бизнес у него не пошёл, два года просидел, потом то ли запил, то ли заболел — Андрей не знает деталей. Помещение полгода стояло пустым. Свекровь искала арендатора. Не нашла.
И вот теперь она пришла ко мне.
Во вторник в десять Тамара Петровна стояла у моей двери. Без пальто — бабье лето в Воронеже, куртку я ей повесила сама.
— Тамара Петровна, проходите.
— Лен. Здравствуй.
Она шла за мной к креслу как чужая клиентка. Села. В зеркале её лицо — постарела за семь лет. Шестьдесят восемь ей сейчас. Волосы поредели, седые корни на сантиметр.
— Что будем делать?
— Подровняй. И покрасить. Хной, я раньше хной.
— Хорошо.
Я надела на неё пеньюар. Защёлкнула. Стала смешивать краску. Молчала. Она тоже. В зеркале мы — две женщины разного возраста, одна на табурете, другая стоит над ней с миской.
Когда я начала наносить, она сказала:
— У тебя тут чисто. Хорошо.
— Спасибо.
— Полечка как?
— В первый класс пошла.
— Пятёрки?
— Нормально.
Тишина. Я промазывала корень за корнем. Свекровь смотрела на свои руки, лежащие поверх пеньюара. На правой — обручальное кольцо Виктора, она его носит после его смерти на безымянном пальце правой руки.
Из её сумки на полочке у зеркала торчал кошелёк. Из кошелька — связка ключей. На связке — та самая бирочка. «Хозтовары — В.А.». Восемь лет он мёртв, а она с собой эту бирку таскает. Ключи от магазина — в кошельке у пенсионерки, как амулет.
Я смотрела на бирку и думала: вот что мы делим. Не помещение. Не аренду. Это.
— Тамара Петровна. Михалыч съехал?
Она вздрогнула. Подняла глаза в зеркало.
— Андрей сказал?
— Да.
— Съехал. Уже год как.
— И помещение пустует?
— Пустует.
Я наносила хну.
— Лен. — Она не отрывала взгляда от моих рук. — Я знаю, что ты сейчас можешь сказать.
— Что?
— Что я дура. Что Михалыч мне за два года двести сорок отдал — и всё, и теперь пусто, а коммуналка двенадцать в месяц капает. Что ты предлагала тридцать восемь — я бы за это время два миллиона двести получила. Я считала. Я тоже умею.
Я промазала ещё одну прядь.
— Я не за этим, Тамара Петровна.
— А за чем?
— Ни за чем. Стрижку делаю. Вы клиентка, я мастер. Хну подержите сорок минут, потом смою.
Она помолчала.
— Лен. А внучку-то когда увидим? Семь лет, я её — три раза за всю жизнь.
И вот тут я остановилась. Кисть висела, хна капала на пеньюар. В зеркале — лицо свекрови, и там было что-то, чего я раньше не видела. Не виноватое — она не из тех, кто признаётся, — но близкое.
— Тамара Петровна. Это вы у Андрея спросите. Я Полю никому не запрещаю.
— А привезёшь?
— Не привезу.
— Почему?
— Потому что у меня дочери в декрете было пять месяцев, а вы своей бабе за прилавком место пожалели. Я на вас не злюсь. Я просто помню. Поля у меня одна. Я её к человеку, который мне в трудный момент сказал «ты пришлая», таскать не буду. Захотите — сами приедете. Адрес у Андрея есть.
Она сидела с хной на голове и молчала. Я довела работу до конца, посадила под лампу, поставила таймер.
Через сорок минут смыла, высушила, подровняла. Стрижка получилась хорошая — у неё лицо вытянутое, я ей сделала каскад с боковым пробором, помолодела лет на пять.
— Сколько с меня? — спросила она у ресепшена.
— Тысяча восемьсот, — сказала Светка.
Тамара Петровна достала кошелёк. Связка с биркой звякнула о стекло витрины. Заплатила, надела куртку, в дверях обернулась.
— Лен. До свидания.
— До свидания.
Дверь скрипнула.
Светка подошла.
— Лен. Это правда твоя свекровь?
— Правда.
— Жесть.
Я ушла в подсобку и просидела там минут двадцать. Не плакала. Думала.
Через две недели в «Перекрёстке» на Революции я столкнулась с Ниной Михайловной — соседкой Тамары Петровны с площадки. Шестьдесят семь лет, продавщица в булочной на пенсии. Знаю её с тех самых посиделок на день рождения свекрови. Она знает меня.
— Лен. — Она поставила корзину на пол у моих ног. — Ты у Тамары стриглась.
— Стриглась.
— Она потом плакала. Я зашла соль одолжить, она сидит на кухне и ревёт. Ты знала?
— Не знала.
— Ну. Знай. Я её двадцать лет с площадки знаю. Её в этом подъезде все жалеют, Лен. Виктор у неё умер — она год не выходила. Сейчас одна, болеет. А ты держишь внучку как заложницу.
Я поставила пакет на ленту. Кассирша начала пробивать.
— Нина Михайловна. А в восемнадцатом году вы были у Тамары на дне рождения, помните? Я там тоже сидела, с Полей пятимесячной. Тогда вы что про меня думали?
Она замялась.
— Я тебя плохо знала.
— Вот. И Тамара Петровна меня плохо знала. Семь лет жены сына — это, оказывается, плохо знала. А Михалыча она хорошо знала — за десять тысяч сдала помещение, при том что я предлагала тридцать восемь. Это вам Тамара рассказывала, между прочим?
— Лен, ну что было, то было. Прости и забудь. Бабушка у девочки одна.
— Не одна. У неё моя мама в Россоши, мы туда раз в месяц.
— Ты ж меня поняла. Со стороны отца — одна. Что Поле потом своим детям рассказывать? Что мама бабушку не пустила?
— А Тамара что внучке расскажет? Что она в восемнадцатом мою жизнь чужому мужику отдала за десять тысяч? Тоже вариант.
Кассирша смотрела. Очередь сзади тоже.
— Стерва ты, Лен. — Нина Михайловна сказала это негромко, не злобно, как диагноз. — Мать — одна. Бог тебя рассудит.
— Пусть рассудит. Передайте Тамаре Петровне — у меня запись на ноябрь открыта.
Я заплатила, забрала пакет, вышла.
Андрей мне дома сказал:
— Лен. Мама звонила. Спрашивает, можно ли в субботу к нам — Полю поздравить. У неё восьмой через три недели.
— Пусть приезжает.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Я её Поле никогда не запрещала. Это она сама себе.
Поля услышала, прибежала из комнаты — она уже большая, всё слышит.
— Мам. А баба Тамара — это та, что мне открытки на день рождения шлёт с деньгами?
— Та самая.
— А почему она к нам не ходит?
— Не знаю, Полюшка. Спроси у неё, когда увидишь.
Поля задумалась. Села на стульчик, болтает ногой.
— Мам. А ты её любишь?
Я посмотрела на неё. Семь лет, прямые вопросы, прямой взгляд.
— Полюшка. Я её уважаю — она бабушка папы твоего. А любить — не получалось.
— А она тебя?
— Ещё меньше.
Поля кивнула серьёзно, как взрослая.
— Понятно. Ну ладно.
И ушла собирать конструктор.
Через месяц Тамара Петровна приехала. Привезла Поле куклу, которую Поля переросла года три назад, — но взяла, поблагодарила. Сидела у нас два часа, пила чай, ушла.
Я её больше не стригла. Она ходит в парикмахерскую во дворе, за пятьсот рублей. В три раза дешевле моих цен. Это её выбор.
Помещение на Революции она пытается продать. Просит четыре с половиной миллиона. Год не продаёт — рынок просел, дают три. Она держит.
В моей «Пряди» сейчас четыре мастера, Светка стала старшим, я больше управляю. Кредит закрыла в двадцать втором. Семейную ипотеку на двушку в Северном микрорайоне взяли в двадцать третьем — двадцать лет, восемь процентов. Платёж тридцать четыре. Полю записали в художку.
Иногда я думаю — а правильно я тогда сделала? С кредитом и салоном — ясно, иначе бы мы до сих пор в студии. А вот с Тамарой Петровной. Не возила Полю. Стригла как чужую, без скидки, без объятий, без чая в подсобке. Я мстила за восемнадцатый год? Или просто помнила и не делала вид, что не помню? Это разное или одно и то же?
Поля растёт без бабушки по отцу. У неё бабушка моя, в Россоши. А этой — нет. Эту я ей не подарила.
Может, надо было простить и повезти Полю на Кирова в первый же раз, как только свекровь моргнула?
Хна на голове свекрови давно смыта. А пятно — оно на месте.
Отшила родственницу