Катя четвёртый раз за десять минут перечитывала экран телефона и не верила. Подтверждение олимпиады, бюджетное место, Санкт-Петербург. Два года она на это работала, а теперь сидела на полу в коридоре и боялась обрадоваться — потому что знала, что мать скажет.
Светлана вернулась с работы в половине восьмого. Пахло от неё детским садом — пластилином и кашей. Катя встретила её с распечаткой. Специально распечатала, потому что знала: экрану телефона мать не поверит.
— Мам, смотри.
Светлана взяла бумагу, не снимая куртки. Прочитала. Посмотрела на Катю. Снова прочитала.
— Это где?
— В Питере. Я же говорила, на олимпиаду ездила в феврале.
— Помню, что ездила. Не помню, что в Питер собиралась.
— Я не собиралась. Я поступила. На бюджет. Без экзаменов.
Светлана прошла на кухню. Варя подняла голову от тетрадки, увидела мамино лицо и на всякий случай стала писать ещё старательнее.
— Варюш, иди к себе.
— Я не дописала.
— Допишешь потом.
Варя собрала тетрадки и ушла. Ей было восемь, и она давно научилась по маминому голосу определять, когда лучше не спорить.
Светлана молчала минуты три. Катя стояла в дверях кухни и ждала. Она два месяца репетировала этот разговор, придумала аргументы, нашла цены на общежитие, посчитала стипендию. А сейчас всё вылетело.
— Катюш, это хорошо, — начала Светлана таким голосом, каким на работе говорила детям, что карусель сломалась. — Ты молодец. Но Питер далеко.
— Пять часов на поезде.
— Я знаю, сколько до Питера. Я спрашиваю — как это будет? Я работаю до семи. Варю кто заберёт? Продлёнка до пяти, а потом?
— Мам, я четыре года Варю забираю. Мне было тринадцать, когда начала.
— Вот именно, и справлялась.
— Мне семнадцать и я хочу учиться.
— Так учись. В Твери два вуза, в Москве вообще сколько хочешь. Может, поближе что-нибудь?
— У меня БВИ в Питер. Без вступительных. Два года на эту олимпиаду работала, по вечерам сидела, пока ты на работе была.
— Я не спорю, ты умница. Но ты же старшая, должна понимать.
Катя развернулась и ушла. Дверью не хлопнула только потому, что Варя уже лежала на кровати с книжкой и делала вид, что читает.
Две недели они разговаривали только по делу. «Ужин на плите.» «Варю забрала.» «Молоко кончилось.» Варя металась между ними, как маленький курьер. То маме открытку: сердечко и «мамочка, не грусти». То Кате рисунок — поезд, а в нём Катя с улыбкой до ушей. Варя рисовала всем улыбки. Других выражений пока не освоила.
На третий день этой войны Варя села рядом с Катей.
— Кать, а ты уедешь?
— Пока не знаю.
— А если уедешь, будешь звонить?
— Буду, Варюш. Обещаю.
— А мама тогда будет плакать?
Катя не знала, что ответить. Мать и так плакала — вечерами на кухне, думая, что её не слышно. В двухкомнатной квартире не слышно не бывает, но Светлана упорно забывала.
Жанна Евгеньевна работала в том же садике, в старшей группе. Сорок пять лет, половина коллектива её терпеть не могла — за прямоту и за то, что чужих детей жалела дозированно, без сюсюканья. Светлана была единственной, с кем Жанна могла поговорить в перерыве, не поругавшись.
— Чего опять кислая? — спросила Жанна, заходя на полдник. — Третий день ходишь как на похоронах.
— Катя в Питер поступила.
— Так это ж праздник.
— Какой праздник. Мне Варю не с кем.
— Свет, ты старшую душишь. Отпусти ребёнка.
— Тебе легко говорить, у тебя детей нет.
Жанна к этому привыкла лет двадцать назад.
— Нет. И знаешь, почему? Мне было девятнадцать, я поступила в Ярославль. Мать сказала — не поедешь, Сашку не на кого оставить. Брат мой, на десять лет младше. Я не поехала. Устроилась в Твери на заочку, потом в садик. Вся биография, Свет, в трёх предложениях.
— Жанн, это другая ситуация.
— Такая же. Мать Сашку и без меня вырастила, он сейчас в Краснодаре, звонит раз в месяц. А я тут яблоки чужим детям режу. Если хочешь, чтобы Катька через двадцать лет про тебя то же самое думала — держи.
Жанна забрала яблоки и ушла. Светлана осталась сидеть одна, пока дети спали после обеда.
Дома ничего не менялось. Катя начала действовать сама: позвонила в приёмную комиссию, нашла группу первокурсников в телеграме. Девочка из Воронежа написала, что общежитие стоит полторы тысячи в месяц, и Катя чуть не расплакалась от облегчения — думала, все пять.
Проблема была в другом. На переезд нужны деньги: билеты, первый месяц, постельное, тёплые вещи для питерской погоды. Тысяч двадцать пять на старт, если по-спартански. Стипендия с сентября, а жить нужно в августе. Подработка летом — а Варю забирать некому, продлёнки нет, лагерь стоит денег, которых нет тем более.
Документы Катя собирала сама. Среди прочего требовалось свидетельство о смерти отца — оно лежало в мамином шкафу, в папке с документами.
Она открыла папку, нашла свидетельство. А вместе с ним — конверт без марки. Чужой почерк. Катя знала, что читать чужие письма нельзя. И прочитала.
«Светлана, я понимаю, что ты не хочешь общаться. Но Катя — внучка моего сына, и я имею право помочь. Откладываю каждый месяц понемногу с пенсии. Когда она окончит школу, у меня будет достаточно. Пожалуйста, дай мне её номер или хотя бы скажи, как у неё дела. Нина Васильевна.»
Дата — два года назад.
Отец погиб на вахте, когда Кате было одиннадцать, а Варе два. После похорон мать с бабушкой Ниной перестала общаться. Катя спрашивала почему — ответ всегда один: «У неё своя жизнь, у нас своя».
Бабушку Катя нашла через «Одноклассники». Нина Васильевна Ермолова, шестьдесят восемь лет, город Кимры. На аватарке женщина в синей куртке возле клумбы. Последняя активность — перепост рецепта кабачковой икры.
Проговорили по видеосвязи полтора часа. Бабушка плакала. Рассказала, что после смерти сына приходила к Светлане трижды. Первый раз — обе наговорили лишнего. Второй — Светлана дверь не открыла. Третий — передала письмо через соседку.
— Я виновата тоже, Катюш, — говорила бабушка. — На похоронах сказала, что Лёша не должен был на ту вахту ехать, что мать не удержала. Горе это говорило, не я. Но Света не простила.
— Баб Нин, а деньги? Вы писали, что откладываете.
— У меня на книжке сто сорок тысяч. Шесть лет откладывала, сколько могла — когда тысячу, когда две. Пенсия маленькая, но мне одной много не надо. Это для тебя.
Катя сидела в ванной, куда ушла, чтобы Варя не услышала. Шесть лет бабушка с пенсией в Кимрах собирала по крупицам.
— Только маме скажи, — попросила Нина Васильевна. — Не хочу опять за спиной.
Катя сказала вечером, после того как Варя уснула. Положила перед матерью телефон с фотографией письма.
— Я искала свидетельство о смерти папы для документов. И нашла вот это.
— И что?
— Позвонила бабушке Нине. Мам, она шесть лет копила мне деньги. А ты ей даже мой номер не дала.
Светлана встала из-за стола, подошла к раковине, открыла воду, закрыла. Повернулась.
— Ты не знаешь, что она мне говорила. Она обвинила меня в Лёшиной смерти. На кладбище. При людях.
— Она рассказала. Жалеет.
— Мне не интересно.
— Мам, ей шестьдесят восемь. Она одна в Кимрах. Шесть лет собирала деньги из пенсии. Неужели не хватит уже?
Светлана молчала. Потом повернулась — лицо не злое, не обиженное, а потерянное.
— Сколько?
— Сто сорок тысяч.
— Сто сорок, — повторила Светлана. — Шесть лет копила. А я за шесть лет Варьке нормальную зимнюю куртку наскрести не могла.
— Мам, это не соревнование.
— Знаю. Но она тебе даст деньги и будет хорошей бабушкой, а я — плохой матерью, которая не отпускала и письма прятала. Так ведь получается?
Катя промолчала. Получалось примерно так, хотя она не хотела, чтобы это так звучало.
Через несколько дней Светлана заговорила с Жанной в раздевалке. Рассказала всё — и про письмо, и про бабушку, и про деньги.
— Свет, ты двадцать семь тысяч получаешь, одна двоих тянешь. Бабкины деньги — это выход для ребёнка. Какая разница, кто хороший, кто плохой?
— Мне обидно.
— Кому не обидно. Обида — не аргумент.
Светлана не уходила. Стояла у шкафчика.
— А ты со своей матерью помирилась?
— Нет. Она умерла три года назад. Я за ней последние полтора года ухаживала. Как старшая.
Апрель кончился, наступил май. Двенадцатого числа Варе исполнялось девять. Катя решила устроить настоящий праздник — квест по двору. Две недели готовила: записки с загадками в пакетиках, карта нарисована от руки. Договорилась с консьержкой, что одну записку спрячет в почтовый ящик. Финал — торт, который решила печь сама.
Это был её первый торт в жизни. Нашла рецепт «Прага» в интернете — казался несложным. Интернет наврал.
Первый бисквит вышел плоским. Второй — горелый снизу и сырой сверху. Третий получился нормальным, но кривым. Крем перемешала блендером до жидкого состояния — он стекал с коржей, как растаявшее мороженое. Обмазала глазурью, посыпала кокосовой стружкой и остатками орехов. Результат выглядел так, будто на торт кто-то сел.
Светлана зашла на кухню и впервые за три недели улыбнулась.
— Это что?
— Торт.
— А почему он кривой?
— Потому что я кривая. Но он вкусный, серединку пробовала.
Светлана подошла и поправила стружку, которая съехала набок.
— Помочь?
— Нет, сама.
Они стояли рядом, и это была первая нормальная минута за целый месяц.
С утра Варя нашла на подушке конверт. Записка: «Дорогая Варя! Я — весенний волшебник. Я спрятал для тебя подарок. Первая подсказка — там, где мы зимой лепили снеговика.»
Они носились по двору полтора часа. Записки вели от лавочки к площадке, от площадки к дереву у парковки, потом к почтовому ящику, потом обратно к кустам сирени, где был спрятан пакет с розовым рюкзаком — Варя давно такой хотела, с нашивкой в виде кота.
Соседские дети подтянулись, одна девочка из первого подъезда чуть не заревела от несправедливости, и Катя на ходу придумала ей «дополнительное задание» с конфетой.
Последняя записка лежала в рюкзаке. Катя писала её ночью, трижды переделывала:
«От волшебника. Твоя сестра скоро уедет далеко учиться. Но она будет любить тебя через любое расстояние. Проверено — работает.»
Варя прочитала, шевеля губами. Посмотрела на Катю.
— Я знаю, — сказала спокойно. Так восьмилетние обычно не говорят. — Мама мне рассказала. Ты будешь звонить?
— Каждый день, Варюш. По видео.
Варя кивнула и полезла считать карманы в новом рюкзаке. Катя стояла посреди двора и ревела — некрасиво, с красным носом и шмыганьем.
Вечером кривой торт стоял на кухонном столе. Варя уже отковыряла всю стружку и съела отдельно. Девять свечек криво торчали из глазури.
Варя зажмурилась, надула щёки, задула с третьей попытки.
— Что загадала?
— Не скажу, не сбудется.
Торт оказался нормальным, Варя съела два куска и объявила, что это лучший торт в мире.
— Катюш, — вдруг сказала Светлана. — Я договорилась с Тамарой Сергеевной с нижнего этажа. Она на пенсии, будет забирать Варю из школы и сидеть до семи. Три тысячи в месяц.
— У тебя зарплата двадцать семь.
— Тамаре Сергеевне это прибавка к пенсии, она согласилась. Варя её знает. А я как-нибудь.
Катя не стала спрашивать, что значит «как-нибудь». На этом «как-нибудь» Светлана держалась шесть лет.
— А бабушка Нина? — осторожно спросила Катя.
— Позвони ей. Скажи спасибо. Пусть поможет. Мне гордость дороже не будет.
Через неделю Нина Васильевна позвонила Светлане напрямую — Катя сама дала ей номер. Бабушка двадцать минут извинялась за те слова на кладбище, потом спросила, можно ли приехать на выпускной. Светлана разрешила.
— Но она приедет и увидит, как мы живём, — сказала Светлана потом Кате. — Квартира, обои ободранные, мебель ещё с Лёшей покупали.
— Мам, она в Кимрах живёт, не в Монако.
— Я не про это. На двадцать семь тысяч с двумя детьми — это не «справляюсь», Катюш. Это «выживаю». Просто я привыкла, что об этом никто не знает.
Катя впервые посмотрела на мать не как на человека, который мешает уехать, а как на женщину, которая шесть лет тащит на себе всё и боится, что кто-то увидит, чего ей это стоит.
Нина Васильевна приехала на выпускной. Привезла Кате конверт — не сто сорок, а сто пятьдесят: ещё добавила за последние месяцы. Варе — набор фломастеров на тридцать шесть цветов. Светлане — банку мёда, как будто с мёдом можно прийти в гости и ни за что не обидеть.
Светлана мёд взяла, чай поставила. Сидели на кухне вчетвером, и было неловко — последний раз все вместе были на похоронах.
Варя спасла ситуацию.
— А вы папина мама? — спросила она, рассматривая фломастеры.
— Да, Варенька.
— А вы к нам ещё приедете?
— Если пригласите.
— Приглашаю. У меня рисунки, я вам покажу.
Она утащила бабушку в комнату, и из-за двери стали доноситься Варины комментарии: «Это мама, это Катя, а это дом, у него труба, но мы в квартире живём, я просто трубу люблю рисовать.»
Катя и Светлана остались на кухне.
— Нормальная она, — тихо сказала Светлана. — Постарела сильно.
— Ей шестьдесят восемь, мам.
— Я помню. Лёше было бы сорок один.
В конце июня Катя уволилась из кафе, где отработала три недели. Двадцать одну тысячу получила на руки — на билеты и первую неделю хватало.
Последний вечер перед отъездом они сидели на кухне вдвоём, Варя уснула рано.
— Катюш, я не против Питера, — сказала Светлана. — Никогда не была.
— Мам, ты два месяца была против.
— Не против Питера. Я боялась. Что останусь одна. Что ты уедешь, а я стану чужой. После папы я привыкла, что мы втроём. Если кто-то уходит — мне кажется, всё посыпется.
— Не посыпется. Я Варе обещала — каждые каникулы.
Светлана кивнула. Не потому что поверила, а потому что спорить не осталось сил.
Двадцать пятого августа на вокзале было людно. Чемодан один, рюкзак один и пакет с едой, который Светлана собрала с вечера, хотя ехать пять часов.
Варя держала Катю за руку и не отпускала.
— Вар, мне пора.
— Ещё минутку.
— Поезд не подождёт.
Варя обняла сестру так, что Кате стало трудно дышать. Потом отстранилась и сказала серьёзным голосом:
— Я буду маму беречь, не волнуйся.
Девять лет ребёнку. А сказала так, будто ей тридцать.
Светлана стояла рядом, держалась.
— Я горжусь. Прости, что так долго.
Катя обняла мать и ничего не ответила. Всё, что можно было сказать, они уже проговорили — криво, с обидами и молчанками, но проговорили.
В вагоне она нашла место, села. В сумке лежал Варин рисунок в рамке из картона, обклеенной пуговицами. Мама, Катя, Варя. Папы на этом рисунке не было.
Поезд тронулся. Катя развернула пакет — два бутерброда, яблоко, сок и записка: «Не забывай есть нормально. Целую. Мама.»
Сто пятьдесят на карте, двадцать одна от кафе, стипендия с сентября. Арифметика сходилась.
Варины слова не отпускали. «Я буду маму беречь.» Четыре года Катя забирала, кормила, проверяла уроки, укладывала. Пять часов на поезде — и свободна. А девятилетняя Варя берёт это на себя добровольно. С серьёзным лицом.
Катя убрала записку в карман и откусила бутерброд.
Муж кормил мать деликатесами, платил долги за брата, но на детей денег не было и я не выдержала