— Ольга Сергеевна, а Тимофей опять сел рядом с Глебом, — доложила Злата, как только группа расселась на ковре.
— И что тут такого? — уточнила Оля, хотя прекрасно знала ответ.
— Глеб в четверг сказал, что у Тимофея динозавр ненастоящий, — терпеливо объяснила девочка. — А Тимофей сказал, что у Глеба вообще не динозавр, а носорог с хвостом. Им рядом нельзя, они до обеда ругаться будут.
Оля пересадила Тимофея на другой край ковра, к Мирону, который ни с кем не ругался, потому что всё время думал про грузовики. Двадцать три человека в старшей группе шумели так, что музыкальный руководитель за стенкой иногда стучала в неё ладонью. Голос Оля не повышала никогда. Она начинала говорить шёпотом, и через полминуты на ковре становилось тихо, потому что всем хотелось узнать, какой секрет рассказывает воспитательница. Этому её научили ещё в семнадцать лет, когда она летом подрабатывала вожатой в лагере под Камышином и пыталась перекричать третий отряд.
— Не ори на них, всё равно перекричат, у них опыта больше, — посоветовала ей тогда старшая вожатая.
За пятнадцать лет в детском саду в Кировском районе Оля выучила про своих воспитанников всё. Вероника не садилась рядом с Лизой, потому что у них были одинаковые заколки с клубникой, а две одинаковые заколки за одним столом обе девочки считали позором. Савва выбирал место у двери, потому что оттуда первым видно, за кем пришли. Арсений ел всё, кроме варёного лука, а если лук хорошо спрятать в котлету, ел и лук, только потом полдня жаловался, что его обманули.
— Ольга Сергеевна, а вам сколько лет? — поинтересовался Мирон, когда все успокоились.
— Тридцать восемь.
— Ого, — уважительно протянул он. — Это почти как моей бабушке.
— Твоей бабушке пятьдесят девять, — поправила его Злата, которая знала всё и про всех. — Это совсем другое, она ещё на работу ходит.
Помощником воспитателя в группе работала Валентина Петровна. Ей было шестьдесят три года, и тридцать из них она отработала в этом саду. Она помнила ещё деревянные шкафчики, которые каждое лето красили заново, и теперешние шкафчики протирала так часто, что дети считали это её главной работой.
— Валентина Петровна, а вы тут живёте? — спросила её однажды Злата.
— Почти, — согласилась та и перешла к следующей дверце.
Мира Гончарова в средней группе была болтушкой. Она рассказывала всем, что ела на завтрак, что у папы на работе есть труба выше девятиэтажки, из которой идёт пар, и что если долго смотреть на кота, он моргает первым. В старшей группе Мира стала тише. Ела хорошо, на прогулке играла со всеми, а на рисовании третью неделю подряд рисовала одно и то же: большой дом с красной крышей и коричневой дверью, а сбоку, почти у самого края листа, маленькую фигурку.
— Мира, а кто это у тебя тут стоит? — Оля присела рядом на детский стульчик.
Девочка прикрыла фигурку ладошкой и прошептала:
— Это папа.
— А почему он так далеко от дома?
— Ему туда нельзя, — так же шёпотом объяснила Мира. — Он стоит, где можно.
Оля похвалила рисунок и убрала его в папку с работами. Сделать вид, что ничего не заметила, она не имела права: если в поведении ребёнка что-то насторожило, воспитатель обязан сообщить, и никакое «а вдруг показалось» тут не годится. Вечером она отнесла рисунок педагогу-психологу Инне Витальевне и пересказала разговор слово в слово.
— Родители в разводе, я знаю, — вздохнула Инна Витальевна. — Мама ещё в начале года предупреждала, что у них суды. Я с ней поговорю, а вы пока понаблюдайте.
На следующий день Кристина Гончарова задержалась в раздевалке. Детей уже разобрали, Валентина Петровна гремела вёдрами в туалетной комнате, а Кристина сидела на низкой скамейке напротив шкафчика с грибом на дверце и держала на коленях Мирину куртку.
— Ольга Сергеевна, можно вас на минутку? — тихо попросила она. — Мне Инна Витальевна про рисунок рассказала.
Оля отправила Миру помогать Валентине Петровне складывать полотенца и присела рядом.
— Я даже не знаю, с чего начать, — сказала Кристина и заплакала.
Плакала она тихо, промокала глаза бумажной салфеткой и всё время извинялась. Оля за пятнадцать лет видела разных мам. Одни кричали, другие обижались на весь сад сразу, третьи приходили разбираться вместе с бабушкой. Кристина всегда была вежливая, собранная, приводила Миру минута в минуту и ни разу не забыла сменку. И сейчас она плакала так сдержанно и достойно, что Оле стало неловко сидеть рядом и ничего не делать.
— Простите, я обычно держусь, — Кристина скомкала салфетку. — Я с утра до вечера на показах, квартиры продаю, там не поплачешь. А когда слышу, что даже вы заметили, сил уже никаких нет.
— Что заметила? — осторожно уточнила Оля.
— Что она его боится. Мы в прошлом году развелись, суд по ребёнку ещё идёт. Пока не решили, он забирает её на выходные раз в две недели. А после него она сама не своя. Ночью не спит, просит дверь не закрывать, вздрагивает от каждого звука. Он кричит, понимаете? На меня шесть лет кричал, теперь на ребёнка.
Она достала телефон и показала переписку. Оля прочитала сообщение от Дениса: «Заберу её в субботу в десять. Мне всё равно, какие у тебя на неё планы». Сообщения самой Кристины были длинные, по нескольку экранов, и уходили в половине второго ночи, в два, в начале четвёртого. Денис отвечал утром, коротко, одной строчкой.
— Он на хорошей машине приезжает, алименты платит по минимуму, а я одна с ней кручусь, — Кристина убрала телефон в сумку. — Ольга Сергеевна, я вас очень прошу. Просто напишите, что вы видите, как ребёнок боится после его выходных. Адвокат говорит, слово воспитателя для суда много значит. Вы же её каждый день видите, вы всё понимаете.
— Я подумаю, как это правильно сформулировать, — пообещала Оля.
— Спасибо вам, — Кристина взяла её за руку. — Я знала, что вы не останетесь в стороне.
Из группы выглянула Мира с полотенцем в руках.
— Мам, Валентина Петровна сказала, что я складываю лучше всех, только криво, — доложила она.
— Умница, — ответила Кристина уже совсем другим, ровным голосом. — Одевайся, поехали.
Дома Оля положила на кухонный стол чистый лист и ручку. Холодильник у них тарахтел так, что по вечерам заглушал телевизор, но Вадим, который двенадцать лет чинил чужие холодильники и стиральные машины по всему Волгограду, свой трогать отказывался третий год.
— Я дома не на работе, — объяснял он. — Сапожник тоже без сапог ходит, и ничего.
В тот вечер он вернулся с Тракторного, где менял компрессор у пожилой клиентки, и заглянул Оле через плечо.
— Заявление на увольнение пишешь? Давно пора. Будешь со мной по вызовам ездить, бабушек успокаивать, пока я с мотором вожусь. У тебя это лучше получается.
— Характеристику для суда, — Оля постучала ручкой по столу. — Девочка из группы, родители её делят. Мама просит написать, что ребёнок боится отца.
— Ну так напиши, раз боится, — пожал плечами Вадим и ушёл в комнату звонить завтрашнему клиенту.
На кухню прибежала двенадцатилетняя Даша. В августе Оля купила на распродаже целую стопку тетрадей в клетку с котами на обложке, и теперь они расходились по дому с какой-то страшной скоростью.
— Мам, можно я последнюю с рыжим возьму?
— Бери, только серого не трогай, — попросила Оля. — Серый мне самой пригодится.
Для чего ей пригодится тетрадка с серым котом, она понятия не имела, просто кот был симпатичный.
На листе Оля написала: «После выходных, проведённых с отцом, ребёнок», — и остановилась.
По понедельникам Миру приводил Денис, высокий молчаливый мужчина в рабочей куртке с эмблемой нефтезавода. Сдавал её у двери, говорил «хорошего дня» и уходил. А Мира с порога начинала рассказывать.
— Ольга Сергеевна, мы с папой блины делали, — сообщила она в прошлый понедельник, ещё не сняв ботинки. — Одна получилась как буква Ж. Мы её съели самую первую, чтобы никто не видел.
— А почему чтобы никто не видел? — удивилась тогда Оля.
— Потому что Ж неприличная буква, — серьёзно объяснила Мира. — Так Савва говорит, он знает.
Оля честно перебрала в памяти все понедельники с начала сентября и не нашла ни одного, когда Мира была бы напуганной. По понедельникам она болтала, просила добавку и днём спала так крепко, что после тихого часа её будили последней. Плохо становилось во вторник. Часам к пяти Мира начинала медленно ходить, медленно одеваться, потом пряталась в туалетной кабинке и плакала, что не хочет «к тёте с пазлами». По вторникам Кристина забирала её раньше всех, в половине шестого, и Оля списывала слёзы на усталость: день длинный, а тут ещё куда-то ехать.
Над листом она просидела до одиннадцати и больше не написала ни слова. Утром сложила его вчетверо, сунула в сумку и никому не отдала.
Через пару дней Кристина вежливо поинтересовалась возле шкафчиков, готова ли бумага.
— Я пока формулирую, — уклончиво ответила Оля. — Тут важно не ошибиться.
— Конечно, я не тороплю, — улыбнулась Кристина. — Заседание в ноябре, время есть. Мирочка, скажи Ольге Сергеевне «до свидания».
Когда они ушли, Валентина Петровна, которая всё это время протирала соседние дверцы и, казалось, ничего вокруг не слышала, сказала, не оборачиваясь:
— Оль, ты даты записывай. Просто даты, ничего больше.
— Какие даты? — не поняла Оля.
— Какие есть, — Валентина Петровна перешла к следующему шкафчику. — Когда пришла, кто привёл, какая была, когда забрали. Тетрадка много места не занимает.
Больше она ничего не объяснила, а Оля не стала спрашивать. Вечером она достала тетрадку с серым котом, написала на первой странице «Мира Г.» и переписала туда из журнала утреннего приёма всё, что было с первого сентября. В этот журнал воспитатели каждое утро отмечают, в каком состоянии пришёл ребёнок, и за пятнадцать лет Оля ни разу не перечитывала его подряд.
Картина в тетрадке получилась странная. По понедельникам, после отцовских выходных, везде стояло одно и то же: состояние удовлетворительное, жалоб нет, днём спала. По вторникам вечером были слёзы и «тётя с пазлами». А по средам Мира на тихом часе не спала ни разу.
— Мирочка, ты почему не спишь? — шёпотом спросила Оля в первую среду октября, присев у её кроватки.
— А я ночью тоже не сплю, — доверительно сообщила Мира из-под одеяла. — Я маму слушаю. Она в телефоне печатает и говорит: «Вот тебе, вот тебе».
— Кому?
— Не знаю, — зевнула Мира. — Телефону, наверное.
Оля записала это слово в слово, с датой и временем, и ей стало неприятно, как будто она подслушала чужой разговор за стенкой.
В октябре Кристина перестала отдавать Миру отцу.
— Пока не будет решения, я её ему не дам, — объяснила она в раздевалке. — Адвокат говорит, так безопаснее для ребёнка.
— А папа меня в пятницу заберёт? — тут же спросила Мира, стаскивая шапку.
— Папа занят, солнышко, — ровно ответила Кристина. — Беги в группу.
Отцовских выходных больше не было, а вторники остались. Седьмого октября Мира опять плакала в туалетной кабинке, четырнадцатого тоже, и оба раза говорила про тётю с пазлами. Оля записала и это.
В субботу Оля поехала в торговый центр за фетром. Музыкальный руководитель придумала, что на осеннем утреннике каждый ребёнок подарит кому-нибудь в зале листик, а денег на листики у сада, как и на всё остальное, не нашлось. Оля решила, что двадцать три штуки вырежет сама, а Даша поможет за право неделю не мыть посуду.
В магазине для рукоделия на втором этаже она стояла с двумя кусками фетра, жёлтым и оранжевым, и не могла решить, какой лучше, когда услышала знакомый голос. За столиком кофейни напротив сидела Кристина с большим бумажным стаканом и разговаривала по телефону. Она не плакала и не промокала глаза салфеткой, а смеялась и говорила тем ровным деловым тоном, каким, наверное, объясняла покупателям, почему двушка стоит своих денег.
— Значит так, — говорила Кристина. — В опеку я подала, в полицию второй раз подала, пусть проверяют, мне не жалко. Теперь садик. Нет, воспитательница мягкая, напишет. Ей достаточно было поплакать в плечо, она такое любит.
Оля положила оранжевый фетр на полку и тут же снова взяла.
— Да при чём тут деньги, — засмеялась Кристина. — Ипотеку и алименты он и так платить будет, никуда не денется, квартира общая. Мне надо, чтобы его рядом с ней вообще не было. Вообще, понимаешь? Кто в жизни у моего ребёнка есть, а кого нет, решаю я. Это как сделку собирать: сначала бумажки, потом подписи, потом ключи. А Мирку я подготовлю, она умная. Во вторник опять к Ларисе Олеговне едем.
Она послушала собеседницу и фыркнула.
— Ничего она уже не путается, почти всё правильно говорит. Всё, у меня через двадцать минут показ на Землячки, перезвоню.
Кристина бодро поднялась, выбросила стакан и пошла к эскалатору, на ходу что-то печатая в телефоне. Оля так и стояла с двумя кусками фетра и никак не могла вспомнить, какой собиралась брать. В итоге купила оба.
— Мам, тут листиков на сорок человек, — удивилась вечером Даша, разглядывая гору фетра на кухонном столе. — У тебя что, группа размножилась?
— Режь, — попросила Оля. — Лишние пригодятся.
Холодильник у неё за спиной тарахтел, Вадим в комнате спорил с клиентом про гарантию, а Оля резала жёлтые листики и всё вспоминала, что за весь разговор Кристина ни разу не назвала бывшего мужа по имени, только «он».
Осенний утренник был в пятницу, двадцать четвёртого октября. Родители сидели в музыкальном зале на детских стульчиках, коленками почти до подбородка, и снимали всё на телефоны. Кристина устроилась в первом ряду, прямо напротив дочери. Денис сидел в последнем ряду у самой двери, в той же рабочей куртке, видно, приехал прямо со смены.
Мира увидела его сразу и всё время вытягивала шею, чтобы разглядеть последний ряд за головами чужих пап.
— Не крутись, — шёпотом попросила Оля. — Сейчас твой стих.
Мира вышла вперёд, начала бодро, на второй строчке посмотрела мимо мамы, в самый конец зала, и замолчала. Музыкальный руководитель подсказала из-за пианино, Мира подхватила, договорила и убежала на место, не дождавшись, пока ей похлопают.
Следующим вышел Савва.
— А я забыл стих, — громко и честно сообщил он. — Но там было хорошее, про гриб.
Зал засмеялся, Савва поклонился, как настоящий артист, и пошёл на место очень довольный.
В конце праздника детям раздали оранжевые листики, и музыкальный руководитель объявила, что каждый сейчас подарит свой листик самому любимому человеку в зале. Дети с визгом бросились к родителям, а Мира осталась стоять. Она посмотрела на маму, которая уже протягивала к ней руки, потом на последний ряд, потом подошла к Оле.
— Ольга Сергеевна, а можно мне ещё один листик? — прошептала она. — Жёлтый.
Оля достала из пакета запасной жёлтый. Оранжевый Мира отнесла маме, Кристина обняла её, поцеловала в макушку и сфотографировалась с ней. Жёлтый Мира незаметно сунула Оле в карман.
— Отдайте папе, — попросила она. — Только чтобы мама не видела.
Пока родители прощались и дети по одному возвращались в группу, Денис ушёл. Оля оставила всех на Валентину Петровну и выскочила на крыльцо. Он стоял у тёмно-серой машины на парковке и что-то искал в бардачке. Задняя дверь была открыта, и Оля увидела детское кресло, розовое, с единорогом на спинке.
— Денис, подождите, — она протянула ему листик. — Это вам от Миры. Она просила, чтобы мама не видела.
Он взял листик, подержал на ладони и аккуратно положил в прозрачную папку с документами на пассажирском сиденье.
— Спасибо, — сказал он и сел за руль, но дверь закрывать не стал. — Я лучше не буду мешать, а то опять напишут, что я её напугал.
Он закрыл дверь и уехал, а Оля постояла ещё немного на парковке и пошла обратно. На крыльце мама Арсения ждала такси и смотрела на неё с большим интересом.
Во вторник утром, двадцать восьмого октября, в уголке «Больница» Мира лечила куклу. Злата была медсестрой и подавала ей пластмассовый градусник.
— Скажи, что папа кричит, — строго говорила Мира кукле, держа её за плечи. — Нет, не так. Грустно скажи. И не улыбайся, когда говоришь. Ещё раз. Кто правильно скажет, тот получит шоколадное яйцо. А кто неправильно, из-за того мама будет плакать.
— А если она не хочет говорить? — деловито поинтересовалась Злата.
— Тогда пазл не дадут, — объяснила Мира. — Пазл дают, только когда правильно.
Оля стояла у шкафа с конструктором и записывала каждое слово в тетрадку с серым котом. Потом поставила дату и время и подсела к девочкам.
— Мирочка, а что за тётя с пазлами?
— Лариса Олеговна, — Мира уложила куклу в коробку из-под обуви. — Мы к ней по вторникам ездим. Она спрашивает, я отвечаю, а мама потом в машине объясняет, где я ошиблась. Ольга Сергеевна, а если я тёте в суде правильно скажу, мама больше не будет плакать?
— А как правильно? — тихо спросила Оля.
— Что папа страшный и кричит, — Мира вздохнула совсем по-взрослому. — Только он не кричит. Он мне кресло в машину купил с единорогом. И блины делает. Одна была буквой Ж.
Инна Витальевна, когда Оля показала ей запись, долго молчала, а на следующий день сама зашла в группу во время тихого часа.
— Я узнала про эту Ларису Олеговну, — сказала она негромко. — Частный кабинет, пишет заключения для судов, к ней приходят по рекомендации адвокатов. Ребёнка туда возят не помогать, а готовить.
Вечером Кристина опять спросила про бумагу.
— Я могу написать только то, что у меня в журнале, — ответила Оля. — Даты, время, в каком состоянии пришла. Ничего от себя.
— Ну и отлично, — обрадовалась Кристина. — В журнале же всё есть.
В начале ноября в сад пришла повестка. Свидетелем Олю вызывали по ходатайству матери, и вечером Кристина прислала сообщение: «Ольга Сергеевна, огромное спасибо, я знала, что на вас можно положиться. Адвокат вам позвонит и всё объяснит».
«Я расскажу то, что видела», — ответила Оля.
«Конечно, этого достаточно», — написала Кристина и прислала сердечко.
Адвокат позвонил на следующий день и говорил быстро и приветливо, будто они сто лет знакомы.
— Ничего сложного, Ольга Сергеевна. Скажете, что после выходных с отцом ребёнок подавленный, плаксивый, и что вы сами забили тревогу из-за рисунка. Этого хватит.
— Я скажу то, что у меня записано, — повторила Оля.
— Вот и отлично, — сказал адвокат и отключился, не дослушав.
Заведующая Людмила Борисовна вызвала её к себе накануне заседания.
— Оль, это суд, а не родительское собрание, — сказала она. — Никакой самодеятельности. Журнал возьми, тетрадку свою тоже. Отвечаешь только на то, что спросят. «Мне кажется» и «я думаю» оставь дома.
Заседание было закрытое, в небольшом зале Кировского районного суда. Оля назвала фамилию и должность, расписалась, что предупреждена об ответственности за ложные показания, и положила перед собой журнал и тетрадку с серым котом. Адвокат Кристины посмотрел на кота и чуть заметно улыбнулся.
— Ольга Сергеевна, это ведь вы первой обратили внимание на тревожный рисунок ребёнка?
— Да. Двадцать четвёртого сентября Мира нарисовала дом и маленькую фигурку в стороне. Я спросила, кто это. Она ответила: «Это папа». Я спросила, почему он далеко от дома. Она ответила: «Ему туда нельзя. Он стоит, где можно».
— То есть ребёнок понимает, что отец для неё опасен?
— Этого она не говорила. Я передаю её слова.
Говорила Оля негромко, по привычке, как с группой, и адвокат, который вначале то и дело её перебивал, теперь замолкал, чтобы расслышать.
— Хорошо. В каком состоянии ребёнок приходил после выходных с отцом?
— Восьмое сентября, понедельник. Привёл отец в семь сорок. Состояние удовлетворительное, жалоб нет, днём спала. Двадцать второе сентября, понедельник. Привёл отец в семь тридцать пять. Состояние удовлетворительное, жалоб нет. Рассказывала детям, что пекла с папой блины. Днём спала. С октября к отцу на выходные не ездила.
— А когда были жалобы? — спросила судья.
Оля перелистнула тетрадку.
— По вторникам вечером. Шестнадцатое сентября, семнадцать двадцать. Отказалась одеваться, плакала, спряталась в туалетной кабинке, сказала: «Не хочу к тёте с пазлами». Тридцатое сентября, то же самое. Седьмое, четырнадцатое, двадцать первое и двадцать восьмое октября, то же самое. В октябре ребёнок с отцом не виделся.
— Ответчица утверждает, что после встреч с отцом девочка плохо спит. Что у вас по сну?
— По понедельникам Мира днём спала каждый раз, который у меня записан. По средам не спала ни разу. Первого октября на вопрос, почему не спит, ответила: «Я ночью тоже не сплю, я маму слушаю. Она в телефоне печатает и говорит: вот тебе, вот тебе».
Адвокат Кристины заявил, что свидетель не специалист и не может оценивать состояние ребёнка.
— Я ничего не оцениваю, — ответила Оля. — Я записываю, что вижу. Это моя работа.
— Есть ещё записи, которые касаются отца? — спросила судья.
Оля зачитала запись из уголка «Больница». Читала ровно, без выражения, так же, как по утрам зачитывала список детей перед прогулкой: про шоколадное яйцо, про «грустно скажи», про пазл, который дают только за правильный ответ, и про вопрос, перестанет ли мама плакать, если правильно сказать тёте в суде. После этого адвокат Кристины вопросов больше не задавал.
Судья попросила её остаться в зале. Представитель Дениса спокойно перечислил то, чего Оля не знала: с марта по сентябрь семь заявлений в полицию, опеку, прокуратуру и на горячую линию, и ни одно не подтвердилось. Ипотеку за квартиру, где живут Кристина с дочерью, Денис платит один, а перед тем самым сообщением про субботу в десять Кристина три раза подряд отменяла встречи в последний момент. Потом судья огласила вывод экспертизы, и одну фразу Оля запомнила почти дословно: к отцу девочка привязана, страха перед ним нет, а её высказывания об отце взрослые по форме и, вероятно, заучены.
Денис за всё время сказал несколько слов, когда судья спросила, чего он хочет.
— Видеть дочь. По графику, как суд скажет.
В коридоре к Оле подошла специалист опеки с толстой папкой под мышкой.
— Вы так не переживайте, — спокойно сказала она. — Суд определит порядок общения, график будет обязателен для обоих, а если мать начнёт его нарушать, отец пойдёт к приставам. А семь проверок, где ничего не нашли, суд тоже видит, и работают они теперь против того, кто их писал.
Кристина прошла мимо них к выходу и бросила, не останавливаясь:
— Сколько он вам заплатил, Ольга Сергеевна?
Оля ничего ей не ответила.
Вечером в родительском чате группы появилось длинное сообщение. Кристина предупреждала всех родителей, что воспитательница их детей влезла в чужую семью, продалась бывшему мужу и выступила в суде против матери. «Её видели у его машины после утренника, — писала Кристина. — Подумайте, кому вы доверяете своих детей».
«Я сама видела, она к нему на парковку бегала», — тут же подтвердила мама Арсения.
«Какой ужас, а я всё думала, почему она мою дочь от Лизы отсаживает», — написала мама Вероники.
«Давайте не будем в чате суды устраивать, у нас тут вообще-то про сменку и про то, чья синяя шапка второй день лежит в группе», — написал папа Саввы.
Оля прочитала всё два раза и ничего не ответила. Вадим молча забрал у неё телефон и положил на холодильник, повыше.
— Пусть до утра там полежит, — сказал он. — Холодильнику всё равно, что про тебя пишут, он и так еле живой.
Утром заведующая вызвала Олю к себе.
— Гончарова написала жалобу в управление образования, — сообщила Людмила Борисовна. — Пишет, что воспитатель вмешивается в частную жизнь семьи и вступила в сговор с отцом.
— Меня вызвали повесткой, по её же ходатайству, — ответила Оля. — Я отвечала по журналу.
— Я знаю. Я тебя ни в чём не обвиняю, но мне теперь на эту жалобу отвечать. А мама Вероники уже спрашивала, нельзя ли перевести ребёнка в другую группу.
— И что вы ей сказали?
— Что в другой группе тоже воспитатель, и тоже с журналом, — устало ответила заведующая. — Иди работай. И к чужим машинам больше не подходи, ради бога.
В группе Валентина Петровна протирала шкафчики.
— Слышала, — сказала она, не оборачиваясь. — Не бери в голову. Меня за тридцать лет столько раз покупали, что я бы уже миллионершей была, если б хоть раз заплатили.
Мама Вероники перестала здороваться и забирала дочь молча, глядя мимо. Мама Арсения здоровалась, но так, что лучше бы не здоровалась.
В середине декабря решение суда вступило в силу. Кристина принесла копию в кабинет заведующей и сухо попросила ознакомить воспитателей. Каждые вторые и четвёртые выходные месяца отец забирает Миру в пятницу вечером и сам приводит в сад в понедельник утром. По средам забирает из сада и возвращает матери к восьми. Половина зимних каникул и две недели летом. Требование матери ограничить общение суд отклонил. С Олей Кристина теперь здоровалась сквозь зубы, коротко, глядя на Мирин шкафчик.
В понедельник в семь сорок Миру привёл Денис. Оля встречала детей на крыльце и видела, как девочка выскочила из машины, побежала вперёд, а у самых ступенек развернулась и замахала отцу обеими руками. Денис помахал в ответ и не уезжал, пока она не скрылась за дверью.
— Ольга Сергеевна, а мы с папой опять блины делали, — сообщила Мира в раздевалке, воюя с застёжкой. — Буква Ж больше не получилась. Получилась буква О, это ваша буква.
— Вы её первую съели? — серьёзно спросила Оля.
— Нет, последнюю. Её не стыдно.
На рисовании Мира опять нарисовала большой дом с красной крышей и коричневой дверью. Маленькая фигурка на этот раз стояла у самой двери, и в руке у неё было что-то жёлтое.
— Это кто у тебя? — спросила Оля, хотя прекрасно знала ответ.
— Папа, — громко сказала Мира. — Ему сюда теперь можно. А это листик, он его в машине возит, в папке.
— А мой папа тоже возле дома стоит, — тут же сообщил Савва, заглянув к ней в рисунок. — Только в гараже, он там по выходным живёт.
Оля вышла в раздевалку и приклеила рисунок скотчем к дверце Мириного шкафчика, рядом с грибом. Валентина Петровна шла вдоль шкафчиков с тряпкой, протёрла соседнюю дверцу, а Мирину аккуратно обошла.
Ну ты ж говорил, что тебе ничего не надо, -мать оформила всё на дочь и не считала нужным объяснять