— Верочка, ты только не волнуйся. Давай ключики.
Свекровь стояла у моей кровати в шестой палате травматологии. На локте сумочка, в руке пакет из «Магнита», пустой и сложенный вчетверо. С пустым пакетом к больным не ходят. Пустой пакет берут под то, что собираются унести.
— Какие ключики, Зинаида Павловна?
— От Чкалова. Проветрю, цветы полью. Ты лежишь, а квартира стоит. Квартире одной нельзя.
Шли вторые сутки после операции. Мне поставили искусственный тазобедренный сустав, левый. Дисплазия у меня с детства, лет пятнадцать я терпела, а к сорока девяти ходила так, что на улице оборачивались. Нога лежала в специальной подушке, стоял катетер, и после наркоза в голове была каша.
— Цветов там нет, — сказала я. — Там вообще ничего нет, только ремонт.
— Вот и проветрю ремонт, — улыбнулась свекровь. — Без проветривания он плесенью пойдёт.
Ключи лежали в тумбочке, в косметичке. Я посмотрела на тумбочку, потом на свекровь, потом на пакет.
— Пусть Гена сам проветрит.
— Гена работает! — сказала она так, будто я предложила отправить сына в шахту.
Тогда мне казалось, что с этого всё и началось. Потом выяснилось, что началось намного раньше. Просто в тот день я этого не знала.
Чтобы было понятно, кто я.
Меня зовут Вера Андреевна Сомова, мне сорок девять лет. Я гидролог, двадцать шесть лет работаю в областном центре по гидрометеорологии: уровни воды, расходы, паводки. Когда по телевизору говорят, что уровень Волги у Ярославля поднялся на столько-то сантиметров, эти сантиметры считаю я. Выросла в Кинешме, в девятиэтажке над рекой. Папа сорок лет проработал на гидрологическом посту, оттуда у меня и профессия. В юности я занималась спортивным ориентированием: карта, компас, бежишь по лесу и всё время помнишь, где находишься. Привычка осталась, я всё записываю. Восемь лет веду в телефоне таблицу, куда что ушло, когда и с какой карты. Гена называл её «твой водомерный журнал». Тогда это было смешно.
Гена — мой второй муж, Геннадий Сергеевич, ему пятьдесят два, работает диспетчером в автобусном парке. Женаты мы восемь лет. Мой сын от первого брака, Дима, живёт в Петербурге, ему двадцать четыре.
У Гены с прежней жизни осталась однушка на Пятёрке, добрачная. Её с первого дня сдают. Первые четыре года брали пятнадцать тысяч, последние четыре двадцать. Каждое первое число Гена переводит эти деньги маме.
— Мама одна, — объяснил он мне в самом начале. — Пенсия маленькая. Ты же понимаешь.
Я поняла. Мы сняли двушку на Тутаева за восемнадцать тысяч, платила я со своей карты. Гена сказал, что так удобнее, у меня кешбэк. Говорить «так удобнее» он умел всегда.
Два года назад умерла мама. Она ещё в нулевых переехала из Кинешмы в Ярославль, поближе ко мне. Мне остались её двушка на Чкалова и вклад в миллион сто тысяч. Мама откладывала эти деньги тридцать лет, сначала с зарплаты в бухгалтерии льнокомбината, потом с пенсии. На них я сделала ремонт, настоящий: стяжка, новая проводка, трубы. В ванную нашла плитку того цвета, какой бывает вода у Кинешмы в сентябре, серо-синюю. Искала её три месяца. Гена говорил: «Вер, плитка как плитка». Я объездила все магазины, пока не нашла.
Прямо перед окончанием ремонта, в ноябре, я была на консультации у Олега Ильича. Он сказал, что без операции уже никак. Тогда же я велела мастерам поставить в ванной поручень и унитаз повыше. Ремонт закончили пятого ноября. Переезжать собирались весной, но Гена всё тянул: «Пусть плитка схватится, пусть стяжка выстоится». В январе мне дали дату операции, июнь.
На третий день пришла золовка Света. Тоже с пакетом, на этот раз полным: два яблока и кефир. Указания она начала давать с порога.
— Это у тебя что?
— Компрессионные чулки.
— Сколько стоят?
— Четыре двести.
Света посмотрела на мать, которая сидела у окна. Мать посмотрела на Свету.
— Раньше эластичным бинтом заматывали, — сказала свекровь. — Сорок рублей, и ничего.
— Раньше и тромбы были, — ответила я.
— Ой, тромбы. Все теперь умные, насмотрятся телевизора.
Тут вошёл мой лечащий врач, Олег Ильич. Высокий, спокойный, руки такие, что сразу веришь. Он глянул на чулки, на свекровь и сказал ровным голосом, как говорят про дважды два:
— Чулки не снимать полтора месяца. Без них после такой операции риск тромбоза выше в разы.
И вышел. Свекровь поджала губы.
— Ходунки тоже купила? — Света кивнула в угол.
— Купила. Семь тысяч.
— Господи. У Нинки с третьего этажа костыли от мужа остались, даром бы отдала.
— Мне нужны ходунки, Света. Первый месяц хожу только с ними.
— Раньше с палочкой ходили, — опять вставила свекровь. — Мой отец с войны с палочкой пришёл и так всю жизнь.
Я лежала и думала. Восемь лет я поздравляю эту женщину с днём рождения и Восьмым марта, вожу её в поликлинику, когда Гена «на смене», и ни разу не сказала ей кривого слова. А теперь она сидит у моей кровати и считает, сколько стоят мои чулки.
Нас в палате было трое. У окна лежала Оксана, молодая, с коленом после горных лыж. Рядом со мной Нонна Георгиевна, восемьдесят один год, перелом шейки бедра, бывшая учительница географии. Она глуховата, поэтому телефон у неё всегда на громкой связи. Через день весь этаж знал, что внук Тёма сдаёт экзамены, а у дочери Ирины начальник «зверь, но справедливый».
Когда родня ушла, Нонна Георгиевна повернулась ко мне.
— Это кто был, деточка?
— Свекровь и золовка.
— А. Я думала, судебные приставы.
Оксана у окна прыснула в подушку.
Гена пришёл на пятый день, вечером после смены. Принёс мандарины и свой старый телефон.
— Вот. Тебе тут скучно, а у твоего экран маленький. Тут игры, интернет. Я тебе сим-карту вставил.
— Спасибо, Ген.
Он присел на край стула, как на вокзале, и смотрел куда угодно: на ногу, на капельницу, только не на меня.
— Вер. Мы тут с мамой подумали.
Внутри у меня что-то дрогнуло.
— Что подумали?
— Тебе же после больницы восстанавливаться. А в городе жара, пыль, на Тутаева пятый этаж. Езжай к маме в Пошехонье, на всё лето. Там воздух, речка, мама присмотрит.
У свекрови в Пошехонье дом. Крыльцо в шесть ступенек без перил, туалет во дворе, до речки километр по колдобинам.
— Ген, мне туда нельзя. Мне три раза в неделю реабилитация. Курс уже оплачен, в центре на Свободы.
— Оплачен? — поморщился он. — Сколько?
— Тридцать восемь тысяч за курс.
— Вер, ну раньше же без этого…
— Не начинай. Мама твоя уже начинала.
Он помолчал. Потом сказал вполголоса, как будто между делом:
— А Чкалова пока постоит. Мама будет проветривать. Ключи-то дай, а то я свои куда-то сунул.
— Твои в прихожей на Тутаева, на гвоздике, где всегда.
— А, точно. — Он даже не смутился. — Ну тогда мамины. У неё же есть, я ей копию давал, ты помнишь.
Этого я не помнила. Никогда я не давала свекрови ключей от маминой квартиры. Но после наркоза всё плыло, и я подумала: может, и давала, может, это у меня в голове дыра.
Гена ушёл. В одиннадцать вечера у Нонны Георгиевны зазвонил телефон.
— Мамуль, не спишь? — На всю палату звучал голос дочери Ирины. — Я быстренько. Мы Тёмке квартиру нашли! Он же в сентябре в Ярославль на учёбу, а в общежитии отказали.
— Ирочка, громче!
— КВАРТИРУ НАШЛИ. Двушка на Чкалова, после ремонта. Мам, там ванная такая, плитка синяя-синяя, как в журнале. Тёма с Витькой вдвоём будут снимать, пополам. Хозяйка в больнице лежит, нам квартиру её свекровь показывала. Бойкая такая бабуля. Говорит, невестка на всё лето в деревню уедет, а может, и дольше, так чего квартире пустой стоять.
Я лежала не шевелясь.
— Двадцать две тысячи, без договора, наличными. Говорят, хозяйке так проще, она сейчас не в состоянии. И риелтор там приятный, Станислав. Мы ему аванс перевели, двенадцать с половиной. Мам, ты таблетки выпила?
Нонна Георгиевна сказала, что выпила, и выключила телефон. Потом повернулась ко мне. Видимо, лицо у меня было такое, что объяснять ничего не пришлось.
— Деточка. Чкалова, синяя плитка?
— Дом четырнадцать, квартира тридцать один, — сказала я. — Плитка называется «Адриатика», цвет «штормовое море». Я её три месяца искала.
Нонна Георгиевна помолчала.
— Надо же, — сказала она. — А с виду приличная женщина. С пакетом.
Ночью я не спала. Ногу дёргало, но не из-за ноги.
В четыре утра я взяла Генин телефон посмотреть время на большом экране. Нажала не туда и увидела, что в мессенджере он не вышел из своего аккаунта. Сим-карту поменял, а выйти забыл. Гена вообще не думает о технике, у него телефон «звонит, и ладно».
Чужую переписку читать нехорошо, мама так учила. Но мама не учила, что делать, если твою квартиру за спиной сдают люди, которые пять дней назад пришли к тебе с пустым пакетом.
Первым шёл чат «Стас Гуреев». Это Генин одноклассник, «немного риелтор, немного юрист». То продаёт гаражи, то оформляет кому-нибудь наследство, которое потом три года делят по судам.
Я долго листала вверх. Пальцы дрожали.
Двенадцатое ноября. Через неделю после окончания ремонта, за два месяца до того, как мне назначили операцию.
«Ген, не тяни. Ремонт закончен, это твоя доля по 37-й статье, неотделимые улучшения из общих денег. Пока она туда не переехала и не обжилась, сдаём, деньги на тебя. Потом развод, полквартиры она не отдаст, откупится деньгами, лишь бы не судиться. Бабы судов боятся».
Гена ответил: «Подождать надо. Она сейчас со своей плиткой носится».
Стас: «Пусть носится. Плитка в цене тоже твоя».
Двадцать восьмое января. Стас: «Ген, как там?» Гена: «Ей операцию на июнь дали». Стас: «О. Вот тебе и окно. Месяц-два её не будет. Пусть мать ключи возьмёт».
Потом я открыла чат «Мама». Там было голосовое от третьего февраля. Я поставила самую тихую громкость и поднесла телефон к уху.
«Сынок, ты её не жалей. Она своё отцвела, а тебе жить. Людочка ждать не будет. Отсудишь деньги, купите себе что-нибудь. Делай, как Стасик говорит».
Отцвела — это я. Мне сорок девять, я двадцать шесть лет считаю Волгу и пятнадцать лет хожу на больной ноге. Я «своя», и я «отцвела».
Я положила телефон на одеяло. За окном светало.
— Не спишь, деточка? — спросила с соседней кровати Нонна Георгиевна.
— Нет.
— Я тоже. Плохо тебе?
— Нормально. Просто надо всё посчитать.
Утром я позвонила Диме.
— Мам, я выезжаю.
— Не надо. Выедешь, когда скажу. Мне нужен юрист. Хороший, спокойный, который не кричит.
Через час позвонила Алла Викторовна, мама Диминого однокурсника, ярославский юрист по семейным делам. По голосу было ясно, что она видела всё. Я коротко рассказала. Она выслушала и ответила:
— Квартира, полученная по наследству, — ваша личная собственность. Общей её могут признать, только если в браке за счёт общих денег сделаны вложения, значительно увеличившие её стоимость, и доказывать это придётся ему, а у вас основная сумма шла с маминого вклада. Арендная плата за его добрачную квартиру, полученная в браке, по судебной практике считается общим доходом. Если он без вашего согласия отдавал её не на нужды семьи, при разделе вы вправе просить это учесть, а он может потребовать половину общих денег, вложенных в ваш ремонт. Переписку сохраните: снимки экрана, голосовое перешлите себе.
Я её чуть не расцеловала через телефон.
Потом открыла банковское приложение и свой «водомерный журнал». Гена смеялся: «Вер, ты как бухгалтер на пенсии». Мама у меня и была бухгалтером. Пригодилось.
Считала три дня, между капельницами, уколами в живот от тромбов и первыми шагами с ходунками по коридору. Олег Ильич на обходе глянул в мой телефон.
— Что считаете?
— Расход. Куда утекло.
Он кивнул и ничего не спросил.
Днём позвонила соседка с Чкалова, с первого этажа, Галина Фёдоровна. Голос виноватый.
— Вера Андреевна, я, может, не в своё дело. В среду свекровь ваша приходила, с парнем и с мужчиной в льняной рубашке. А уходила с барометром, с папиным вашим. Говорит: «Невестке не нужен, а мне на дачу красиво». Я вам сразу звонить хотела, да вы же в больнице.
— Спасибо, Галина Фёдоровна. Вы правильно сделали, что позвонили.
Нонна Георгиевна тем временем набрала Ирину и, не выключая громкой связи, сказала:
— Ирочка, аванс требуй назад, а квартиру не бери. Хозяйка рядом со мной лежит. Она про вас ничего не знала.
В трубке долго молчали. Потом Ирина сказала:
— Мама. Я сейчас приеду.
Из Рыбинска она приехала в тот же вечер.
Стас пришёл на одиннадцатый день, за два дня до моей выписки. Вместе с Геной и свекровью. Видимо, решили дожать, пока я слабая.
Они не знали, что я уже всё посчитала. И что хожу я уже уверенно, медленно, с ходунками, но сама.
Стас был мужчина широкий, улыбчивый, в льняной рубашке, с папкой. От его одеколона в палате сразу стало тесно.
— Вера Андреевна! — развёл он руками. — Как здоровье? Гена говорит, всё прошло отлично.
— Отлично, — сказала я.
— Мы по делу, буквально на пять минут. — Он открыл папку. — Вы сейчас надолго на восстановление, в Пошехонье, на воздух. А квартира на Чкалова — это коммуналка, капремонт, счётчики, вдруг трубу прорвёт. Кто-то должен решать вопросы. Вот доверенность на Геннадия Сергеевича, на управление, на время болезни. Формальность. Нотариус к вам сюда подъедет, я договорился.
— Удобно, — сказала я.
— Очень! — обрадовался Стас.
Свекровь присела на мою кровать, в ноги, и улыбалась. Пакет, сложенный вчетверо, снова был при ней.
— Верочка, подпиши, и всё. И не нервничай, тебе нельзя.
Я взялась за ходунки и встала. Ушло на это секунд сорок, и все сорок секунд они смотрели. Как учил Олег Ильич: упор на ходунки, здоровую ногу вперёд, потом оперированную, спина прямая. Я дошла до тумбочки и достала тетрадку, обычную, из «Ленты». Вчера я переписала в неё всё из телефона, чтобы было на бумаге.
— Давайте я тоже по делу, — сказала я. — На пять минут.
— Гена, сколько мы платим за Тутаева?
— Вер, при чём тут…
— Сколько?
— Восемнадцать было. Потом двадцать четыре.
— За восемь лет я перевела Валерию Николаевичу два миллиона шестнадцать тысяч, со своей карты. Вот выписка. Ты не заплатил ни разу. Я это в раздел не считаю, Алла Викторовна объяснила, что моя зарплата тоже общая. Это просто чтобы ты помнил.
— Зато я продукты!..
— Продукты по чекам пополам. Я записывала, ты знаешь. Ты сам смеялся.
Стас кашлянул.
— Вера Андреевна, это к делу не…
— Подождите, Станислав, до вас я дойду. Гена, за восемь лет твоя квартира на Пятёрке принесла миллион шестьсот восемьдесят тысяч. Вот твои переводы маме, каждое первое число, подпись «маме на жизнь». По практике это общий доход, и ты отдавал его без моего согласия. Моя половина — восемьсот сорок тысяч.
Свекровь медленно поднялась с кровати.
— Ты что, мои деньги считаешь?
— Ваши деньги, Зинаида Павловна, — это ваша пенсия. А это наши общие. Я их не считаю, я их записала.
Я перевернула страницу.
— Дальше. Ремонт на Чкалова, миллион четыреста восемьдесят тысяч сто шестьдесят три рубля. Миллион сто из них — мамин вклад, наследство. Вот справка из банка, вот переводы бригаде прямо с маминого счёта. Это моё личное. Остальные триста восемьдесят тысяч сто шестьдесят три рубля — общие, с моей зарплаты. Твоя половина в ремонте — сто девяносто тысяч восемьдесят один рубль пятьдесят копеек.
— Я сантехнику оплачивал! — сказал Гена. — Девяносто четыре тысячи!
— Выбирал ты её. А платил моей картой, она у тебя в телефоне привязана. Вот: «Сантехника-Люкс», Сомова В. А.
Гена открыл рот и закрыл.
— Итого. — Я подчеркнула строчку. — Ты хочешь делить, давай делить. Моя половина того, что ты отдал маме, — восемьсот сорок тысяч. Твоя половина в ремонте — сто девяносто тысяч восемьдесят один рубль пятьдесят копеек. Разница шестьсот сорок девять тысяч девятьсот восемнадцать рублей пятьдесят копеек в мою пользу. Делить, Гена, нечего. Весь твой вклад в мою квартиру — сантехника, которую ты выбрал на мои деньги.
В палате стало так тихо, что было слышно, как в коридоре катят каталку.
Стас опомнился первым, всё-таки профессионал.
— Вера Андреевна, это эмоции. Суд смотрит на совокупность. Гена тоже вкладывался, трудом, своими руками…
— Своими руками он вкладывался один раз, — сказала я. — Прикрутил в ванной полочку. Через неделю она упала, я перевешивала её сама. Вы же юрист, Станислав. Подскажите, как называется, когда сдают чужую квартиру без согласия собственника, без договора, за наличные, и берут аванс?
— Я никого не…
— Ирина Владимировна Котова, двенадцать с половиной тысяч. Её перевод на вашу карту она мне показала. Вы его ещё и подписали: «аванс Чкалова 14». Аккуратный вы человек.
Улыбка со Стаса сошла.
— Я не понимаю, что ты из себя строишь! — громко сказала свекровь. — Генка тебе восемь лет жизни отдал!
— Вот про восемь лет, — сказала я. — Гена, когда вы это со Стасом придумали?
— Вер, ничего мы не придумывали. Мама хотела помочь, чтобы квартира не простаивала…
— Двенадцатого ноября, через неделю после ремонта. «Пока она туда не переехала и не обжилась». Операцию мне тогда ещё не назначили. Дату дали в январе, а у вас в январе уже было «вот тебе и окно».
— Ты в моём телефоне рылась? — Гена побелел.
— Ты сам мне его принёс. С мандаринами. «Вер, тут игры». Ты не вышел из мессенджера, Гена. Ты вообще никогда ниоткуда не выходишь, оставляешь всё открытым и думаешь, что никто не заглянет.
Я нажала на голосовое и включила его громко, на всю палату, как Нонна Георгиевна.
«Сынок, ты её не жалей. Своя отцвела, а тебе жить. Людочка ждать не будет…»
Свекровь шагнула ко мне, хотела выхватить телефон, но упёрлась в ходунки. Те самые, за семь тысяч, вместо которых «раньше палочка».
— Своя отцвела, — повторила я. — Зинаида Павловна, в девятнадцать лет я с картой и компасом бегала по лесу по тридцать километров. А сегодня, через одиннадцать дней после операции, я сама встала, дошла до тумбочки и посчитала вам всё до копейки. И что тут у меня отцвело?
Она не ответила и посмотрела на сына. Сын смотрел в пол.
— Теперь каждому его доля, — сказала я. — По-родственному, как вы любите.
— Станислав, ваша доля от аренды — ноль. Двенадцать с половиной тысяч вы сейчас при мне переводите Ирине Владимировне. Иначе она пишет заявление, а я свидетель. Кстати, она в коридоре.
Ирина действительно стояла в коридоре, с супом для мамы. Стас глянул на Ирину, потом на меня. Достал телефон и перевёл.
— Пришло, — громко сказала Ирина.
— Слава богу! — отозвалась со своей кровати Нонна Георгиевна.
— Зинаида Павловна. В прошлую среду вы увезли с Чкалова папин барометр. Медный, со шкалой от «Бури» до «Великой суши». Он сорок лет висел у папы на посту в Кинешме. Галина Фёдоровна с первого этажа вас видела и мне позвонила.
— Да он просто так висел…
— Он висел там, куда я его повесила. Завтра вернёте. И ключи от Чкалова тоже.
— Какие ключи! Нет у меня никаких ключей.
— Те, которые Гена заказал вам в «Ключ-Сервисе» на Красноперекопском седьмого февраля. Триста восемьдесят рублей, с моей карты. Гена, опять с моей карты.
Гена закрыл глаза. По-моему, только сейчас до него дошло, что моя карта восемь лет записывала его жизнь лучше любого дневника.
— Ключи у вас с февраля, — сказала я свекрови. — А у меня вы их просили, чтобы потом сказать, что Вера сама дала.
Свекровь отвернулась.
— Гена, теперь твоя доля. Шестьсот сорок девять тысяч девятьсот восемнадцать рублей пятьдесят копеек. Можешь их не возвращать. Но тогда ты больше ничего не хочешь с Чкалова: ни по тридцать седьмой статье, ни по тридцать восьмой, ни через Стаса. Алла Викторовна подготовит соглашение о разделе, подпишем у нотариуса, иначе это просто слова. Заявление на развод подам, как выпишусь. Общих детей у нас нет. Согласишься — разведут в ЗАГСе, нет — через суд. С первого числа за Тутаева я не плачу. Договор аренды на тебе, ты сам подписывал, «я мужчина, так солиднее». Вот и будь солидным. Свои вещи Дима оттуда вывезет. В понедельник я переезжаю на Чкалова.
— Как ты там будешь одна, с такой ногой? — тихо спросил он.
— С ходунками. В квартире, где в ванной поручень и унитаз правильной высоты. Я это ещё в ноябре сделала, после консультации. Я, Гена, всё делаю заранее. Вы со Стасом тоже. Только я своё, а вы чужое.
Я протянула руку.
— Твои ключи от Чкалова. И таблетку от домофона.
Он достал связку, снял с кольца два ключа и синюю таблетку, на которой я когда-то сама написала маркером «Г». Положил мне на ладонь.
Свекровь, не глядя на меня, вынула из сумки свою связку, ту, из «Ключ-Сервиса», и бросила на тумбочку. Ключи звякнули о тарелку с гречкой.
— И твой телефон, Гена. — Я протянула ему трубку. — Всё нужное я себе сохранила.
Потом взяла у свекрови её пакет, сложенный вчетверо, развернула, сложила туда все ключи и повесила на ручку ходунков.
— Вот теперь он не пустой. Можно идти.
Стас ушёл первым и быстро, свекровь за ним, не попрощавшись. Гена задержался в дверях, хотел что-то сказать, но Ирина в коридоре посмотрела на него так, что он передумал.
Я села на кровать. Ногу дёргало, будто я пробежала тридцать километров по болоту. Заглянул Олег Ильич, увидел меня и ходунки с пакетом ключей.
— Давление померим?
— Померьте.
Померил. Сто сорок на девяносто.
— Многовато, — спокойно сказал он. — Но для такого дня понятно. Чулки не снимайте.
— Не сниму, — сказала я и почему-то засмеялась, а потом заплакала. Он подал салфетку, постоял и ушёл, ничего не спросив.
Вечером у Нонны Георгиевны были гости. Ирина принесла торт и чай в термосе и так долго извинялась, что мать её остановила:
— Ирочка, хватит. Ты ни в чём не виновата. Виновата бабуля с пакетом.
— Мам, ну как я не сообразила? Двушка после ремонта в центре за двадцать две, без договора, наличными. Это же ниже рынка тысяч на десять. Я в банке двадцать лет работаю.
— А я сорок лет географию преподавала, — сказала Нонна Георгиевна. — И всё это время тебе говорю: прежде чем куда-то ехать, посмотри на карту.
Мы чокнулись чашками.
Гена позвонил через три дня. Я ждала «прости», хоть какое-нибудь, хоть кривое. Восемь лет всё-таки.
— Вер. Ты что маме наговорила про барометр?
— Что его надо вернуть.
— Она вернула, Галине Фёдоровне оставила. А у неё теперь давление двести. Довольна?
— Пусть пьёт таблетки. Ты же ей покупаешь, на наши двадцать тысяч в месяц.
— Это ей на жизнь было!
— Знаю. Ты так и подписывал.
Он помолчал.
— И ещё. Стас теперь говорит, что я ему должен. Из-за тебя ему пришлось аванс вернуть, а у него издержки.
— Какие издержки?
— Ну, объявление давал. Время потратил.
— Гена, ты звонишь, чтобы я посочувствовала Стасу?
Он опять помолчал.
— А за Тутаева теперь кто платить будет? Двадцать четыре тысячи, Вер. Я один не потяну.
— У тебя есть однушка на Пятёрке. Переезжай туда.
— Там жильцы.
— Тогда переезжай к маме. Восемь лет она жила на деньги с твоей квартиры, пусть теперь поживёт с тобой.
Он положил трубку. Без «прости». Я, честно говоря, уже и не ждала. Просто проверила.
Выписали меня в пятницу. Дима всё-таки приехал: «Сапсаном» до Москвы, оттуда «Ласточкой». Отвёз меня на Чкалова и затащил сумки на третий этаж. Лифта в доме нет, но Олег Ильич сказал, что по лестнице с перилами можно, если не торопиться. Я не торопилась.
В прихожей на своём гвоздике висел папин барометр. Стрелка стояла на «Переменно». Повесила его Галина Фёдоровна, ключ я заранее передала ей через Ирину. Под барометром лежал этот ключ и записка: «Вера Андреевна, ваше на месте. Ключ возвращаю. Если что, я на первом. Г. Ф.».
Дима ходил по квартире, трогал стены, плитку, кран.
— Мам, тут же отлично. Почему ты раньше не переехала?
— Гена говорил, пусть стяжка выстоится.
— Выстоялась, — сказал Дима.
— Выстоялась.
В субботу он съездил на Тутаева и за два рейса на такси перевёз мои вещи. Генины остались на месте.
В понедельник пришёл мастер из того самого «Ключ-Сервиса». Совершенно случайно, просто он ближе всех. Пожилой, усатый, с чемоданчиком.
— Личинку меняем?
— Меняем.
— Старые ключи у кого-то остались?
— Все у меня, в пакете. Но мало ли кто ещё сделает копию за триста восемьдесят рублей.
Мастер кивнул, видимо, таких хозяек у него полгорода. Поменял за десять минут и отдал три новых ключа в маленьком пакетике. Я положила их в ящик в прихожей, туда же, где лежат квитанции за свет.
Во вторник Дима уехал. На пороге обнял меня:
— Мам, если что, звони. Я приеду.
— Если что, у меня Галина Фёдоровна на первом и Нонна Георгиевна на телефоне. Она меня каждое утро будит. По громкой связи.
В конце июня мне понадобился номер Валерия Николаевича, хозяина квартиры на Тутаева. Хотела предупредить его, что больше не плачу. Номер я искала в нашей с Геной переписке и докрутила её до самого начала.
Июль, восемь лет назад. Мы только сняли квартиру, и я спросила, почему за съём плачу я, если его однушка приносит пятнадцать тысяч. Он ответил:
«Вер, не переживай. Маме сейчас нужнее. Всё честно, я помню. Потом сочтёмся».
Я эту фразу давно забыла. А он, выходит, тогда считал, что помнит.
Я переслала ему это сообщение. Отдельно отправила фотографию страницы из тетрадки: «Итого: 649 918 руб. 50 коп.». И дописала одно слово:
«Сочлись».
Три дня ответа не было. Потом пришло сообщение, но не от Гены, а с незнакомого номера:
«Вера, это Зинаида Павловна. У меня теперь Гена живёт. Он говорит, вы ему за сантехнику должны».
Я прочитала и не ответила. Вечером с того же номера позвонили. Я посмотрела на экран и не взяла трубку. На следующий день позвонили снова, и снова я не взяла.
Пошла в ванную, где «штормовое море», поручень и унитаз правильной высоты. Помыла руки, вытерла нормальным большим полотенцем, поставила чайник.
Потом позвонила Нонне Георгиевне.
— Нонна Георгиевна, вас когда из реабилитации отпускают?
— В четверг, деточка.
— Приезжайте ко мне на чай. Третий этаж, лифта нет, зато перила хорошие.
— А барометр что показывает?
Я выглянула в прихожую.
— «Ясно».
— Ну, раз ясно, приеду, — сказала она. — Только Ирочку возьму, пусть поднимет меня. Она хотела твою ванную хоть раз посмотреть, раз уж не сняли.
Может, сделать ДНК-тест? — предложила свекровь