— Мама, принимай долевого собственника! — Стас вкатил в прихожую чемодан на колёсиках, большой и серебристый, как самолётное крыло. — Прибыл согласно графику!
— Стасик! Сыночек! — Зинаида Павловна заковыляла к нему, забыв про больное колено. — Худой-то какой! Тебя там что, не кормят, в Германии твоей?
— Кормят, мам, только колбасой. Без души.
Вера стояла в дверях кухни с двумя пакетами из «Магнита» и ждала, когда до неё дойдёт очередь. Очередь не дошла. Стас махнул ей через мамино плечо, как коллеге в соседнем окошке:
— О, Верка! Здорово. Ты прям не меняешься.
— Здравствуй, Стас.
— Буженину купила? — шепнула мать, не оборачиваясь. — И халву, я ж говорила, подсолнечную, он с детства любит.
— Купила, мам.
Стас тем временем расстегнул боковой карман чемодана и вытащил аккуратно свёрнутый лист. Развернул, разгладил ладонью и прилепил на дверцу шкафа в маленькой комнате, на кусок скотча, который тоже привёз с собой. На листе был календарь: с первого июля по тридцатое, все клеточки пустые.
— Это что? — спросила Вера.
— Это, сестрёнка, математика. — Стас достал красный маркер и с удовольствием перечеркнул первое число. — У меня одна двенадцатая квартиры. В году триста шестьдесят пять дней, делим на двенадцать, получаем тридцать с хвостиком. Тридцать дней я тут живу законно. Хвостик, десять часов, дарю вам с мамой. Я не жадный.
Одна двенадцатая была у Стаса уже лет десять. Квартира досталась от бабушки, маминой мамы. После её смерти мать вступила в наследство одна, а потом подарила сыну у нотариуса этот кусочек: «Чтоб у мальчика на родине хоть что-то своё было». Почему двенадцатую, а не половину, никто тогда не спрашивал. Вера решила, что мать хотела и сыну угодить, и себе квартиру оставить.
— Ой, математик, — расцвела мать. — Он у меня всегда математик был, Вер, помнишь? Его учительница хвалила.
— Помню, мам. Особенно хорошо у него с делением.
Стас хохотнул, не поняв или сделав вид, что не понял, и пошёл мыть руки. Вера разобрала пакеты. Буженину выложила на тарелку, халву в вазочку, ту самую, хрустальную, с отбитым краешком, которую доставали только для Стаса.
Июль прошёл как всегда.
Стас спал до двенадцати, потом пил кофе на балконе и смотрел на Волгу. Говорил, что дома, в Германии, такой реки нет, а Рейн «как канава промышленная». По вечерам ходил к одноклассникам, к Витьке Гусеву, к Мишке Лапину, возвращался за полночь и громко шептал в прихожей:
— Мам, ты спишь? Мам, я тихонечко.
Мать не спала. Она до двух ночи ждала его на кухне, как в девяностые, и грела котлеты.
Вера приходила после работы. Мыла полы, потому что матери с коленом не нагнуться. Таскала сумки из аптеки. В субботу отвезла мать в поликлинику, на окулиста, а Стас в это время ездил с Витькой на рыбалку в Решму.
— Опять долевик приехал? — спросил дома Толя, когда Вера в третий раз за неделю вернулась в десятом часу. — Он хоть кран в ванной у матери глянул? Ты ж говорила, капает.
— Толь, он в отпуске. У него одна двенадцатая. А кран стоит в остальных одиннадцати.
— Понятно. — Толя сложил газету. — Значит, кран мой. В воскресенье схожу.
Тридцатого июля Стас перечеркнул последнюю клеточку, снял календарь со шкафа, свернул и убрал обратно в чемодан.
— Сохраню. На следующий год распечатывать не придётся, экология, — подмигнул он. — Мам, не плачь. Верка, береги мамульку. Ты ж рядом, тебе раз плюнуть.
«Раз плюнуть» Вера потом вспоминала часто.
В августе мать позвонила утром, в половине восьмого, когда Вера уже красила глаза перед работой.
— Вер, мне нужен полис, а я его найти не могу. Зайди, поищи в серванте. И да, я там тебе расписала кое-что, на холодильнике висит, ознакомься.
На холодильнике под магнитом с видом Плёса висел тетрадный листок, исписанный крупным материнским почерком, с нажимом, которым когда-то подписывали сменные ведомости на фабрике: «Понедельник — аптека. Среда — полы, ванная. Пятница — рынок (творог только у Нади, у остальных кислый). Суббота — помыть голову (мне). Воскресенье — по обстоятельствам».
Вера долго смотрела на эту бумажку. «По обстоятельствам» было обведено.
Полис в серванте не нашёлся. Нашлась синяя папка с завязками, а в ней договор дарения, удостоверенный нотариусом, и выписка из ЕГРН. Двухлетней давности. «Даритель Зотова Зинаида Павловна безвозмездно передаёт в собственность одаряемому Зотову Станиславу Андреевичу одиннадцать двенадцатых долей в праве общей долевой собственности на квартиру…»
Вера села на стул, на котором сидела ещё бабушка, и почему-то первым делом подумала: а ведь в июле он перечёркивал клеточки уже как хозяин всей квартиры. Свои законные тридцать дней. В квартире, которая вся была его.
— Мам, — сказала она, когда мать вышла из комнаты, держась за косяк. — Это что?
— Ну что ты в бумаги-то полезла? — без тени смущения ответила Зинаида Павловна. — Я тебя полис просила найти. А это… ну, подарила. Имею право. Моё было.
— Я не спорю, что имеешь. Я спрашиваю, почему я узнаю через два года, из серванта.
— А что тебе говорить? У тебя своя квартира есть, вы с Толей заработали. А Стасику там, в чужой стране, тяжело. Пусть у мальчика на родине будет своё. Чтоб было куда вернуться.
— Мальчику сорок девять лет, мам.
— Для матери он всегда мальчик! — Зинаида Павловна поджала губы. — А ты дочь. Ты рядом. За матерью ходить — твой долг, так испокон веку было. Я же список тебе написала, чтоб не путалась, по-человечески.
Вечером Вера не поехала домой. Шла пешком вдоль Волги, по бульвару, и думала, что этот почерк, с нажимом, она знает с детства.
Был ещё один список. Тоже на холодильнике, только на старом, на «ЗиЛе» с ручкой-рычагом. «Вера: посуда, полы в коридоре, бельё снять, хлеб купить. Проверить у Стасика уроки». Стасику было семь, Вере одиннадцать. Про Стасика в списке значилось одно: «Стасик — отдыхать, у него слабое горло».
Горло у Стасика было слабое лет до двадцати.
Ещё была халва. Мать покупала её на рынке, большим куском в промасленной бумаге, и прятала в верхний шкафчик.
— Это Стасику, у него гемоглобин низкий, врач сказал.
Вере доставались крошки со дна бумажки, мать их стряхивала ей в ладонь: «На, сладкоежка». Вера облизывала ладонь и была счастлива. Ей было десять, и она ещё не умела считать, кому сколько.
Считать она научилась в шестнадцать.
Летом восемьдесят восьмого она весь июль и половину августа полола морковь и свёклу в совхозе «Луговой»: в пять утра на автобус, в шесть вечера обратно, спина колом. Копила на шиповки для ориентирования, настоящие, импортные. В сентябре были областные соревнования, и тренер Пётр Ильич сказал, что у неё есть шанс выполнить кандидата в мастера. Заработала семьдесят восемь рублей, огромные деньги. Принесла домой и отдала матери на хранение, потому что так было принято.
В сентябре Стасу купили бас-гитару. Чешскую, красную, блестящую, как пожарная машина.
— Мам, а мои деньги?
— Ну Вера, ну что ты как чужая. Деньги в семье общие. У Стасика талант, его в школьный ансамбль взяли, а ты и в старых пробежишь, ты быстрая.
Она и пробежала, в старых кедах. Заняла второе место и выполнила норматив. Медаль принесла домой, мать посмотрела и сказала: «Положи на тумбочку, не греми, Стасик спит, у него завтра репетиция». Медаль потом куда-то делась при переезде. Гитара висела в маленькой комнате до сих пор, и Стас за свои тридцать дней в году ни разу её не снимал.
Вера остановилась у парапета. Пётр Ильич когда-то говорил: «Зотова, главное в нашем деле — не беги за тем, кто впереди. Он может бежать не на твой пункт».
— Римма Марковна, у вас племянник ведь юрист?
— Аркаша? Юрист. Беспринципный, как все юристы, но толковый. А что, Верочка, будем кого-то судить? — Римма Марковна подняла глаза от весов. — Я бы с удовольствием. Хоть того мужчину, что вчера сдавал «золотую» цепочку из Турции.
Аркадий пришёл в обеденный перерыв, выпил чаю из ломбардной кружки, полистал фотографии документов в Верином телефоне и спокойно сказал:
— Дарение оспорить не получится: мама в здравом уме, договор нотариальный. Содержать нетрудоспособного и нуждающегося родителя по закону обязаны все трудоспособные дети, брат в Германии тоже, хоть взыскивать с него и долго. А вот права пожизненного проживания мамы в договоре не прописано. Я бы на её месте об этом задумался.
Доел пряник и ушёл.
— Ну? — спросила Римма Марковна. — Что будем делать?
— Судиться не будем, — сказала Вера. — Будем делить по справедливости.
В среду Вера пришла к матери, как значилось в списке. Только полы мыть не стала, а села на кухне и положила перед собой листок с холодильника.
— Ты что расселась? — удивилась Зинаида Павловна. — Ванная сама себя не помоет.
— Мам, давай поговорим.
— О чём ещё? Опять про бумаги? Я тебе всё сказала.
— Ты сказала, что квартира Стаса. А забота моя.
— Ну да. А что такого? Он далеко, он не может. Он там работает, между прочим, как вол, инженером в концерне, ответственная должность. А ты что? — Мать махнула рукой, и в этом жесте было всё, что Вера слышала с детства. — Ты в своей скупке сидишь, чужие колечки нюхаешь. Муж слесарь. Дочка в Ярославле в каком-то салоне ногти красит. Ну какая у тебя жизнь, Вера? Обыкновенная. А Стасик в Европе выбился, человеком стал. Я им горжусь. Мне перед соседями есть что сказать.
Вера дослушала спокойно. Удивительно спокойно, сама удивилась. Как будто ей рассказывали про чужую женщину, сидящую в скупке.
— Ломбард, мам. Не скупка. Двадцать два года, без единой недостачи. Толя у меня наладчик шестого разряда, его на заводе сорок человек по имени-отчеству зовут. А Даша не ногти красит, у неё свой кабинет и запись на месяц вперёд. И внук у тебя, Мишка, если помнишь, в шахматах второй разряд получил. Ты его на день рождения так и не поздравила.
— Я забыла! У меня давление!
— Я знаю. Я тебе таблетки от давления приношу по понедельникам. По списку.
Мать отвернулась к окну.
— Мам, я не скандалить пришла. Я тебе справедливость предлагаю. Ты ж у нас любишь, чтоб всё по порядку, по графику, как на фабрике. Давай по порядку. Квартира Стасу — значит, и забота Стасу. Кому получать, тому и ухаживать. Перешли ему этот список. Он аккуратный, он календари распечатывает, ему понравится.
Зинаида Павловна медленно повернулась. Лицо у неё пошло красными пятнами.
— Ты… Ты что сейчас сказала? Ты мать бросаешь?!
— Не бросаю. Я от списка отказываюсь.
— Это одно и то же!
— Нет, мам. Совсем не одно.
— Ах так. — Мать схватила со стола телефон, большой, с крупными кнопками, Стас подарил в позапрошлом году. — Ах так! Сейчас я Стасику позвоню. Пусть он тебе скажет. Пусть послушает, что сестра родная про мать говорит!
Стас ответил не сразу, с пятого гудка. Мать нажала громкую связь и положила телефон на стол, чтобы Вера всё слышала. В трубке гудело, что-то противно пищало, как машина, которая сдаёт задом, и мужской голос кричал по-немецки.
— Мам, я на смене, быстро давай. У меня тут фура под разгрузку.
— Стасик, а что у тебя там пищит?
— Погрузчик пищит, мам, я ж на нём сижу. Что случилось?
— Какой погрузчик? — растерялась мать. — Ты же… инженер.
— Мам, погрузчик тоже техника. Сложная, между прочим. Что случилось-то, говори уже, мне бригадир сейчас голову оторвёт.
Мать на секунду замолчала. Потом собралась, как перед выходом хора, набрала воздуха:
— Вера от меня отказывается! Говорит, квартира твоя, вот ты за мной и ходи!
— Вер, ты там, что ли? Ты чего? — Голос у Стаса стал недовольным. — Ну я ж не могу, ну ты как маленькая. Мам, не кипятись, не надо. Скоро всё решим. Витька Гусев квартиру берёт, за два восемьсот, я с ним в июле договорился, он сыну покупает. А тебе под Решмой пансионат хороший найдём, там сосны, питание пятиразовое, я узнавал. Тебе там лучше будет, честно. И Верке полегче. Всё, мам, меня зовут, целую!
Телефон замолчал.
В кухне стало так тихо, что Вера услышала, как в ванной снова капает кран. А ведь Толя его в июле чинил.
— Какой пансионат? — тихо спросила мать у телефона. — Какие сосны?
Вера ничего не ответила. Встала, налила в стакан воды из графина и поставила перед матерью. Зинаида Павловна выпила, и стакан стучал о зубы.
— Он же говорил, инженер, — сказала она. — Двадцать лет говорил. Я же всем говорила. Галине Петровне. В поликлинике. Я же гордилась.
— Мам, неважно, кем он работает. Работа честная, тяжёлая. Может, стеснялся.
— Стеснялся… А продать меня вместе с квартирой Витьке Гусеву — не стеснялся.
Вера посидела ещё минуту. Потом аккуратно положила тетрадный листок в центр стола, разгладила.
— Мам, послушай меня внимательно, я один раз скажу. Я буду к тебе приходить. Но не по средам. Не по пятницам за творогом у Нади. И не потому, что это мой долг. Долг, мам, у того, кто получил. А я буду приходить, когда сама захочу. Если захочу. Потому что я так решу, а не потому, что на холодильнике написано.
— А если ты не захочешь?
— Значит, не захочу. А соцработника я тебе через соцзащиту оформлю, будет ходить два раза в неделю. Я узнавала: с твоей пенсией бесплатно не положено, но по тарифу выходит несколько тысяч в месяц. Потянешь.
Она надела куртку и ушла. В подъезде постояла у почтовых ящиков, держась за перила. Ноги были ватные, как после финиша.
Мать позвонила через два дня, в субботу утром. Голос у неё был такой, что Вера сначала не узнала.
— Ве-ру-шка, — пропела Зинаида Павловна. Именно пропела, поставленным хоровым голосом, с правильным дыханием, на три ноты. — Солнышко моё. Ты спишь ещё?
— Не сплю, мам. Что случилось?
— Ничего не случилось! Что, мать не может дочке просто так позвонить? Я тут пирожков напекла. С капустой. Ты же любишь с капустой.
С капустой любил Стас. Вера любила с луком и яйцом, но об этом за пятьдесят три года никто не спрашивал.
— Мам, тебе же нельзя у плиты подолгу стоять, колено.
— Ради дочки можно! Приходи, Верунчик. Ты ж у меня одна дочка. Ты ж у меня золотая.
Вера положила трубку и поехала на работу. По субботам ломбард работал до трёх.
— Ну? — спросила Римма Марковна, глядя поверх очков. — Судя по лицу, звонила мама.
— Мама.
— И как?
Вера взяла из лотка кольцо, которое утром оставил мужчина в спортивном костюме, и положила его под лупу. Царапнула иголкой внутренний ободок.
— Позолота, Римма Марковна. Снаружи блестит, а внутри латунь.
— Я про маму спросила.
— Я про маму и ответила.
Римма Марковна вздохнула, сняла очки и протёрла их бархоткой.
— Знаешь, Верочка, я сорок пять лет в ювелирке. И скажу тебе одну вещь. Когда человек вдруг становится золотым, это не значит, что он поменял пробу. Это значит, что его покрыли сверху. Потому что ему что-то от тебя надо.
— Знаю. Ей надо, чтобы я была. На всякий случай. Раз Стас её в пансионат отправить хочет.
— А ты что?
— А я пирожки с капустой не люблю.
Мать звонила ещё неделю. Каждый день, ласково. Предлагала забрать сервиз «Мадонна»: «Всё равно Стасу не нужен, а тебе на память». Обещала отдать бабушкину шкатулку. В четверг спросила, не надо ли Дашеньке денег, и это было так странно, что Вера даже засмеялась в трубку.
— Мам, ничего не надо. Ни сервиз, ни шкатулку. И ласки по графику тоже не надо, правда.
— Да что ж ты за человек такой! — сорвалась Зинаида Павловна, и голос сразу стал прежним, с фабричным нажимом. — К тебе со всей душой, а ты!
И осеклась. Сама услышала.
— Вот, мам, — тихо сказала Вера. — Вот это ты настоящая. С этой мне проще.
Осень, зима, весна.
Вера оформила матери соцработника, бойкую девушку Олесю, которая ходила по вторникам и пятницам и называла Зинаиду Павловну «бабуль». Зинаида Павловна сначала обижалась, потом привыкла.
Вера заходила иногда, не каждую неделю. На Новый год пришла с Толей: посидели час, Толя опять подкрутил кран. А в марте мать упала в ванной и позвонила не Стасу, а ей. Тогда Вера приехала на такси за десять минут, хотя была суббота, у Толи день рождения и полный стол гостей. Дежурный травматолог оказался спокойным пожилым мужчиной:
— Перелома нет, ушиб сильный. Неделю полежать, мазь, а поручень в ванную поставьте обязательно.
Поручень ставил Толя.
Стас теперь разговаривал с матерью каждый день. Точнее, это мать звонила ему. Вера знала об этом от соседки, тёти Гали Мухиной, которая знала всё и про всех.
— Верочка, она ж его теперь пилит, страшное дело! — сообщила тётя Галя, поймав Веру у подъезда. — Я через стенку слышу. «Стасик, у меня кран». «Стасик, квитанция за капремонт пришла, ты собственник, ты и плати». «Стасик, мне сиделку надо, присылай деньги». Он ей: мам, я сам в долгах. А она: а квартиру ты брать не стеснялся! А Гусеву она прямо в лицо сказала, при мне, в магазине: «Не продаётся, Витя. Я тут прописана, тут живу и помирать тут буду, а ты своему сыну в другом месте ищи».
— И что Гусев?
— Сказал «понял, Зинаида Павловна» и бочком-бочком к кассе. Да кто ж купит квартиру с прописанной бабкой, которая выезжать не собирается? Это ж через суд выселять, позор на весь город.
Вера улыбнулась. Мать, при всех своих недостатках, сдаваться не умела.
В июле Стас приехал опять. Вера узнала об этом не от матери, а опять же от тёти Гали.
— Вера, приехал! С чемоданом своим, с серебристым. Только лицо у него не как в прошлый год. Какое-то серое.
Вера не пошла. Ни первого числа, ни второго, ни третьего. Работала, ездила с Толей на дачу к его брату. Мишку Даша привезла к ним на каникулы, и вечерами Вера пекла пироги с луком и яйцом, для своих.
А в воскресенье, двенадцатого, проснулась рано, полежала и поняла, что хочет к матери. Не надо, не должна, а именно хочет. Просто увидеть.
По дороге зашла на рынок. Долго стояла у прилавка со сладостями.
— Мне халвы, пожалуйста. Подсолнечной. Граммов двести, не больше.
— Двести? — удивилась продавщица. — Это ж на один зуб.
— Как раз на один.
Дверь открыла мать, в старом халате, причёсанная кое-как. Посмотрела на Веру долго, будто сверяла с фотографией.
— Проходи. Его нету, он с утра к Лапину ушёл.
В квартире было непривычно. Вера не сразу поняла, в чём дело, а потом увидела: на дверце шкафа в маленькой комнате висел календарь, красным перечёркнуты первые одиннадцать дней. Гитары на стене не было, на обоях остался светлый прямоугольник. А на холодильнике, под тем самым магнитом с видом Плёса, висел листок с материнским почерком, с нажимом: «Стасик: понедельник — аптека. Среда — полы, ванная. Пятница — рынок (творог только у Нади)».
— Мам, это что?
— Это справедливость, — сухо сказала Зинаида Павловна и села на табуретку. — Ты ж сама говорила. Кому квартира, тому и забота. Я и написала. Ему.
— И как?
— Три дня продержался. — Мать неожиданно хмыкнула. — В понедельник сходил в аптеку, перепутал всё, купил мне таблетки от кашля вместо давления. В среду полы помыл, половину. Сказал: «Мам, я в отпуске, я сюда отдыхать приезжаю». А я ему: «Сынок, у меня тридцати дней отпуска в году не бывает. И у Веры не было». Он хлопнул дверью и ушёл. Вчера пришёл в два ночи. А я не ждала. Легла и спала.
Она помолчала.
— Впервые за сорок лет легла и спала, Вера. Представляешь?
Вера достала из сумки маленький свёрток в бумаге и положила на стол.
— Это что? — Мать развернула. Посмотрела на халву. На Веру. Снова на халву.
— Это тебе, мам.
— Мне?
— Тебе. Ты ж её всю жизнь покупала. А ела?
Зинаида Павловна потянулась было к серванту за хрустальной вазочкой, потом махнула рукой и взяла кусочек прямо из бумаги, двумя пальцами. Положила в рот. Жевала медленно, сосредоточенно, как будто вспоминала что-то очень давнее.
— Я её с детства люблю, — сказала она глухо. — Мне бабушка твоя на Новый год покупала, по сто грамм. Отец у нас рано умер, жили на одну мамину зарплату, не до сладкого было. Потом фабрика, общежитие. Потом Стасик родился. Гемоглобин. Ну я и… А сама не ела. Думала, мне не надо, я взрослая.
Она отломила ещё кусок, а потом вдруг стряхнула крошки с бумажки себе в ладонь. Посмотрела на ладонь и протянула её Вере.
— На, сладкоежка.
Вера смотрела на эту сухую ладонь в пигментных пятнах, на крошки халвы и не могла пошевелиться. Потом наклонилась и взяла крошки губами. Как в десять лет.
Мать отвернулась к окну. Плечи у неё мелко дрожали.
Вера ничего не стала говорить. Помыла две чашки, заварила чай, они попили молча, и через полчаса она ушла. Мать проводила её до двери и сказала только:
— Приходи. Ну, когда захочешь.
— Приду, мам.
Стас появился в ломбарде через два дня, во вторник, в одиннадцать утра. Вера сначала увидела его через стекло: он трижды прошёл мимо двери туда и обратно, как будто изучал вывеску. Потом всё-таки зашёл, огляделся и встал в очередь за бабушкой с телевизором.
Бабушку Вера обслуживала долго, нарочно. Потом подняла глаза.
— Слушаю вас.
— Вер, — сказал Стас. — Ну хватит. Это я.
— Вижу, что ты. Что у тебя?
Он полез в карман джинсов и положил в лоток кольцо. Мамино. Вера его знала с детства: широкое, жёлтое, с камушком. Мать надевала его на Девятое мая и на юбилеи.
— Она сама мне его дала, — быстро сказал Стас. — В позапрошлом году ещё. Сказала: на чёрный день. Ну вот… Он, похоже, наступил.
Вера взяла кольцо. Положила на весы. Взяла лупу, посмотрела на клеймо, потом на камень, повертела его под лампой.
— Пятьсот восемьдесят пятая проба. Три и четыре десятых грамма. Камень — фианит. Под залог дадим тысяч двадцать с небольшим.
— Как фианит? Мама говорила, бриллиант. И всего двадцать? Это ж там двести евро, на неделю.
— Мама много чего говорила, Стас. Про тебя, например, говорила, что ты инженер.
Стас дёрнулся, как от удара. Потом вдруг засмеялся, коротко и некрасиво, и уткнулся лбом в стекло окошка.
— Ну да. Ну да.
Римма Марковна за соседним столом сделала вид, что очень занята часами.
— Вер, меня сократили, — сказал Стас в стекло. — В марте ещё. Склад автоматизировали, теперь там роботы ездят. С тех пор перебиваюсь через агентство, то там, то тут. С Мартиной мы год как разошлись, со съёмной меня в мае попросили. Агентство обещало место в общежитии, но только с сентября. Я сюда не долю проживать приехал. Мне там до сентября жить негде, понимаешь? Я тридцать дней тут, потому что больше некуда. А мать мне список повесила.
— Знаю. Видела.
— И что мне делать?
— А я откуда знаю, Стас? Я товаровед. Я оцениваю, а не советую.
— Ну оцени тогда, — устало сказал он. — Меня. Сколько дашь?
Вера долго смотрела на брата через стекло. На серое небритое лицо, на руки в мелких ссадинах, как у Толи после смены. Он никогда раньше не приходил к ней. Ни разу за сорок девять лет. Это к нему приходили: мать с котлетами, Вера с бужениной.
Она подвинула кольцо обратно в лотке.
— Кольцо забери. Отдашь маме. Скажешь, что на чёрный день не пригодилось.
— А как же… Обратный билет у меня есть, на тридцатое, через Стамбул. А там-то что?
— А на «там» я тебе одолжу. Сама, не из кассы. Переведу на твою сбербанковскую карту, она ведь у тебя ещё жива? Под расписку, как всем, с датой возврата. Мне, Стас, денег не жалко. Мне жалко, что ты почти сорок лет думал, что они общие.
— Это ты про что?
— Про семьдесят восемь рублей. Потом расскажу. Я в шесть заканчиваю.
В шесть они сидели на лавочке на Волжском бульваре. Стас курил, хотя матери говорил, что бросил ещё в Германии.
— Гитару я продал, — сказал он. — На «Авито». За восемь тысяч, парнишке из Заволжска. Он аж прыгал от счастья.
— Гитару, — повторила Вера.
И рассказала. Про совхоз «Луговой». Про свёклу и автобус в пять утра. Про шиповки и про областные в старых кедах. Про медаль, которую положили на тумбочку, чтоб не гремела.
Стас слушал и не перебивал. Сигарета догорела у него в пальцах до фильтра.
— Я не знал, — сказал он наконец. — Честно, Вер. Я думал, мать с зарплаты купила. Мне двенадцать было, мне ж никто ничего не говорил.
— Тебе и не надо было знать. Тебе халву давали.
— Халву… — Он помотал головой. — Слушай, а ведь я её не люблю. Халву эту. Никогда не любил, у меня от неё зубы сводит. Я ел, потому что мама так радовалась, когда я ем.
Вера посмотрела на него и вдруг расхохоталась так, что на соседней лавочке обернулась женщина с коляской. Стас сначала не понял, потом тоже засмеялся. Так они и сидели, два немолодых человека на кинешемском бульваре, и смеялись над сорока годами подсолнечной халвы, которую никто из них толком не съел.
— Ох, Стас, — выдохнула Вера, вытирая глаза. — Ну ты и математик.
— Да какой я математик. — Он махнул рукой. — Одна двенадцатая. Я ж думал, это остроумно. Думал, вы там смеётесь, какой у вас брат прикольный. Порядок, календарик, всё по-немецки. А вы, оказывается…
— А мы, оказывается, полы мыли.
Помолчали. С реки потянуло прохладой.
— Вер, — сказал он, не глядя на неё. — А можно я к вам зайду? К тебе, к Толе. Не на тридцать дней, ты не думай. Просто на вечер. Я твоего Толю, кажется, и в лицо не помню.
— Он тебя помнит. Он у мамы кран чинил, пока ты на рыбалке был.
— Ну вот. Тем более. Надо ж человеку спасибо сказать.
Вера встала, отряхнула юбку.
— Приходи в субботу к шести. Мишка у нас на каникулах, познакомишься с племянником. Только предупреждаю: пироги у нас с луком и яйцом. С капустой не будет.
— А я с луком и люблю, — сказал Стас. — Мне всю жизнь с капустой пекли, а я с луком люблю.
Вера посмотрела на него внимательно, как смотрела в лупу на клеймо, без иллюзий и без злости.
— Ну тогда приходи.
В субботу он пришёл ровно в шесть, по-немецки. С бутылкой вина, с коробкой конфет для Мишки и с отвёрткой в кармане куртки.
— Толь, — сказал он с порога, протягивая руку. — Говорят, у вас тоже кран течёт?
Толя посмотрел на отвёртку, потом на Веру, потом снова на Стаса.
— Течёт, — сказал он. — Пошли. Покажу, как его по-людски делать. А то у вас там, в Германии, небось и краны роботы чинят.
Вера осталась на кухне. Слушала, как в ванной двое мужчин бубнят про прокладки и про то, что «вот тут резьба сорвана, видишь?». Пироги остывали на доске под полотенцем.
Календарь Стас в тот год так и не дочеркнул. Мать потом рассказала, что в середине месяца он снял его со шкафа, скомкал и выбросил в мусорное ведро. А на холодильник, рядом с её списком, приклеил свой листок, написанный кривым почерком, без всякого нажима: «Понедельник — аптека (давление!!! не кашель)».
— Пишет как курица лапой, — пожаловалась Зинаида Павловна по телефону. — Но в аптеку ходит.
— Ну вот видишь, мам.
— Вижу, — сказала мать и помолчала. — Вер. Ты в воскресенье придёшь?
Вера посмотрела в окно. Во дворе Толя показывал Мишке, как подкачивать велосипедное колесо.
— Не знаю, мам. Если захочу.
— Ну… захоти, — тихо попросила Зинаида Павловна. Не пропела, а просто сказала. И фальши в этом голосе Вера не услышала.
Что любит холодец: чтобы всегда застыл и был прозрачным как слеза: 4 хитрости приготовления вкусного холодца