— Надя, ты колбасу купила? Докторскую, как положено, не эту вашу ветчину непонятную!
Голос свекрови шёл из телефона, который лежал на холодильнике, на громкой связи. Надежда как раз сливала кипяток с говяжьего языка, вокруг стоял пар, и ответила она не сразу.
— Купила, Галина Петровна.
Она не купила. Колбасу в оливье Надежда не клала уже лет двадцать, с того года, когда впервые попробовала запечь овощи в фольге, а не варить. Картошка тогда получилась плотная, сладковатая, совсем не разваливалась. Но раз в год, тридцать первого декабря, в восемь утра свекровь задавала этот вопрос, и раз в год Надежда отвечала «купила». Так было проще.
— И горошек бери мозговой, в стеклянной банке, в жестянке он жёсткий. Я в восемь буду. Тамара с Борей к девяти, Димка свою новую девицу приведёт, посмотрим, что за девица. И Валентин Сергеевич со мной придёт.
— Кто?
— Знакомый мой. По скандинавской ходьбе. Порядочный человек, вдовец. Не начинай.
Надежда и не думала начинать. Она убавила звук, хотя свекровь ещё что-то говорила про скатерть, и открыла толстую клетчатую тетрадь. На обложке маркером было написано «НГ». Внутри, начиная с 2002 года, по годам: меню, кто сколько съел, что осталось, чего в следующий раз сделать меньше. Двадцать восемь лет в лаборатории ивановского хлебозавода даром не проходят. Если ты весь день взвешиваешь пробы клейковины до сотых долей грамма, дома руки сами тянутся к весам.
Весы на кухне у неё стояли лабораторные, точные до грамма. Их на пятидесятилетие подарили девчонки со смены: списанные, но рабочие. Слава тогда смеялся:
— Ты что, золото дома взвешивать будешь?
— Майонез, — сказала она.
Майонез Надежда делала сама: желток, горчица, масло тоненькой струйкой, лимон. В тетради было записано: «2003 г. — антоновка, одно яблоко на кило. Галина П. сказала “что-то кисленькое, но ничего”. Съели всё».
Первые три года после свадьбы они со Славой жили у свекрови в двушке, и Новый год, само собой, был там. В 2001-м продали бабушкин дом в Кинешме, добавили отложенное и купили свою квартиру. С тех пор праздник переехал к ним. Галина Петровна тогда сказала: «Ну, у вас просторнее, я буду приезжать». И приезжала.
Слава вышел на кухню в половине девятого, в майке и с таким лицом, будто ночью разгружал вагоны.
— О, язык! — он тут же потянулся к доске.
— Руки.
— Надюш, ну кусочек.
— Кусочек — это восемьдесят граммов. Это минус одна порция оливье. Димкина девица останется без салата, и Галина Петровна скажет, что я жадная.
— Мама так не скажет.
Надежда посмотрела на мужа поверх очков. Слава хороший, это она понимала все двадцать шесть лет брака. Не пьёт, не гуляет, зарплату приносит, на даче всё делает сам. Инженер водоканала, по звуку в трубе может сказать, где течёт. Только у себя дома он, похоже, ни одной трубы не слышал.
— Слав, ты помнишь, где у нас большое блюдо? Овальное?
— Ну… в шкафу?
— В каком?
— В кухонном.
— У нас на кухне четыре шкафа.
— Надь, ну что ты меня с утра экзаменуешь? Ты же знаешь, где оно.
Вот и весь ответ. Она знала. Знала, где блюдо, где запасные свечки, где мамина форма для холодца, где ключ от антресоли и где лежат Славины таблетки от изжоги, которые обязательно понадобятся второго января. В юности Надя занималась спортивным ориентированием, бегала с компасом по заволжским лесам под Кинешмой, был второй разряд. Тренер говорил: «Голубева, ты местность не читаешь, ты её помнишь». Помнить она так и не разучилась.
— Слав, сходи за хлебом. Бородинский и батон.
— Сейчас, только кофе.
Кофе он пил сорок минут: читал новости и рассказывал ей, что в Японии робот научился жарить яичницу.
— Представляешь, Надь? Скоро вообще ничего делать не надо будет!
— Представляю, — сказала Надежда и пошла снимать с плиты холодец.
За хлебом она в обед сбегала сама.
Дочь Катя позвонила около трёх, поздравила заранее: они с мужем встречали Новый год у его родителей в Ярославле.
— Мам, ты там опять одна всё режешь?
— А кто ещё.
— Папу запряги.
— Папа занят. Он читает про роботов.
К шести вечера стол был почти готов. Застыл холодец в маминой эмалированной форме с отбитым краем, этой формой мама пользовалась ещё в Кинешме. В холодильнике лежала фаршированная щука, завёрнутая в пергамент. Щуку Надя делала по бабушкиному рецепту: кожу снимаешь чулком, не порвав, в фарш идёт свёкла, а режешь потом только поперёк, толстыми кругляшами, иначе всё развалится. Бабушка Аграфена Ивановна говорила: «Щука ножа не прощает». Ещё были паштет, свои маринованные грибы, пирожки с капустой и, конечно, оливье. Шесть килограммов, Надя взвесила.
В половине восьмого, на полчаса раньше, позвонили в дверь.
Галина Петровна тридцать лет заведовала детским садом и до сих пор входила в любую дверь так, будто пришла с проверкой: сначала сняла дублёнку, потом обвела взглядом прихожую и только после этого поздоровалась. Под мышкой у неё был свёрток в полотенце.
— Ну, показывай, что у тебя тут.
Из полотенца появилась салатница. Хрустальная, чешская, тяжеленная, с гранями, которые под люстрой пускали радугу по стенам. Её подарили Галине Петровне родители выпускников в восемьдесят третьем году. Двадцать три года подряд эта салатница приезжала к ним тридцать первого декабря и второго января уезжала обратно, вымытая Надей до скрипа.
— Перекладывай, — свекровь поставила салатницу на стол. — И фартук надень, ты что в одной кофте? Заляпаешься.
Фартук висел на крючке у двери. Розовый, с подсолнухами и надписью через всю грудь: «ХОЗЯЮШКА». Свекровь подарила его на их первый общий Новый год, ещё в своей двушке. Надя тогда чуть не расплакалась: её приняли, она теперь своя. Обычно она носила свой фартук, серый, льняной, а «Хозяюшку» надевала раз в год, тридцать первого. Иначе Галина Петровна сразу спрашивала: «А где мой подарок? Не понравился?»
За спиной свекрови стоял высокий седой мужчина в пиджаке, с тортом в руках, и смущённо переминался в прихожей.
— Валентин Сергеевич, — представился он. — Простите, что раньше времени. Галина Петровна сказала, надо помочь.
— Помочь накрыть, — поправила свекровь. — Я же хозяйка этого праздника, сколько лет уже.
Надя переложила оливье в хрусталь. В салатнице он и правда выглядел торжественнее, этого у неё было не отнять.
Ровно в девять собрались все. Пришла тётя Тамара, сестра свекрови, в люрексе. Пришёл её муж, дядя Боря, с баяном, на котором не играл с девяносто восьмого года, но носил его «на всякий случай». Их внук Димка, тридцатилетний программист, держал за руку худенькую девушку с короткой стрижкой.
— Это Лиза, — сказал Димка. — Она кондитер.
— Технолог, — тихо поправила Лиза. — Я в кейтеринге работаю. Здравствуйте.
Галина Петровна осмотрела Лизу так же, как когда-то осматривала новеньких воспитательниц, и вынесла вердикт:
— Худая. Ничего, у нас откормим. Садитесь, садитесь все! Надя, неси пирожки!
Надя принесла пирожки.
— Надя, хлеб!
Принесла хлеб.
— Надя, а что у тебя рюмки разные? У Валентина Сергеевича с ободком, а у Бори без. Поменяй.
Поменяла. Сама Надя сидела, вернее как бы сидела, на табуретке у самой двери на кухню. Это место было её все двадцать три года, «чтобы удобнее бегать». Однажды Слава предложил переставить стол, чтобы она сидела нормально, рядом с ним. Галина Петровна тогда сказала: «А зачем? Ей же так удобнее». Больше он не предлагал.
Дядя Боря поднял первую рюмку за уходящий год, и все потянулись к салатнице.
— М-м-м, — закатила глаза тётя Тамара. — Галочка! Ну это песня! Я сколько ни делаю, у меня не так.
— А как ты хотела, — Галина Петровна поправила причёску. — Рецепт-то мой. Ещё из «Работницы», восемьдесят шестой год. Я тогда вырезку сделала и всю жизнь по ней.
— Галь, а в чём секрет-то? Скажи наконец!
— А секрет в руках, Тамарочка. И в любви. Надюша, конечно, нарезала, спасибо ей, но главное же пропорции.
— Надюша молодец, — кивнул Слава жене через весь стол. — Нарезала хорошо.
Нарезала. Хорошо. Надя улыбнулась ему, как улыбалась всегда, и пошла на кухню, будто бы посмотреть щуку. Щуку смотреть было незачем. Ей просто хотелось минуту постоять одной.
На кухню за ней пришёл Валентин Сергеевич с пустой тарелкой, вроде как за добавкой.
— Простите, — сказал он вполголоса. — Можно вопрос? А там правда колбаса?
— Нет. Язык.
— Вот! — он даже обрадовался. — А я сижу и думаю: что-то не то. Галина Петровна в ноябре угощала меня своим оливье, и там была колбаса. Докторская. И картошка, извините, разваренная. А здесь картошка какая-то…
— Запечённая.
— Запечённая! — повторил он так, будто узнал военную тайну. — А кислинка?
— Антоновка.
Валентин Сергеевич посмотрел на неё долгим, очень внимательным взглядом.
— Я тридцать лет прослужил по тыловой части. Столовые инспектировал. Я разбираюсь, Надежда… простите, как вас по отчеству?
— Викторовна.
— Я разбираюсь, Надежда Викторовна, кто готовит, а кто подписывает.
И ушёл обратно в комнату. С тарелкой, но без добавки.
Было без двадцати одиннадцать, время щуки.
Порядок Надя знала наизусть. Сейчас щука, потом убрать грязные тарелки и расставить чистые, к половине двенадцатого шампанское в ведёрко со льдом, без пяти двенадцать включить обращение президента, на первом ударе курантов загадать желание. А в 00:03 Галина Петровна обязательно спросит: «Надя, а горячее когда?» Горячего Надя не делала уже много лет: после оливье, холодца и щуки до него всё равно никто не доживал. Щуку свекровь упорно называла «закуской» и каждый год вздыхала: «Ну ничего, рыба тоже еда».
Надя вынесла щуку на овальном блюде. Блюдо, кстати, стояло во втором шкафу слева, на нижней полке, за кастрюлей для варенья. Там же, где все двадцать три года.
Тётя Тамара ахнула. Лиза даже привстала.
— Это вы сами? — спросила она. — Целая щука, и кожа целая! Это же очень трудно, у нас в кейтеринге за такое ни один повар не берётся…
— Это моя бабушка так делала, — начала Надя.
— Ой, ну не надо! — перебила свекровь. — Щуку это я её научила делать! Помнишь, Надя, я тебе говорила, что свёклы надо меньше? Вот послушалась свекровь, и получилось!
Ничего такого Надя не помнила. Про свёклу свекровь ей никогда не говорила. Фаршированную рыбу Галина Петровна вообще не ела: каждый год клала себе хвостик «для приличия» и оставляла его на тарелке.
Может быть, на этом бы всё и кончилось. Но Галина Петровна разошлась: шампанское, Валентин Сергеевич рядом, Димкина девушка слушает, открыв рот. Свекровь повернулась к Лизе и заговорила тем доверительным тоном, каким обычно рассказывают анекдоты:
— Вы, Лизочка, не думайте. Надя у нас женщина простая, из Кинешмы. Образования особого нет, лаборантка. Но руки откуда надо растут, этого не отнять. Подай, принеси, нарежь — тут она лучше всех. Не всем же головой работать, правда? Надя, ну что ты встала столбом? Собери грязные тарелки. И Валентину Сергеевичу язычка положи, он мужчина, ему надо.
Ничего не разбилось, никто не закричал. Просто Надя стояла с блюдом в руках, и ей вдруг совсем расхотелось куда-то бежать.
Пауза вышла длинная. Тётя Тамара застыла с вилкой в руке. Дядя Боря поднял глаза от холодца. Слава начал было: «Надь…» — и замолчал.
Надя поставила блюдо со щукой на середину стола, ровно и аккуратно, как ставят пробу на весы. Потом развязала за спиной завязки фартука. Медленно сняла его через голову. Сложила вдвое, потом ещё раз, чтобы сверху оказалась надпись «ХОЗЯЮШКА». Обошла стол и положила фартук рядом с тарелкой свекрови, прямо возле салатницы.
— Галина Петровна, — сказала она спокойно, почти ласково. — Рецепт ваш, щука тоже ваша, праздник ваш, вы сами сказали. Значит, хозяйка вы. Подавайте.
Потом взяла табуретку от двери, отнесла её на кухню и принесла вместо неё нормальный стул со спинкой. Поставила его между Славой и Валентином Сергеевичем. Тот молча отодвинулся, освобождая место. И она села.
Впервые за двадцать три года она села за свой стол, в своей квартире, гостьей.
— Это что такое? — голос Галины Петровны стал тонким. — Это что за демонстрация?
— Никакой демонстрации, — сказала Надя. — Я отдыхаю. Слава, налей мне, пожалуйста, шампанского.
Слава налил. Рука у него дрогнула, и пена полилась на скатерть.
— Я тебя в семью приняла! — Галина Петровна пошла красными пятнами. — Я тебя всему учила! Двадцать с лишним лет езжу к вам на праздники, салатницу свою вожу! И вот она, благодарность! Тамара, ты видишь? Это же неблагодарность!
— Галя, — осторожно сказала тётя Тамара, — может, не надо…
— Надо! Пусть скажет при всех, что я ей плохого сделала!
Надя отпила глоток. Шампанское было холодное, колючее. Давно она не пила его вот так: сидя, не торопясь, без того чтобы оставить бокал на подоконнике и опять бежать на кухню.
— Ничего плохого вы мне не сделали, Галина Петровна, — сказала она. — Давайте просто посчитаем. Я же лаборантка, я люблю считать. Двадцать три Новых года, каждый раз по шесть килограммов оливье. Получается сто тридцать восемь килограммов салата, у меня тетрадка есть, я всё записывала. Рецепт из «Работницы» я помню, вырезку вы мне дали в первый же год. Там были докторская колбаса, варёная картошка и майонез «Провансаль». С две тысячи третьего года я кладу говяжий язык, запекаю овощи, добавляю антоновку и делаю майонез сама. Щуку меня научила делать бабушка Аграфена Ивановна, мне тогда было двенадцать лет. Холодец мамин, вон и форма её.
Она помолчала.
— А ваш вклад, Галина Петровна, — это салатница. Она правда очень красивая. Двадцать три года я мыла её с содой, чтобы блестела. И фартук красивый. Возвращаю.
Стало так тихо, что было слышно, как на кухне гудит холодильник.
— Простая лаборантка, — сказал вдруг Валентин Сергеевич и аккуратно положил себе кусок щуки. — Галя, ты мне в ноябре объясняла, что колбасу в оливье надо резать кубиком в полсантиметра. А тут колбасы нет. И знаешь, тут лучше.
Галина Петровна открыла рот, закрыла его и повернулась к сыну.
— Слава! Ты так и будешь сидеть?
И Слава вскочил, как вскакивал всю жизнь, когда надо было встать между мамой и женой.
— Мам, Надь, ну вы чего, Новый год же! Давайте я! Я сам всё подам, делов-то! Садись, мам. Надюш, сиди, отдыхай. Я сейчас.
Он взял со стола фартук. Секунду смотрел на него. Потом, видимо, решил, что так будет правильнее, и надел. Розовые подсолнухи легли на живот, а «ХОЗЯЮШКА» растянулась так, что буква «Ю» пришлась ровно посередине.
Лиза прыснула и тут же зажала рот ладонью.
— Так, — бодро сказал Слава. — Что у нас? Грязные тарелки.
Он собрал тарелки все сразу, стопкой, вместе с вилками и остатками салата, и понёс на кухню. В дверях стопка накренилась, и сверху со звоном слетела вилка.
— Ничего-ничего! — крикнул он из коридора. — Это к гостям!
— Вилка — к гостье, — поправил дядя Боря. — К гостю — это нож.
— Ну вот! — донеслось из кухни. — Значит, к Наде!
Первой засмеялась тётя Тамара. Неуверенно, оглядываясь на сестру, но засмеялась.
Через минуту с кухни раздалось:
— Надь! А чистые тарелки где?
Надя положила себе пирожок.
— Не знаю, Слав. Я гостья.
— Ну, Надь!
— Слава, ты двадцать три года живёшь в этой квартире, — сказала она, не повышая голоса. — Найди сам.
На кухне долго хлопали дверцы: раз, два, три, четыре. Потом что-то загремело. Судя по звуку, это была кастрюля для варенья: она выпала, когда Слава полез за блюдом. Наконец он вышел с чистыми тарелками. Тарелки были глубокие, суповые. Под оливье.
— Нормально, — сказал он. — Больше влезет.
Валентин Сергеевич кашлянул в кулак, чтобы не засмеяться. Димка уткнулся в телефон, у него тряслись плечи. Галина Петровна сидела с прямой спиной, как на педсовете, и смотрела в одну точку на скатерти.
— Сынок, — сказала она наконец. — Положи Валентину Сергеевичу щуки. Только аккуратно.
— Сейчас, мам!
Слава взял нож. Надя увидела, как он примеривается, и поняла всё за секунду до того, как это случилось. Но промолчала.
Слава разрезал щуку вдоль.
От носа до хвоста, одним движением, как будто вскрывал трубу. Бабушкина щука, которую Надя полдня собирала, тихо развалилась на блюде на две половины, и фарш со свёклой пополз во все стороны.
— Ой, — сказал Слава.
— Щука ножа не прощает, — тихо сказала Надя. — Так бабушка говорила.
— А что, надо было поперёк?
— Поперёк, Слав.
— А чего ты не сказала?
— А ты не спрашивал.
Лиза держаться больше не могла. Она смеялась беззвучно, вытирала глаза салфеткой и шептала Димке: «Прости, прости, я не над ним… ой, не могу». Дядя Боря полез под стол, якобы за упавшей салфеткой, и оттуда доносилось подозрительное хрюканье.
— Ничего, — сказал Валентин Сергеевич и стал накладывать себе ложкой то, что осталось от щуки. — В армии и не такое ели. А вкус-то, вкус! Надежда Викторовна, это же… Лиза, вы попробуйте!
Лиза попробовала. Перестала смеяться. Попробовала ещё раз.
— Надежда Викторовна, — сказала она совсем другим, деловым голосом. — Вы на заказ делаете? Клиенты у нас постоянно просят русскую классику, только чтобы не столовая. Фаршированную рыбу никто делать не берётся. Мы бы платили, честно. Я могу вас с шефом познакомить.
— Я же на хлебозаводе работаю, — растерялась Надя.
— Посменно? — Лиза уже доставала телефон. — Давайте номер. Я позвоню в январе, после праздников. Честное слово, позвоню.
Галина Петровна покосилась на них, но промолчала.
Без пяти двенадцать Слава вспомнил про шампанское.
— Ведёрко со льдом! — закричал он и убежал.
Лёд лежал в морозилке, в формочках. Это знала Надя, а Слава не знал. Он вернулся с ведёрком, в котором лежали две пачки пельменей и пакет замороженной клюквы.
— Больше ничего холодного не было, — объяснил он. — Шампанскому же всё равно, обо что охлаждаться.
Тут тётя Тамара захохотала в голос, держась за бока и уже ни на кого не оглядываясь:
— Галь! Галь, ты посмотри на него! Весь в отца! Помнишь, Коля твой, царство ему небесное, на нашу свадьбу торт вёз и в лифте на него сел?
И случилось то, чего Надя никак не ждала. Галина Петровна, которая весь последний час просидела каменная, вдруг дёрнула уголком рта. Потом ещё раз. А потом совсем по-девчоночьи фыркнула в кулак.
— На «Наполеон» сел, — сказала она. — Двухъярусный.
— А он говорит: «Зато теперь одноярусный!» — подхватила тётя Тамара.
И свекровь засмеялась. Сначала тихо, потом в голос, утирая глаза салфеткой. Валентин Сергеевич смотрел на неё с заметным облегчением.
А по телевизору уже били куранты. Слава в «Хозяюшке» стоял с бутылкой, которую выудил из пельменей, и пытался её открыть. Пробка выстрелила на втором ударе, ушла в потолок, отскочила и шлёпнулась прямо в салатницу, в остатки оливье.
— Попал! — закричал дядя Боря, вылезая из-под стола. — Слава, попал! Это к счастью!
— Это к чему вообще? — растерянно спросил Слава, пока пена текла ему на подсолнухи.
— А к тому, сынок, — неожиданно сказала Галина Петровна, вытирая глаза, — что рецепт у этого салата теперь точно не мой.
Надя смеялась вместе со всеми. Смеялась, как, наверное, не смеялась с тех соревнований под Кинешмой, когда их команда заблудилась в трёх соснах в двухстах метрах от финиша и выбежала к пионерлагерю. Она сидела на стуле со спинкой, с бокалом в руке, и на двенадцатом ударе поняла, что загадывать ей сегодня ничего не нужно.
В половине второго Слава мыл посуду. Сам. Надя заглянула на кухню и увидела, что хрустальную салатницу он трёт жёсткой стороной губки.
— Слав, хрусталь жёсткой стороной не моют. Сода и мягкая сторона.
— А, — он перевернул губку. — Надь… Слушай. Ты правда сто тридцать восемь килограммов насчитала?
— Правда. Тетрадку показать?
— Не надо, — он помолчал. — Я верю. Я просто правда думал, что это мамин рецепт. Она же всегда так говорила.
— Я знаю, что ты так думал.
— А овальное блюдо где? Чтобы в следующий раз знать.
— Второй шкаф слева, нижняя полка, за кастрюлей для варенья.
Он кивнул так, как кивают, когда запоминают номер аварийной службы. Потом спросил:
— А фартук мне идёт?
— Очень идёт, — серьёзно сказала Надя. — Носи.
Из комнаты донёсся баян. Дядя Боря всё-таки его расчехлил, впервые с девяносто восьмого года, и неумело, но очень старательно выводил «Ой, мороз, мороз». Подпевали тётя Тамара и, неожиданно, Валентин Сергеевич, хорошим, поставленным баритоном. Лиза снимала всё на телефон. Галина Петровна сидела на диване и тоже, кажется, подпевала, а может, просто шевелила губами.
Надя вернулась в комнату и села на свой стул. Никто не сказал ей: «Надя, принеси». Было даже непривычно, руки сами искали, что бы подать. Она положила их на колени и так и оставила.
В четвёртом часу, уже в прихожей, когда все одевались, Галина Петровна долго возилась с сапогами. Потом выпрямилась, взяла салатницу в полотенце, подержала её и вдруг протянула Наде.
— Пусть у вас стоит, — сказала она, не глядя в глаза. — Что я её туда-сюда таскаю, тяжёлая. И это… Напиши мне потом, сколько там антоновки класть. Валентину Сергеевичу понравилось.
— Одно яблоко на килограмм, Галина Петровна. Я вам в тетрадке отмечу.
— Вот и отметь, — свекровь застегнула дублёнку на все пуговицы. — Лаборантка.
Только сказала она это уже совсем по-другому. Почти с уважением.
Дверь закрылась. Слава в фартуке стоял в коридоре с мусорным пакетом, Надя держала хрустальную салатницу. Внизу, в тёмном морозном дворе, гудело такси, и тётя Тамара опять рассказывала кому-то про «Наполеон» в лифте, и все снова хохотали.
— Надь, — сказал Слава. — А на следующий Новый год давай вместе? Ну, готовить. Покажешь, как щуку резать.
— Поперёк, — сказала Надя.
— Поперёк, — повторил он. — Я запомню.
Она посмотрела на мужа, на розовые подсолнухи, на клюкву, так и лежавшую в ведёрке с пельменями, и снова засмеялась, тихо, для себя.
Племяннику одобрили ипотеку, а первый взнос решили одобрить у меня